Желание

Спокойствие и тишина кабинета резко контрастировали с яростью его хозяина. Амен кипел от злости. На себя, Эву, исполнительного подчинённого, который приволок проклятую маску. Глухая досада, что не сам обнаружил её, кошкой скреблась в груди. Найди он первее, не позволил никому узнать. Спрятал бы Эву подальше от столицы, сберёг, не допустил поимки. Теперь же он вынужден наблюдать страдания той, кого обещал оградить от целого мира. Она обманула его. Нет. Он сам был рад обманываться. Убеждал, уговаривал собственный внутренний голос оставить размышления о связи Эвтиды с шезму, давил, кромсал, уничтожал зачатки подозрений. Кто же знал, что подтвердить собственные догадки окажется так больно? Душа Амена металась, страдала от того, как вынужден поступить с девушкой… Его возлюбленной. Полюбил черномага. Одну из тех, кого так неистово ненавидел. В исступлении эпистат перевернул с силой стол, отшвырнув от себя. Тот грохнул о стену деревянной крышкой, какие-то бумаги беспорядочно рассыпались по полу… Этого оказалось недостаточно. Мысли не слушались, скакали, перемешивая образы в голове. Эвтида, тянущаяся тонкими руками к его лицу. Блеск глаз, тонкий аромат масел, исходящий от её кожи. Нежная, робкая улыбка… Эти же руки, покрытые ссадинами и пылью. Потухший взор ореховых радужек, опустившиеся уголки губ, словно силящихся взмолить о пощаде... Они так и остались неподвижными. Амен сжал раненную ладонь, желая причинить себе больше боли, отрезвить, заставить думать верно, как должно эпистату. Впечатал кулак другой руки в стену: раз, другой, четвёртый… Кровь окрасила некрасивые трещины, просачиваясь в них, повторяя ломаный рисунок. Боль совсем не отрезвляла. Да и не могло уже ничто причинить больше страданий его сердцу, чем мысль о Эве, оставшейся там, в камере. Искалеченная, избитая его подчинёнными, что она теперь думала о нём? Каким видела? Беспощадным охотником, дорвавшимся до очередной добычи? Жестокосердным предателем, растоптавшим доверенные ему трепетные чувства? Амен закрыл лицо руками, застывая так на пару минут. Стоял, неподвижный, измученный размышлениями. Внутри всё горело, билось в агонии, стенало. Он хотел бы быть последним человеком на свете, который причинит ей боль. Нет. Не должен, не хотел вовсе появиться в этом списке. Пальцы зарылись в белоснежные волосы, окрашивая те в красный. Эпистат уставился в стену перед собой, отчаянно разглядывая трещины, верно силился найти там ответы. «Как я могу… Как могу забрать её жизнь? Доверчивая, не глядя на природу своих способностей всё равно была рядом. Знала каким могу стать, но осталась. Сердце отдала, душу, тело… Надеялась остановит? Неужели лишь хитрость, на деле и не было тех чувств?.. Вздор. Нелепица. Не было в её прикосновениях ни хитрости, ни расчёта. Не смотрят так, когда обмануть думают...» Голубые глаза Амена распахнулись шире. Он понял. Осознал — у Эвы никогда не было намерения предать. Даже в те разы, когда уходила от ответа, смотрела виновато, отчаянно. Едва заметно поджимала губы, будто пытаясь сдержать рвущийся наружу поток правды. Вздыхала досадливо, отводя блеснувший печалью взгляд. Мучилась ли она так же тогда, как он сейчас? Сомневалась ли, колеблясь признаться ему, самой себе в чувствах? Вероятно, опасная природа способностей не раз толкала Эву к пропасти, заставляя балансировать между любовью к охотнику и родом собственной деятельности. Наверняка когда он подбирался особенно близко к её сути сомнения становились громче. Но она осталась. Выбрала ринуться в пропасть чувств, даже если погибнет от его рук. Он сорвался с места, вихрем проносясь по коридорам, едва не бежал к месту её заключения. Вот показалась тяжёлая дверь и Амен замедлил шаг, остановился. «Мы поговорим, я что-нибудь придумаю. Должен придумать. Не могу, не в силах омыть руки её кровью. Увезу подальше от столицы, от Фараона и его приказа, от охотников и своего долга. Спрячу ближе к границе, на окраине, где