Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      Худо ли бедно, но я дожила до пятнадцати лет. Моя мать к тому времени сошлась со своим двоюродным дядькой, который к пятидесяти успел трижды овдоветь. Мне, маме, и бабушке ничего не оставалось как принять предложение дядьки о переезде на его ферму в северном Йоркшире. Мы продали все что имели и отдали соседям в уплату долгов, в которых оказались по уши.       Встретили нас благосклонно. Генри держал крепкое хозяйство, но в доме его не хватало “женской руки”. Взрослые сыновья Генри разделили большую часть его надела, отстроили свои дома, завели семьи и погрузились в свои заботы. Отца навещали разве что по праздникам.       В целом мы зажили на ферме относительно сыто и спокойно, хотя с моей точки зрения - скучно. Кроме ярмарки и религиозных праздников в поселке других развлечений не было. Грубых весельчаков-нормандцев здешние совсем не привечали, а в лесу охотились граф и его рыцари. Крестьянам запрещалось ходить туда без специального разрешения шерифа. За срубленное дерево смерду могли отрубить руку, а за сбор ягод или валежника вне сезона влепить огромный штраф.              По мере приближения моего совершеннолетия предприимчивый отчим заимел на меня виды. На ферму стали наведываться сваты и придирчиво наблюдали за моей работой по хозяйству. Было ужасно любопытно знать, что обо мне думают соседи, и я извела мать своими расспросами о потенциальном женихе, о том, понравилась ли я его родителям. Мать вежливо объяснила, что отчим прижимист и неуступчив в вопросе о приданом. От того и отвергали мою партию. Но я чувствовала что она недоговаривает. С каждым новым сватовством лицо матери мрачнело. Я догадывалась, что ей просто тяжело отпустить меня от себя. Я оставалась единственным ее ребенком, утешением на старость лет. Ее страшило, что когда я выйду замуж, а бабушка Сесилия отойдет в мир иной от старости, она останется одна, с нелюбимым мужем, в чужой по сути семье, в доме, где ей ничего не принадлежит. Конечно, тогда я этого не понимала, будучи эгоистичным подростком.              В шестнадцать я переболела оспой, и выжила благодаря молитвам матери и бабкиным снадобьям. Болезнь оставила на моем некогда симпатичном лице уродливые шрамы и пятна. Вопрос замужества отпал сам собой. Отчим поворчал и задумывался как от меня избавиться, но непременно с выгодой для себя. А до той поры решил загрузить меня работой, да такой, чтобы я никому глаза не мозолила своим лицом.       И вот, вставая засветло, я шла на скотный двор, доить коров, чистить клетушки, замачивать отруби, затем выгоняла скотину на пастбище, а после полудня выходила в поле собирать сорняки да полоть грядки. Потом приходила домой помогать матери с уборкой, стиркой и стряпней. К вечеру я должна была возвратить всю домашнюю живность на двор, покормить оную, и если не было других заданий, у меня оставалось свободное время до полуночи. Спать в доме ложились рано.       Меня отселили в ветхую пристройку с оконцем с видом на скотный двор. На улицу без особой надобности выходить мне не дозволялось. Не скажу, что сильно уставала физически или чуралась работы, но меня выматывали похожие друг на друга будни. Я с завистью глядела на замужних дам, прихорашивавшихся по воскресеньям для церкви. Иногда наблюдала как на другом берегу реки купаются “странницы” - монахини из странствующих орденов. Мне казались они даже более свободными и счастливыми нежели замужние.              Так я «засиделась в девках» до двадцати лет, пока не стала замечать за собой некоторые изменения. Оспины чудным образом начали потихоньку исчезать с моего лица, огрубевшая кожа рук на утро становилась мягкой и гладкой. То же самое происходило и с ногами. Из-за плохонькой обуви я страдала от мозолей и часто ходила босиком, отчего подошвы и пятки огрубели настолько что я перестала испытывать дискомфорт при ходьбе. Но с каждым рассветом я с удивлением обнаруживала, что они у меня как у младенца. Радость омрачалась тем, что к вечеру я вновь ощущала забытую тяжесть в ногах и нытье “мозолей”. И так раз за разом.       