Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      По меркам раннего средневековья фермер жил зажиточно. Он принадлежал к редкому сословию сокменов, кои обладали личной свободой, владели земельным наделом на праве собственности, могли практически без ограничения распоряжаться своим имуществом, включая отчуждение надела. Наняться к сокмену на работу считалось большой удачей, особенно для такой как я, голи перекатной, изгнанной даже из коттариев.       Община здешняя охватывала несколько деревень, приходов, часть лесных угодий под охоту и рыбную ловлю. Община отчуждала церковные земли, что для меня казалось дикостью, потому что в этой части Йоркшира не отменили старые законы времен завоевания Нортумбрии викингами.       Хозяин фермы был не молод, но крепок телом и умом. Хозяйка выглядела моложавой, но вряд ли здоровой. Частые роды испортили ее былую красоту. Она ревниво разглядывала меня, пока ее муж подробно расспрашивал, что я умею делать.              «Девка ты молодая, это хорошо, - сказал фермер, - Нужны крепкие ноги, бегать придется много. Поле видела? То-то же. По хозяйству будешь помогать, если попросят. Но главное - с детьми умеешь ладить? А то у меня их много, все разновозрастные, бойкие, не угонишься».       Я кивнула, не веря собственному счастью.              Начались мои трудовые будни. Я ухаживала за скотиной, пасла ее, чистила хлева, конюшню, принимала участие в заготовке сена. Потом возилась с хозяйскими детьми, ибо родная мать их уставала, она кормила грудью близнецов, и ей было не до остальных детей. Со старшими мы часто играли, то в прятки, то в догонялки. Дети были в меру избалованы, доставляли обычные хлопоты, но я не чувствовала от них раздражения или усталости. Наоборот, моего терпения и сил хватало на то, чтобы те спали без задних ног, утомившись от игр. Мои менее удачливые предшественницы плохо справлялись с этой миссией.       Младшие во мне души не чаяли, просили чтобы непременно я их кормила, расчесывала, купала, укладывала спать, рассказывая перед сном всякие страшные истории, те, что когда-то я слышала от бабушки Сесилии. Современным родителям может показаться возмутительным факт рассказывания малышам легенды о Беовульфе, Черной Аннис, сказки про ведьм и баньши, но как доказывала многовековая практика - сие укрепляло как ни странно пластичную детскую психику.              Наверно, никто кроме детей не заметил как промчались пятнадцать лет. Старших девочек давно повыдавали замуж, я их больше не видела. Младшие - кто умер, кто обзавелся своей семьей, отделившись. Самые бойкие мальчики отправились в столицу поступать на королевскую службу. Остались близнецы, подростки.        Жена фермера умерла от очередных родов. Последние годы они все были неудачными, или ее чрево настолько было изношено, что не перенесло этого испытания.       Старик весьма горевал по супруге. На меня пока не обращал внимания. Хотя среди односельчан поползли нехорошие слухи, что, дескать «домработница в тайном сожительстве с хозяином, ворожея, сгубившая законную жену, дабы занять ее место». Слухи подкреплялись тем, что за столько лет я ни капли не постарела. Вероятно, люди считали, что я «выпила» жизненную силу умершей.              Но как бы там ни было: близнецы оставались практически на мне. Потерявшие мать, они льнули ко мне словно котята. Старик, когда немного отошел от горя, подошел ко мне однажды и сказал:        «Дети так привыкли к тебе, Катарина. Я вдовец, а ты свободная. Мне плевать на людские пересуды. Будь моей женой. Я не прошу ни о чем. Я уже стар и мне не нужно твое тело. Но детям нужна мать. Прошу тебя, подумай»              Я действительно задумалась. Душой я давно прикипела к этой семье. Дети во мне души не чаяли, не замечая во мне ничего подозрительного. Немногие из них не дожили до совершеннолетия, а те из них, кто остался, благодаря Господу, видели во мне, если не мать, то старшую сестру. А еще меня устраивала тихая размеренная сельская жизнь, работа от восхода до заката, позволявшая мне отвлечься от неприятных мыслей и тоски по маме и бабушке. Будущее и связанная с ней неопределенность страшили куда больше. В те стародавние дни, простолюдин, не привязанный к клочку земли, или к общине, был фактически обречен. А если это женщина, к тому же молодая и смазливая – трудно себе представить.              