никто и не слышал о заразе и шезму.» Полный решимости, мужчина толкнул створки. Едва сделал шаг в камеру и замер. Совершенно невозможная, немыслимая картина предстала перед его глазами. Нет, это кошмар, мираж, он бредит… Эва лежала с луже крови, неподвижная, закрыла глаза. Кто это сделал? Пол слишком холоден, Эва простудится, если продолжит так спать. Нужно разбудить… Замёрзла, наверняка замёрзла… Или он? Почему вдруг стало так ужасно холодно? Сердце кажется совсем перестало биться. Не в силах совершить ни единого шага Амен стоял поражённый, обездвиженный, оглушённый тем, что видит. Таким его и увидела Эва, её Ка, которую звал за собой Анубис. — «Пришло время, дарующая жизнь. Тебе пора» – мягкий, его голос всё же имел необыкновенную силу. — «Я не могу уйти отсюда, господин. Это камера, а я здесь – пленница, разве не видишь оков на моих запястьях?» – ответила, переводя взгляд на его лицо. Словно в доказательство подняла руки, желая показать удерживающие её цепи. Но так и застыла, глядя на собственные запястья. Она была свободна. Ссадины исчезли, перелом не болел, оба глаза теперь ясно видели. Эвтида взглянула древнему как мир богу в глаза, цепенея. В памяти вспыхнули знакомые лица. Реймсс, Дия, Реммао. Её друзья и учитель. Кажется это было так давно, когда они в последний раз виделись? Уже и не вспомнить. Реммао, кажется, пытался её убить. Дию казнили. А Реймсс… Эва не знала где он теперь. Картинка меняется: она в ужасе плачет. Маленькая, испуганная, ей хочется убежать. Эвтида давно вытравила из собственного сознания жуткое лицо своего мучителя. Не хотела, чтобы его образ имел власть над её разумом. Исман… В тот день, у реки, она отставила часть своей души. Он был ей другом, братом. Самым близким человеком на всём свете. Без него было слишком тоскливо. Как бывает без очень дорогого сердцу человека. Амен. Человек, которому доверила остатки искалеченного сердца. В последний раз он смотрел на неё, словно незнакомец. Словно никогда между ними не случалось глубоких, нежных чувств. Подбородок Эвы задрожал, горячие слёзы покатились из полных тоски глаз. Она обернулась, останавливаясь на миг на собственном теле в руках склонившегося мужчины. Кажется в какое-то мгновение они встретились взглядом. Горечь его льдистого взора разбила уже и без того не бьющееся сердце. — «Время вышло, Эвтида. Идём.» – напомнил о себе тихий голос. Амен не мог видеть её, но Эва опустила веки, не в силах больше смотреть на его лицо. Она вложила свою руку в протянутую Анубисом, смирившаяся с собственой гибелью. В конце концов сама решила закончить всё так. Это был выбор во имя того, кто должен был забрать её жизнь. Во имя её любви. Двери в Дуат распахнулись, хлынул свет. Яркий, он ослепил на мгновение, заставив прикрыть глаза. Впереди предстоял долгий и опасный путь. Эвтида была готова. Мужчина сидел, словно в беспамятстве прижимая мёртвое тело к себе. Пытался отогреть, надеялся что сейчас Эва вздрогнет, проснётся, взглянет парой ореховых глаз и лицо её озарится нежной улыбкой, какой она одаривала его ещё вчера. Не просыпалась. Что же такого ей могло сниться? Светлые одежды эпистата пропитались кровью, но он казалось совсем не замечал этого. Гладил спутанные волосы, заглядывал в ставшее спокойным, практически умиротворённым лицо, раскачивался из стороны в сторону, словно пытаясь успокоить, утешить. — Эвтида… Эва… – шептал, будто боялся потревожить её покой, – Будь со мной, прошу. Не оставляй, останься. Ты обещала. Помнишь? Амен застыл, сильнее обнимая ставшую совсем холодной девушку. Прикрыл глаза, силясь расслышать удары её сердца. Вот же, услышал!.. Нет. Обезумевший от горя, едва не принял собственный бешеный стук за звук из остывшей груди. Сознание, издеваясь, подбросило воспоминание. Тепло рук, ласкающих его лицо. Мягкое, робкое прикосновение губ. « Твоей стать желаю.» Мог ли представить, что желание это погубит Эву так скоро? Он загубил. Причина её гибели, палач. «Буду