Я никому об этом не рассказывала наверное потому, что меня в доме словно перестали замечать. Бабушка Сесилия решила, что исчезновение оспин - заслуга ее и Господа. Что ж, к ее чести, лишь у нее я могла искать ласки и утешения. Бабушка и правда пыталась меня вылечить своими отварами и припарками.       А однажды у меня за неделю выпали все зубы. Я боялась лишний раз ворочать языком во рту, не говоря уж о том, чтобы погрызть сухарь или яблочко. На место каждого, выпавшего с корнем зуба, прорезывался новый. Это был неприятный и болезненный процесс, и я стала понимать каково приходится младенцам. Но самое удивительное, что обновленные зубы были белые, крепкие, ровные, и, что важное, с той поры не болели. Ни разу. Вообще.       Видит Бог, я не связывала эти маленькие чудеса с той роковой встречей в лесу, но чувствовала во всем этом происки дьявола, а посему старалась лишний раз скрывать свое преображение.       По-настоящему запаниковала когда у меня прекратились месячные. О всяких “чудесах” я на время забыла, потому что мне требовалась помощь иного рода.       Важное отступление - в те давние времена изнасилования крестьянок не считалось, скажем, чем-то из ряда вон выходящим. Конечно, обществом сие порицалось, были законы и суды, но наказания оказывались несопоставимы содеянному. Часто обвиняемые платили компенсацию родителям жертвы и на этом все заканчивалось. Нередко случалось и такое, что обвиняли самих жертв в “непристойном поведении и соблазнении”. В подобных случаях наказывали уже отлучением от церкви, изгнанием из общины или чем-то похуже.       Так вот сей участи не избежала и я. Теперь, когда мое лицо снова стало гладким и симпатичным, я периодически подвергалась приставаниям мужчин из соседних сел, сальным шуточкам заезжих приказчиков - людей шерифа.       Как то раз я не могла найти ягненка и по позднего вечера облазила все овраги в его поисках. Наконец услышав жалобное блеяние со стороны леса ринулась на звук. В сумерках я рассчитывала быстро проскользнуть через лесополосу незамеченной, выполнить свою миссию, и сразу домой. Ибо, как уже упоминала - лес был охотничьим владением графа, и ход туда смердам был воспрещен. Я допустила роковую ошибку.       Меня уже там поджидали трое. У одного из них был в руках мой ягненок. Никто разумеется мне не представился, но кроме челяди графа или охотников некому было хозяйничать в лесу. Меня раздели догола, привязали к дереву и надругались по очереди. Единственное, о чем я умоляла мучителей, чтобы они не забыли отвязать меня. Мне было невыносимо от мысли, что меня оставят умирать одну в лесу, от ночного холода, заживо поедаемую мошкарой. Я заверила их, что никому не расскажу, ибо сама виновата, что нарушила запрет. Слава Богу, мне поверили и отпустили.              О своей проблеме я поведала бабушке спустя неделю, потому что задержка месячных говорила только об одном. Нужно было во что бы то ни стало избежать позора. А у бабы Сесили имелся тайный опыт по части вытравливания “плодов прелюбодеяния и насилия”. Она осмотрела меня и страшно рассердившись, отходила веником.       «Ишь, выдумала чего! Я тебя сама сейчас «снасильничаю», дурёха такая! Чуть ведь грех снова на душу не взяла!»       Невероятно, но если верить бабке, моя девственная плева оказалась неповрежденной! Однако и месячные так и не начались, а с той поры и вовсе прекратились. Лишь тогда я осознала смысл фразы, мучительно застрявшей в моих снах и воспоминаниях:       «С того дня, когда твои кости перестанут расти и прекратится лунная кровь».              Да, после встречи с НЕЙ со мной и вокруг меня кое-что изменилось. Люди начали сторониться меня как-то по-особому, не так как раньше. Насмешки постепенно сменялись зловещим перешептыванием, недоверчивыми осторожными взглядами, и сплёвыванием через левое плечо, когда я проходила мимо. Но я переживала в основном за отчима Генри и за мать, с которыми односельчане тоже перестали здороваться и иметь общие дела. Хозяйство постепенно приходило в упадок. Мы беднели, а община помогала неохотно. Генри наконец-то нашел вескую причину избавиться от меня. Сваты обходили наш дом стороной, а парни перестали назначать мне свидания, хотя с такими белыми зубами и миловидным личиком я вполне могла потягаться с самыми красивыми девушками их соседних поселков.       