Через три дня я дала фермеру окончательный ответ, согласившись стать его новой женой. Как и ожидалось, в общине эту новость восприняли неоднозначно. Но наш приходской священник, по совместительству сельский староста, не увидел в сем юридических или нравственных препятствий. Не пристало мужчине, пусть и пожилому, вдовствовать столь долгое время.       Нас обвенчали, и в церкви набилось много народу. Чего не скажешь о свадебном пире, на который пришли лишь самые преданные старые друзья фермера, дети и нищие со всей округи. Хозяин слыл добрым человеком и истовым верующим, и помимо церковной десятины, всегда подавал нищим, жертвовал на богоугодные дела.       Но большинство соседей втихомолку посмеивались над нашим мезальянсом. Женщины прожигали меня насквозь завистливыми взорами.              Как и обещал старик, брак наш не был «консумирован», а стало быть фиктивен. Ко мне он так и не притронулся, даже если мне того самой иногда хотелось. Да, пусть я и бессмертная, но постыдные желания порой овладевали моим телом, и я одинокими ночами просовывала руку между ног и сильно сжимала бедра, терпеливо добиваясь необычных приятных ощущений.              Итак, я стала женой фермера, его законным представителем и частично имела права на владение фермой. Односельчан смущало, что я не рожаю ему наследников. Но тех и так было уже предостаточно. Как я уже говорила, подросшие близнецы привыкли ко мне, любили меня и относились ко мне с подобающим пиететом. Однако Ричард по достижении двадцати лет начал испытывать ко мне особые чувства. Меня это огорчало. Я старалась по возможности избегать его общества, но тот оказался настойчив. Его время наступило после того, как его отец - мой муж - слег от тяжкой болезни что зовется старостью.               «Катарина, хоть ты и мне жена, но я всегда к тебе относился как к дочери» - прохрипел он на смертном одре, - «Благодаря тебе, дети выросли и стали достойными людьми. Я горжусь каждым из них. Воспитывать боле некого. Тяжким трудом и смирением ты заслужила право на часть наследства. Отныне тебе не нужно работать от зари до зари и прислуживать. Мне все равно, что говорили о тебе люди и говорят до сих пор. Я видел то, что видел: воистину ты исполнена добродетели как никто другой. Ты была моим единственным другом все эти годы, моей опорой и отдохновением. Лишь Богу ведомо, почему ты не такая как все. Значит, на то Его воля. Я никогда не осуждал тебя за это, и надеюсь, детям и внукам моим хватит мудрости принять тебя такой, какая ты есть»       «Аминь» - сказала я, еле сдерживая слезы.       Он сжал мою руку напоследок, и я почувствовала, как жизнь медленно утекает из его пальцев.       Мне было искренне жаль старика, ведь я привыкла к нему. Тем более, по человеческим меркам мне уже было шестьдесят, а я совсем не изменилась. Пока был жив муж, его боялись. На меня косо смотрели, но не трогали. Теперь же я должна была быть готовой ко всему.              После похорон ко мне подошел Ричард и произнес следующее:       - Что ж, теперь ты вдова и наследница почти половины имущества отца, но я всегда знал, что с тобою что-то не так. Я помню сказки, что ты мне рассказывала на ночь. Не представляю, как такое вообще возможно. Но пойми меня правильно, я знать ничего не хочу об этом. Просто я вижу перед собой самую привлекательную девушку на свете. И ей нужен мужчина, защитник. Я готов им стать. Официально я не смогу жениться на тебе, ибо ты моя мачеха. Но позволь быть рядом с тобой.       - Я не уверена, Ричард, что это правильно. Не знаю, что тебе предложить взамен того, что ты просишь. Тебе нужна нормальная жена, наследники. Хочешь, я откажусь от наследства в твою пользу и уйду? - Я оправдывалась, пытаясь отговорить молодого человека от опрометчивого шага.       - Куда же ты пойдешь?       - Не знаю, но у меня не осталось выбора. Люди не примут меня такой, понимаешь?       - Плевать я хотел на людей!       - Отец твой также говорил, а до него - моя родня и все, кого я любила. Им многое пришлось из-за меня пережить.       - Я же сказал, тебя никто не тронет, пока я рядом. Кто скажет хоть слово – я отрежу тому его поганый язык!       - Я не смогу дать тебе детей, - Я привела последний довод, однако Ричард был непреклонен.       - Я просто лишь хочу, чтобы ты меня любила, - Он взял меня за подбородок и поцеловал в губы. Это было так необычно, и так приятно, что закружилась голова. Это был мой первый поцелуй в жизни, который запомнила навсегда. И не только поцелуй…              Я обмякла в его сильных объятиях , настойчивые ласки пробудили во мне ответную страсть. Я не могла устоять перед силой и напором молодого тела. Ричард подхватил меня на руки и отнес в спальню отца, где овладел мной так, как я себе и представляла в своих постыдных снах.              