Желание

Ласковое утреннее солнце обняло обнажённые плечи Эвы, осторожным прикосновением погладило щёку, поцеловало веки. Девушка открыла глаза, сонно жмурясь от щекотливых лучей. Пробуждение вышло спокойным. Безмятежность раннего утра обещала размеренный день. Всё ещё в полудрёме Эвтида нашла Амена сидящим на кровати. Обращённый к ней спиной он не заметил, что девушка проснулась. Это позволило беззастенчиво разглядывать. Взгляд скользнул по светлому затылку, широким плечам. Необыкновенная белизна кожи в сочетании с рассветными лучами солнца сделали эпистата практически сияющим в полутьме комнаты. Эва невольно залюбовалась им, сама не замечая, как уголки собственных губ обозначили улыбку. Она поднялась, садясь на кровати. Потянулась, желая коснуться его сияющего образа, почувствовать тепло холодной на вид кожи. Амен обернулся, чувствуя движение. Приоткрыл губы, словно бы что-то сказать. Но, безмолвный, замер. Замерла и она. Взгляд, скользнувший случайно к его руке наткнулся на маску. Сердце Эвтиды пропустило удар. Кажется, она перестала дышать. Чернота знакомой формы уродливой кляксой обезобразила белизну простыней. Неуместная, её не должно быть здесь. Воздух непослушной, скомканной массой встал в груди. Она подняла взгляд. Растерянная, страшащаяся издать хоть звук. Казалось начни она говорить — рассыплется, словно песчаная фигурка в эпицентре жестокой пустынной бури. Его взгляд стал этой бурей. Профиль ожесточился, сделался суровым, даже свирепым. Нет, то не жестокость была – боль. Глаза его, две холодные льдинки теперь не смотрели с прежней нежностью. На дне тёмных зрачков виднелись осколки разбитого предательством сердца. Медленно, мучительно медленно он отвернулся от неё, встал. В молчании, таком беспощадном, терзающем само существо, ушёл. А она осталась. Испуганная, виноватая. Шезму знала — рано ли, поздно, – ему удастся выяснить. Но знание это не сделало её сердце крепче. Эвтида вцепилась побелевшими от напряжения пальцами в покрывало. Мысли метались обезумевшими птицами. Всё кончено. Для неё. Для них двоих. Страшное, это осознание вонзилось в самую её душу острым клинком - жестоко кромсая, руша всё, что было построено трепетными чувствами. Сколько она просидела в иступлённом, холодящем всё существо отчаянии ей было не ведомо. Обняв колени Эва уткнулась в них лбом. Сидела так, изредка покачиваясь из стороны в сторону. Ворох собственных мыслей шумел в голове, не давая возможности успокоиться. «Откуда она здесь? Кто нашёл, принёс? Реммао? Нет, зачем бы ему. Не подставится, под носом у охотника – слишком смелый шаг. Тогда кто же? Неужто Реймсс? Глупость, он бы не стал, мы ведь друзья. Не мог, точно не мог...» В беспокойных размышлениях незаметно текли часы. Временами она порывалась вскочить, вырваться из ставшей душной комнаты, догнать, объяснить! Но останавливалась. Не поверит. Обещала не лгать ему, но солгала. Предала, раскрошила казавшееся нерушимым, но оказавшееся столь хрупким сердце. Он не простит её, не простит себя и она. Шезму не пыталась скрыться. Зачем? Эпистат выследит, найдёт где угодно. Да и не было теперь в этом смысла. Ни в чём уже не было. Вероятно Эве и не хотелось бежать. Она ждала своего наказания, его суда. Это будет верно. Заслужила. Своим обманом, увёртками, недомолвками. Это будет правильно, правильно… Чёрная маска привычно легла в руки. Теперь её холод не вызывал нетерпения, предвкушения единения с Ка, как в первый заказ онейромантии. Казалось липкая чернота пачкала, уродовала тонкие пальцы. Пустые глазницы с укором смотрели на Эву. Какова была её природа? Отвратительная, гадкая в самой своей сути? Не поэтому ли Амен так яростно уничтожал шезму, остервенело выслеживал? В гневе она замахнулась, с силой разбивая маску о пол. Тонко звякнув, осколки разлетелись в разные стороны. В дюжине мелких кусков Эвтида видела своё тусклое отражение. Словно издеваясь над ней, демонстрировали: «Смотри, вот твоя природа, твоё чёрное нутро». Время текло отдельно от жестоких, терзающих мыслей девушки. Когда дверь отворилась, являя на пороге Тизиана, она не подняла головы. Не приветствуя тот произнёс: — Следуй за мной. Дорога до камеры ей совершенно не запомнилась. Она вообще мало что помнила из происходящего. Пыльные ступени, скрип открывающейся двери, холод