Отчим отдал меня в батрачки своему старшему сыну - Оливеру, с которым у него не сложились отношения. Видимо таким образом тот решил ему насолить. Оливер получил самый больший кусок надела. Он был более предприимчив и хитер чем отец, и умудрился через “огораживание” присоединить к своей земле земли разоренных коттариев. Несомненно, не без помощи взяток. По большому счету потребности во мне не было. У Оливера имелось достаточно наемных работников, потому, прочитав сопроводительное письмо от отца, велел мне убираться восвояси. Я не хотела возвращаться туда, где мне давно были не рады. Не хотелось чтобы из за меня снова начались проблемы у мамы и бабушки. Я упала перед хозяином на колени и умоляла дать мне хоть какой-нибудь приют. Тот немного подумал и написал письмо своей овдовевшей кузине Гертруде. Она жила где-то на отшибе, под горой, одна, в нищете, с тремя малыми детьми. Ей требовалась помощница.              Я прожила там около двадцати лет. Для меня годы прошли почти незаметно и на внешности никак не отразились. Но осознание этого произошло гораздо позже. Я, Гертруда и ее дети вели отшельнический образ жизни. Единственные кто нас посещал были те самые странницы с нагорного монастыря. Они приносили вести с дальних мест, где жили наши родственники и передавали наши в устном послании. Грамоте учиться было некогда, да и учить некому. Образованный люд не селился в этой глуши. Странницы оставляли нам в дар какие-то свои ненужные вещи из одежды, свечные огрызки и прочий полезный в нищем хозяйстве хлам. Мы в благодарность кормили и чистили осликов и готовили сестрам еду в дорогу.       “У вас есть зеркало в доме?” - спросила однажды Гертруду одна молодая и очень красивая монахиня.       “Было одно, но в тот день, когда Господь призвал моего мужа, оно треснуло. У нас есть медный таз, принести?”              Мы с Гертрудой были темными безграмотными женщинами с религиозными предрассудками. Мы обе не замечали, что стареем. И по прошествии двадцати лет наш опыт и интеллект практически сравнялись. Я не старела физически, но будучи на одной волне с Гертрудой внутренне состарилась вместе с ней. Может дело в зеркале, может - в экономии на лучине, или в привычке Гертруды прятать глаза от собеседника, но она не заметила того, что выросшие дети выглядели как мои ровесники.       Что касается детей, то я многое о них узнала и поняла. В сущности в воспитании детей нет ничего сложного: главное - терпение, которого у меня не занимать. Повзрослевшие Виллем и Эвори по прежнему относились ко мне с должным пиететом, не взирая на очевидный факт. Это было моим первым серьезным открытием, позволившим впоследствии удачно скрывать свои необычные свойства. Дети эгоистичны по природе и хотят верить в то, что их родители (или любимые няньки - в моем случае) вечно молоды.              За то время умерли друг за другом моя бабушка (ей было 99 лет), мать - от чахотки. Гертруда захворала, денег на лечение у нас не было. Она исповедовалась страннице, передала ей свое завещание и отошла к Господу через месяц в возрасте шестидесяти восьми лет. По завещанию, земля досталась Виллему и Эвори, а все, что на ней построено сиречь нагромождения из гнилых досок и мелкая живность теперь было заслуженно мое. И на том спасибо.       Виллем и Эвори, к моему огорчению, заслушав душеприказчицу, начали искать покупателя на доставшийся им по завещанию надел. Они уверяли, что земля плохая, “уставшая”, ее нужно перепахать, засеять озимыми и оставить на год-два. Так что ее выгоднее продать, нежели та окончательно упадет в цене.       Что я могла поделать? Впрочем, мои воспитанники оказались еще худшими дельцами, чем земледельцами. Покупателя из-за жадности они так и не нашли. Перепахивать землю - нужны лошади, люди. А у нас в амбаре мышь повесилась. В итоге я уговорила отписать надел и имущество в пользу женского монастыря.       