твоей, рядом. Всегда, – шептала торопливо, сбивчиво, – только не оставь меня.» — Ты обещала… Амен распахнул глаза, в ужасе уставившись в потолок. Холодный пот влажными каплями осел на лице росой. Лучи рассветного солнца струились из окна, мягкой вуалью окутывая комнату. Пробуждение было тревожным. Сердце взяло бешеный темп, яростно стучась о рёбра. Боль снова растеклась в груди, ноющая, саднящая. Мужчина тяжело вздохнул. Неужели потерял сознание прямо в камере? Он повернул голову и, не веря собственным глазам – замер. Ласковое утреннее солнце обнимало обнажённые плечи Эвы, осторожным прикосновением гладило щёку, целовало веки. Она лежала рядом, красивая, словно мираж. Мягкие локоны тёмных волос обрамляли загорелое лицо, несколько непослушных прядок щекотали нос. Пух ресниц скрывал ореховые глаза, оставляя тени на щеках. Безмятежное выражение лица её внезапно омрачилось хмуростью бровей. Дыхание стало сбитым, прерывистым. Пальцы, до того спокойно лежащие на подушке, сжались, комкая ткань. Прочертив влажную дорожку, пересекая переносицу скатилась слеза. Амен напрягся. — Эва, – позвал осторожно. Рука сама потянулась к её лицу, оглаживая, пытаясь унять тревогу. Волнение захватило мужчину: что могло случиться? Почему она плачет? Девушка открыла глаза, полные слёз и боли. Тихие всхлипы сорвались с уст Эвтиды, она задрожала. — Тише, хорошая, тише. Эпистат заключил рыдающую девушку в объятия, гладя по волосам, плечам, спине. Он и сам едва отошёл от кошмара, явившего все его страхи. Пытался осознать, здесь ли реальность или он сошёл с ума. Свихнулся там, в камере, с холодным телом на руках, а теперь его настиг горячечный бред. Если так – он хочет остаться в этом бреду навечно. Сжимать Эвтиду в объятиях, шептать что-нибудь утешающее, о том как нужна, как необходима стала. О том, что никто во всём свете не сможет быть вместо неё. Что не позволит никому обидеть, и сам обиды причинить не посмеет. Только бы была, жила… Желал любить. Нежно, страстно, бесконечно. Отдавать себя полностью, без остатка. Любить её, никого больше... Эве страшно. Так страшно, что она желает забиться в самый тёмный угол, зажать уши руками, закрыть глаза, спрятаться. Ночное видение, этот ужасный, чудовищный сон лёг на плечи ненавистным, гадким чувством. Он лип к коже, желая въесться, забиться в поры, просочиться внутрь и поселиться там навсегда. Холод камеры, ледяной, безразличный взгляд. Девушка стремительно подняла голову, поймала лицо Амена руками, желая убедиться, развеять страх. Он смотрел внимательно, обеспокоенно скользя светлыми глазами по её лицу. Брови сведены на переносице, губы тревожно поджаты. — Мне приснился кошмар, – тихим шёпотом начала она, отпуская его и садясь на кровати. Амен сосредоточенно слушал, всё больше хмурясь от её слов. Задавал уточняющие вопросы, мрачнел, когда она описывала допрос и заточение. Эвтида всё говорила и говорила, будто внутренний запор сорвался, ломаясь, не давая остановить торопливый бег речи. Мужчина не перебивал, лишь крепче сжимал в руках дрожащие ладони. Когда голос её затих, мягко потянул ближе к себе, прижимая к сильной груди. Эва почувствовала, как болезненно, тяжело стучит его сердце. Подвинулась, забираясь к нему на колени. Уронила голову на плечо, закрыла глаза. Сколько они просидели так? Наверное долго. Амен молчал, перебирая пальцами её тёмные волосы, прижимался губами к макушке, исступлённо вдыхая запах. Заговорил не скоро, едва собравшись с мыслями после рассказа Эвы. — Я тоже видел этот сон. Она отстранилась, заглядывая в льдистые глаза. Разве так бывает? Один кошмар на двоих… Эвтида точно не пользовалась своими спобосностями. Это не укладывалось в голове. — Видел? – недоверчивое. — Да, Неферут, – мягко произнёс он, гладя её щеку. Амен не знал, отчего им привиделся один и тот же сон. Не ведал и того, может ли подобное сотворить колдовство. Но одно знал точно — он не допустит, чтобы этот сон претворился в жизнь. Никогда.