Наутро я проснулась от легкого поцелуя в лоб. Ричард заботливо сжимал мою руку:       - Не знал, что так будет, прости, - печально изрек он. Несомненно он видел пятна крови на простыне и испытывал теперь смешанные чувства. С одной стороны он стыдился того, что прелюбодействовал с женщиной, принадлежащей некогда его отцу, тем самым предав его память. Но с другой - удивлялся почему за столько лет тот так и не познал меня.       - Ричард! Ты получил, что хотел, а теперь, прошу, подумай еще раз – зачем я тебе? Я проклята, понимаешь? Заклинаю именем твоих отца и матери, найди достойную девушку, пусть она родит тебе наследника, чтобы все права на ферму принадлежали вам. А я уйду, я слишком всех вас люблю, чтобы вы из-за меня страдали.       - Боюсь, что никого не полюблю так как тебя, Катарина, - невесело усмехнулся он, - Конечно, рано или поздно я женюсь на какой-нибудь дурочке с хорошим приданым, но тебя все равно никуда не отпущу.               В раннем Средневековье промискуитет был обыденным явлением. Но не это смущало, а возможные слухи, сплетни, кривотолки, шушуканье за спиной, неотступно преследовавшие меня и тех, кто имел неосторожность привязаться ко мне душой или телом. Поэтому еще раз предостерегла Ричарда, но тщетно.        Но при любом раскладе оставаться в нашем доме стало опасно. Я хотела бежать тайно, но передумала. Ричард стал словно одержим страстью ко мне, был молод и слишком импульсивен, что временами я побаивалась его. Потеряв меня он мог вполне ринуться на поиски, поставить в селе всех на уши, и чем бы все для меня могло закончиться - одному Богу известно. Поэтому я уговорила его отдать мне клочок отчужденной у церкви земли, вдали от села за несколько верст, в “гнилом углу”. Там располагался полу-заброшенный монастырь. Земля там была плохонькая, заросшая сорняком. Монахи и послушники почти не занимались ей. Идеальное место чтобы срубить малоприметный домик, поселиться в нем, и более никому не мозолить глаза. От наследства я отказалась в пользу Генри-младшего, брата-близнеца Ричарда, взамен на его благосклонность и молчание.              Это продолжалось почти два поколения. Ричард трижды женился, но славился неукротимым темпераментом и сластолюбием, наплодив многочисленных бастардов, помимо законных наследников. Почти каждую неделю он навещал меня, пока однажды явился в компании недоросля, как две капли похожим на него в юности.       “Катарина! Более я не смогу навещать тебя. Король призвал на войну, нужно собирать дружину”       Англией тогда правил Иоанн Безземельный, брат небезызвестного тезки моего незаконного мужа по прозвищу Львиное Сердце. Оба короля любили воевать, а потому с общин начали взыскивать старые долги и увеличивать повинности. Я прожила сорок лет относительно спокойно благодаря тому, что людям было попросту не до меня. Но я отрабатывала “повинность иного рода” - любовь Ричарда. К 60-ти годам его “мужская сила” стала ослабевать, но допустить того, чтобы я вышла замуж за кого то не из его семьи, он не желал. Поэтому свел меня со своим внуком, тоже Ричардом. Ох, Чудны Дела Твои, Господи!       - На сей раз все будет по закону. Ты будешь венчанной и вернешь право на наследство. А я искуплю свой грех перед отцом, - сказал старший Ричард. Мне захотелось дать ему пощечину.       - А как же я? А чем мне искупить полувековую ложь? И ты еще впутываешь в нашу тайну невинное дитя?       - Я все ему рассказал. Пойми, Кэти, это единственный способ защитить тебя. Никто не отнимет у тебя дом, семью. За людей не беспокойся, у них короткая память, да и ты почти всех пережила. А Ричи будет хранить тайну.       - А ты сказал ему, что я бесплодна? На что ты его обрекаешь?       - После свадьбы он отправится со мной на войну, у тебя будет время выкупить подкидыша у монастыря.       - Снова лгать? Боже! Почему бы вам просто не отпустить меня? Так будет лучше для всех.       - Кэти, Кэти… - грустно усмехнулся Ричард, - Родись ты в Скандинавии на 500 лет раньше, язычники поклонялись бы тебе как богине. А в наши дни, куда бы тебя не привело, рано или поздно тебя поймают, разденут донага и будут искать “метку Каина”. Тебя станут подвергать “испытаниям”, пытать до тех пор, пока не признаешься что ты “ведьма”. А что будет потом - тебе лучше не знать, поверь. Я пожил немало, многое повидал, но казнь ведьм в Англии самое страшное зрелище, которое только можно себе представить.              