пола её темницы. Ожидание. Амен приходил. Стоял, безмолвной фигурой возвышаясь у выхода. Лишь смотрел, как Эву допрашивают. Она созналась, но кажется этого было мало. Не смогла ответить на вопросы, ответы на которые и сама не знала. Тех, кто допрашивал это не устроило. Тяжёлые удары совсем не отпечатались в памяти. Капала кровь, болело сломанное запястье, мешал обзору поплывший от отёка правый глаз. Но мыслями она всё ещё была в той комнате. Солнечный свет, струящийся по его белоснежным волосам и полный невысказанной боли, глухой ярости взгляд. Это причиняло большие страданий, чем жестокие пытки дознавателей. Всё закончилось быстро. Или ей только так казалось? Он ушёл. Ушли её мучители. В тишине темницы мысли Эвы казались невыносимо громкими: «Что теперь? Пытки, признание. Казнь. Он — эпистат, таков его долг. Эти нежные ещё вчера руки теперь сомкнутся на моей шее уже без ласки. Сделает что должно. Будет ли жалеть?» Эва усмехнулась, в конце-концов всё было известно с самого начала. Собственная смерть казалась ей закономерностью. Единственное чего желала — пусть он не станет тосковать о ней. Не упрекает себя за решение, которое должен был принять по воле долга. Не вспоминает, воскрешая в памяти тёплые образы, не мучает сердце и разум. «Я себе лгу. Даже больше, чем ему. Мне хочется, чтобы он помнил обо мне. О всём том, что случилось в каждую нашу встречу. Помнил о сердце, что вручила без тени сомнений. О прикосновениях, словах любви, тепле объятий. Хочу чтобы помнил...» Слёзы крупными каплями чертили влажные дорожки на изувеченном лице. Наверное она долго лежала на жёстком полу камеры дрожа и всхлипывая, теперь уже трудно сказать. Белая, напоминающая утренний образ Амена, луна участливо заглянула в зарешёченное окно. Потянулась прохладными лучами, укрыла пол камеры невесомой простынёй. Эвтида поднялась, села, едва дыша от боли. Взглянула на дверь — та была равнодушно закрыта. Где он сейчас? Оставил, бросил в одиночестве холодных стен. Неужели и он ей лгал? Не отдал ей своё сердце, вручил фальшивку? Нет, она и не была достойна настоящего. Жестокие – мысли заставляли усомниться в том чувстве, что он ей высказал. Сердце, измученное собственным сознанием, болезненно сжималось, ныло в беспомощности. Оно стремилось, рвалось к Амену, этому тёплому, но такому жестокому теперь к ней мужчине. В безразличии тёмной ночи Эва плакала. Жутко, словно раненный зверь выла. Она и была этим зверем. Клетка захлопнулась, бежать некуда. Сама зашла внутрь, сама протянула руки — можешь сковать, не убегу. Нет, Эвтида не жалела об этом решении. Не страшна ей была и казнь. Ужас поглощал лишь оттого, какую невыносимую, мучительную боль принесла Амену. Его уязвимое, раненное сердце страдало от предательства. И в этом была виновна она. Чувства, уязвлённые собственными размышлениями заставили подумать иначе. Внутренний голос издевательски шипел: «А он? Разве не причинил мне боль? Вручила ему душу, всю себя — возьми, тебе отдана только. И что же? Нельзя было по-иному? Заточил, псов своих спустил допрашивать. Смешная, жалкая, лежала у его ног, словно потрёпанная кукла. Наигрался и выбросил. Никак надоела высокому господину?» Вспыхнувший на миг гнев потух, так и не разгоревшись. Эва тряхнула головой, отгоняя предательские мысли. Ненавидеть Амена не получалось. Злоба на него не умещалась в её сердце, где уже заняла место любовь. Голос в голове замолк, оставляя только глухую печаль. Эвтида бездумно опустила взгляд на собственные руки. В порезах и крови, они были такими в последний раз разве что в глубоком детстве. Далекие, воспоминания о нём теперь были едва ли не дальше, чем о вчерашнем дне. Он теперь казался лишь сном. Туманный от слёз, блуждающий из угла в угол, её взор уловил блеск в темноте камеры. Потянувшись, подпозла ближе, нащупывая острый край. Осколок. Ладонь непроизвольно сжалась, тонкие края добавили ещё один порез к десятку других на нежной ладони. Блик отразил лицо, утратившее прежний цветущий вид. «Не хочу ему мук совести. Не желаю стать ещё одним кошмаром. И гибнуть от его рук, что так обнимали. Я сама…» Возникнувшая внезапно мысль казалась верной. Она улыбнулась. Спокойно, почти умиротворённо закрыла глаза, подставляя лицо лунному свету. Страха не было. Тишина, занявшая место пожара