Но тут вмешалась община, доселе не принимавшая участия в нашей жизни, и предъявила права на землю. Начались суды, прискакала комиссия по межеванию, разломали все строения, конфисковали всех моих кур и гусей, а мне дали предписание явиться на суд. Оказывается, я ненадлежащим образом использовала собственное (!) имущество, привела его в запустение, тем самым нарушив закон. Адвокат на заседании сказал, что незамужняя бездетная женщина не способна распорядиться собственностью, и указал на то, что полуразрушенное хозяйство мне восстановить не по силам, будучи без крепкого мужского плеча. Надо признать, он был прав. Меня не готовили к этому. Участь моя с младенчества была предопределена: замужество и отъезд. Я многое умела по хозяйству, но понятия не имела как вести счета, платить подать, нанимать работников и многое другое.       По приговору суда мне грозил штраф, а по невозможности его выплатить - изгнание из общины. Я не стала дожидаться унизительнейшей процедуры и под покровом ночи собиралась уйти через лес, дальше в горы.       С собой у меня были пара топоров, самодельный арбалет для охоты на уток и куропаток. Арбалетик мы сделали с Виллемом и Эвори, когда им исполнилось по 12-14 соответственно. Я шла и шла неизведанными тропами, углубляясь в гущу леса, туда, где меня не смогли бы отыскать охотники. Двуногих «зверей» я боялась больше, чем диких четверолапых. Еще я могла быть разорванной собаками графа, могла стать временной наложницей межевого рыцаря. Но пока что мне не попадались люди в этой глуши. С одной стороны хорошо, с другой – не очень. На третьи сутки мне ужасно хотелось есть, а у меня не получалось развести костер. Запасенная еда закончилась, а с охотой мне не везло. Муки голода усиливались еще и осознанием того, что я не умру без пищи, а так и буду страдать. По ночам я пряталась в дупле дуба и дрожала от холода.              Глубокий лес испытывал на прочность мое бессмертие. В первый раз тогда я на собственной шкуре испытала то чувство, когда из тебя выгрызают куски мяса. На меня напала стая волков. Я вышла из этой схватки победителем огромной ценой. Вся поляна была усеяна волчьими трупами и обагрена кровью их и моей. Зажимая чудом уцелевшей левой рукой разорванное горло, я с содроганием наблюдала, как из правого обрубка прорастает новая кость, и как на нее наслаиваются мясо и кожа. В первый раз я прочувствовала, что такое настоящая боль.       После пережитого, мне казалось, что больше мне бояться нечего. Сырое волчье мясо было отвратительным на вкус и очень жестким. Но я должна была набить брюхо, чтобы восстановить силы и идти дальше. Я ободрала пару трупов и сшила себе теплые чуни и «шубу» на случай холода.       На шестые сутки моего путешествия лес стал редеть, и я вышла на небольшую тропинку. Она вывела меня из леса на небольшой пригорок, откуда вдали виднелись дома с соломенными крышами. Я спустилась вниз и постучала в первый дом на обочине.              - Откуда ты, и кто будешь? – раздался ворчливый голос за дверью.       Я соврала, назвав соседнюю деревню, находящейся в несколько миль от моей.       - И что тебя сюда привело? – отворив дверь, подозрительно оглядев меня с ног до головы, строго вопросила древняя старуха с гнилыми зубами.       - Я сбежала от отца, он хотел выдать меня замуж за местного пьяницу, дабы избавиться от меня.       - Ох, девки, девки, - лицо старухи смягчилось, и та сочувствующе покачала головой,- Тяжела долюшка наша бабья... Ну, ладно, чего уж там, заходи. Завтра решим, что с тобой делать.       После ужина она кинула мне ворох тряпья и указала на угол, за печкой:       - Спи здесь, места у меня мало.       Я с удовольствием растянулась на грязном тряпье и быстро заснула счастливым сном, убаюканная печным теплом и умиротворенная тем, что снова нахожусь в обществе людей.       Старуха разбудила меня на рассвете, со словами:       - Коли пойти тебе некуда, одному фермеру требуется прислужница. Будешь ухаживать за скотиной, и нянчиться с ребятишками. Их у него много. Жена евонная рожает каждый год, как крольчиха!       Я обрадовано закивала головой. Мне всего-то нужны были крыша над головой, горячая еда и спокойный сон.