Ричард оказался как всегда прав. Истинное дитя своего века, он остро чувствовал “связь времен”. В отличие от меня. Для меня, привязанной к земле и дому, оно перестало иметь значение. Значит, снова ложь? Пусть! Се ложь во спасение себя и тех, кто мне дорог. Я сделала так, как велел мой, теперь бывший “муж” - вышла замуж за Ричи, переехала в его дом и в его отсутствие вела хозяйство.        Крайне неловко перед людьми было изображать беременность. Найти подкидыша соответствующего возраста не составило труда. Мужской монастырь близ которого я когда-то жила имел особую пристройку с окошком, куда подбрасывали “зазорных младенцев”, и, что немаловажно, инкогнито. За небольшое пожертвование из того же окошка можно было забрать дитя желаемого пола, возраста, стоило только прошептать служке. Тот не задавал никаких вопросов, все делал молча, ибо давал специальный обет. И так как здоровых отказников оставлял себе монастырь, мне досталась девочка с перепончатыми пальцами и столь мало весившая, что боялась - донесу ли до дома?               Я назвала ее Генриеттой, в честь первого мужа. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы выкормить отощалое слабое здоровьем дитя. Я приплатила сверху пастору и крестному отцу Роберту, моему тестю, чтобы те закрыли глаза на дефект Генриетты. Крестили ее в темное время суток. Народу в церковь пришло мало, всем я сразу же раздала по монете. Эта хитрость позволила мне не приглашать домой соседей. По традиции монету надлежало пропить в таверне за здоровье крестницы.              Через год вернулся с войны Ричи. Не проявив к “дочери” никакого интереса, он, перекинувшись со мной несколькими фразами, потащил меня в опочивальню, где грубо мной овладел. Не оставшись ночевать, он седлал коня, и ничего не сказав, ускакал в неизвестном направлении. Позже я узнала, что Ричи неделю не просыхал в таверне, после чего, объезжал соседние деревни с какой-то важной грамотой и проводил сборы ополченцев.        Лишь тогда я начала догадываться какой ценой окупается “ложь во спасение”, и сколько стоит моя “спокойная размеренная” жизнь матери, жены, хозяйки. Мои подопечные умирали до совершеннолетия, и я не могла ничего поделать. Каждый год происходило как по кругу: возвращение Ричарда, исполнение супружеского долга, изображение беременности, тайное усыновление (удочерение) очередного дефективного ребенка, похороны оного. И без конца - ложь, притворство, взятки, угрызения совести, слезы….              Прошло еще десять лет, и я осталась бездетной вдовой. Жизнь заставила учиться быть циничной, толстокожей, научила хитрить, изворачиваться, подстраиваться под изменяющиеся условия, и выживать во времена, когда законы человеческой морали устаревали. Англия готовилась к тяжелым испытаниям, которые позднее перекинутся на всю Европу. А пока тянулись бесконечные междоусобные войны за передел земли. Короли воевал с вассалами, вассалы – со своими вассалами, вассалы вассалов…. Разбогатевшие на крестовых походах рыцари своевольничали на на общинных землях, крестьяне массово нищали и уходили в растущие города Европы, в ремесленники.              Я решила уходить на юг, в Лондон. Меня пугали дороговизной столицы, но там было проще затеряться среди толпы, а еще оттуда был безопасный выход в Европу. Пролив пока что надежно контролировали королевские суда. Я пристала к группе паломниц, путешествующих пешком. Я ушла с тем немногим что успела накопить за все годы: какие то украшения, деньги от продажи недвижимости.        Сто лет я скиталась по Британским островам, Западной Европе. В компании разновозрастных женщин, в сущности таких же темных, безграмотных и невежественных даже в вопросах веры. Но у всех имелась существенная для меня добродетель: они были необщительны, не интересовались прошлым друг друга, и паломницей могла стать любая: от монашки до проститутки, от досточтимой матроны до базарной торговки. Общение даже между собой являлось сугубо условным, за простой разговор с мужчиной - изгоняли из группы. Под негласным запретом было даже смотреть людям в глаза. Мы носили хламиды с глубоким капюшоном, нас легко вычисляли по специфичной сутулой походке с головой вечно устремленной вниз.        Мы останавливались в женских монастырях, жили там столько, сколько нам позволяли постоянные обитательницы - кармелитки.        До начала Столетней войны и широкого распространения эпидемии Черной смерти паломничество считалось делом богоугодным, в какой-то степени даже поощрялось. Так что впереди меня снова ждали испытания.