чувств, казалась родной. Словно так и было с самого начала. Словно так и должно быть. Холодный свет на мгновение померк. Кажется тень мелькнула у окна темницы? Или это только её воображение? Воспалённое, надломленное собственной виной – нарисовало образ нежданного гостя. Будто чтобы разбавить одиночество тягостного заточения, хмурых мыслей. Эва повернула голову к окну, разглядывая бледный круг в россыпи сверкающих звёзд на тёмном небе. Луна неподвижно глядела сверху, едва заметно мерцала, утешая, словно верная подруга. Или это тоже ей лишь казалось… Уже было трудно отличить правду от вымысла. Прикрыв глаза, Эвтида вспомнила его взгляд. Глаза цвета рассветного неба. Они смотрели на неё безучастно, нечитаемая эмоция застыла на светлом лице. Скованная ужасом, пыталась уловить в его выражении хотя бы крупицу прежнего тепла. Если бы она знала… Амен едва контролировал себя. Испуганная, со взглядом полным отчаяния и мольбы. Сильная рука сжала клинок за спиной. Физическая боль с трудом заглушала душевную. Видеть Эву такой было невыносимо. Её красивое, нежное тело теперь пестрело уродливыми кляксами кровоподтёков. Кожу расчертили страшные полосы кровоточащих ран. Волосы, прежде лежащие мягким облаком на плечах, спутались, потеряли блеск. Глядя на неё он не смел вдохнуть. Эта маленькая, хрупкая девушка не должна была оказаться здесь, в холоде серых стен, которые видели слишком много крови и страданий. Шезму. Он до последнего надеялся, что ошибается в своих подозрениях. Гнал мысли прочь, не хотел верить. Слишком полюбилась. Ворвалась в его давно скупое на чувства сердце, разожгла пламя, заставляя его биться во стократ сильнее. Казалось так не бывает. Не может быть, не с ним. Его Неферут. Такая юная, нежная, прекрасная, сейчас она не была похожа сама на себя. Желание прогнать проклятых псов, забрать её, защитить от всех бед было тем сильнее, пока не мог оторвать глаз от неё. Амен сжал челюсти, принимая ещё более суровый вид. Он не смел. Черномаг, шезму — теперь она стала его жертвой. Эпистат выслеживал, отлавливал и убивал подобных ей... Нет! Они не были похожи. Он желал, чтобы Эва просила отпустить. Чтобы пыталась оправдаться, доказать — это всё ошибка! Чтобы бежала – далеко, ещё дальше, где он её не найдёт, где не нашёл бы никто. Чтобы была, чтобы жила… «Обманывал себя, чутьё не подвело. Мне было известно. Теперь смею думать о её спасении? Исфет, я жалок...» Голова кружилась. От мыслей или недостатка воздуха? Амен медленно вдохнул. Прикрыл глаза, приказывая собраться. Держать себя в руках оказалось на порядок сложнее, чем он думал. Пряча руки и клинок в складках одежды развернулся, выходя из камеры. Он принял решение, колебаться теперь было преступно. Эва подняла веки, задумчиво провела ладонью по острой грани стекла. Перед глазами стоял тот вечер, когда она отдалась своему возлюбленному – необыкновенному, совершенно невозможному мужчине. Нежность его губ, ласка широких ладоней, горячность тела, страсть редких слов. «Не плачь обо мне, душа моя, мой дорогой господин. Не стану кровью на руках твоих. Я этого не допущу, не позволю...» Тонкие пальцы крепче сжались вокруг её смертельного орудия. Ещё один образ непрошеным гостем мелькнул в голове. Холод взгляда в камере, тяжёлое, давящее на плечи молчание, повисшее в воздухе осуждение. Выражение этих глаз причиняло боль в разы сильнее ударов. Противоречивые, эти воспоминания сделали её решительнее. Эва любила его. Осознание этой простой истины не поразило, как могло когда-то. Даже заточение и жестокость наказания были не способны перечеркнуть сильное, такое невероятно сильное чувство. Взмах! Остриё сопротивляясь вошло под ребро, разрывая кожу, проникая внутрь, раня неподатливую плоть. Из лёгких вышибло воздух, горло наполнилось вязкой кровью. Эва закашлялась, согнувшись от ошеломляющей боли. Губы окрасились красным, горячая жидкость хлынула изо рта, пачкая подбородок. Теперь всё закончилось. Не будет казни, она сама себя казнила. Предательство, караемое смертью. Амен не станет её палачом. Вина, лежащая тяжким грузом была и без того слишком велика, чтобы добавить к этому ещё и смерть. Скоро настанет страшный суд, и чаша весов склонится не в её пользу. Она точно это знала. Она знала... Это знание не пугало Эвтиду. Теперь уже нечего бояться...