Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      Я перестала считать года, когда мне перевалило за двести. Дни и месяцы сменялись незаметно и не отличались друг от друга. Я скиталась по миру и свыклась с мыслью, что никогда не встречу счастливых, сытых людей, не услышу смеха играющих детей. Я теряла само ощущение жизни, мир окрашивался в серые и черные тона. Неужели пришло наконец осознание собственной старости? Порой мне казалось, будто я зеркало, в котором отражаются грехи человечества. Я не могла просто взять и закрыть глаза, ибо зеркало было обращено внутрь меня. И я созрела для решения навеки вечные поселиться в монастыре.              Спустя столетия девушки слово “монастырь” будут употреблять сугубо в негативно - ироническом контексте, но в мое время те зачастую сами мечтали там оказаться. И вовсе не ради “служения Господу”. Девицы из благородных домов выбирали монастырь как альтернативу замужеству. Страх не прийтись ко двору в чужой семье, быть верной женой нелюбимому мужу, по час терпеть его побои и ежегодно претерпевать муки родов, рискуя умереть в молодости, был сильнее, чем стать “невестой Христовой”. Девушки из бедных и разоренных семей искали относительного благополучия, возможности научиться читать-писать, иметь теплую чистую постель и возможность регулярно питаться. Жесткая дисциплина внутри аббатства никого особо не пугала. К труду, послушанию девочек прививали сызмальства, независимо от сословий.               В 30-х годах XIV века судьба свела меня с неким аббатством Сен-Клю. Обстоятельства моего появления там были несколько необычны. Я тогда искала другой монастырь, но в трактире познакомилась с двумя кармелитками, что шли на услужение в Сен-Клю, который располагался в высокогорной долине Пикардии. Девицы крепко “присели на уши”, рассказывая о необычайной красоте тех мест, целебном горном воздухе, обилии свежих овощей и почти полной изоляции от мирян. Последний аргумент для меня был решающим. Я уж почти согласилась, однако, трактирщица, улучив момент, когда я осталась одна, шепотом предостерегла чтобы я и носа не совала в “ужасный замок”. Нехорошие вещи там творились, так люди говорили.       "У тебя добрый взгляд, девочка. Не надобно тебе туда. Поверь на слово" - добавила напоследок трактирщица.               Я пренебрегла ее советом. Усталость от мирской жизни и жажда уединения пересилили страх неизвестности. Да и чего со мной в Сен-Клю могло приключиться такого, чего бы я на себе не испытала?        Однако как только ворота мрачного готического замка аббатства закрылись, я очутилась в настоящей ловушке. Замок отрезали от городка, перерезали все канатные дороги, обкопали рвами, понатыкали кольев, словно готовились к осаде. Выглядело все жутковато, но причины оказались прозаические: до нижнего городка по слухам добралась “Черная смерть”.               Матушка-игуменья, она же "госпожа-аббатиса" вызвалась встречать нас лично, точно ожидала нас в срок.       "У, какая ты хорошенькая" - она бесцеремонно разглядывала, ощупывала мое лицо, задевая кожу длинными накрашенными ногтями. Я конечно знала, что высшим чинам служителей Церкви дозволялось использовать косметику. Но чтоб яркая помада, белила, румяна в таком количестве? Аббатиса была женщиной безусловно красивой, лет около сорока, но слишком слащавой и чудаковатой для своего положения.        Она вызвала всех троих в свой кабинет и заставила полностью раздеться. Долго и придирчиво исследовала чуть ли не каждый сантиметр нашей плоти, используя какие-то диковинные инструменты. Я и кармелитки находились в сильном смущении. Аббатиса особое внимание уделила нашим гениталиям. Ее прикосновения не были методичными как у лекарей, не доставляли болезненных ощущений. Но лично меня бросали в краску не сами прикосновения, а моя реакция на них. Словно эта женщина знала о моих тайных местах, которые я позволяла себе трогать под покровом ночи. Закончив осмотр, она ласково улыбнувшись, и задала нам очень странный вопрос       “Девушки, скажите честно, каким ухищрениям вы прибегали чтобы сохранить девственность?”       “Да нам такое даже в голову не приходило, матушка!” - возмутились кармелитки и ожидающе уставились на меня.               Я словно язык проглотила. Я могла ответить тоже самое, что означало бы солгать. Снова начинать свой путь со лжи? Ну уж, нет. Пусть будет правда хоть наполовину:       “Мой, ныне покойный, первый муж, матушка, был столь невежественен, что терся удом своим о мою промежность, будучи уверенный, что так исполняет супружеский долг. Второй мой муж обладал столь коротким членом, что так и не сумел совладать с девственной плевой”        Девушки застыли от ужаса, а глаза аббатисы засверкали от возбуждения. Видите ли, за две с половиной сотен лет, я впервые сталкивалась с женщиной, пораженной недугом под названием нимфомания. Одновременно и счастьем и бедой для нас обеих обернулась наша встреча. Ко мне матушка стала испытывать не те чувства, на которые я бы рассчитывала. Но все же я за многое должна быть благодарна ей. Но по порядку.              Аббатиса и старшие монахини принадлежали к редкому малочисленному ордену Святой Гипатии. Я о таком не слышала. В католичестве вообще много необычных ответвлений, еретических орденов имени странных святых. Матушка рассказывала о Гипатии со священным трепетом в голосе. Мало того, что та была египтянкой, так еще и атеисткой (что хуже язычницы). Преподавала математику и философию богопротивных Платона и Аристотеля! По преданию была жестоко убита христианским фанатиками 900 лет назад. Так кем же все таки она была канонизирована, ежели приняла мученическую смерть не за веру Христову? Язычниками? Учеными? Но я предпочла не раздражать настоятельницу своими (возможно глупыми) вопросами.        Таким образом науки среди женщин в Сен-Клю не просто поощряли, а активно популяризировали. Я научилась писать и читать на латинском, французском, греческом. Нас учили азам математики и философии, знакомили с историей античного искусства. Самой полезной наукой для себя я считала анатомию и физиологию. В монастыре была богатая библиотека, и благодаря благосклонности матушки имела право ее посещать. Хотя ее лекции по анатомии оказались весьма специфичными.               За показной слащавостью аббатисы крылся весьма суровый нрав. Дисциплина в монастыре была строгой, настоятельница не стеснялась применять телесные наказания. Смотреть на нее в тот момент было неприятно. Она не получала садистическое удовольствие от чужой боли или унижения. Но как будто искала повод увидеть сестер хотя бы частично без одежды.       “Сестры, вам не кажется, что наша матушка - трибада, последовательница Сафо?”       В ответ я слышала приглушенные нервные смешки. Слово лесбиянка еще не было в ходу. Зато я от “особо приближенных” узнала о матушке такое, от чего у мирянина бы зашевелились волосы на голове. Аббатиса и ее ближайший круг весьма странно интерпретировали христианство. С одной стороны монастырский устав неукоснительно соблюдался, мессы проводились безукоризненно, матушка знала и чтила Священное писание. Это нельзя отрицать. Но между тем, ее преклонение перед античной культурой, цитирование эротических стихов Овидия, Катулла, “Лисистраты”, зацикленность на мужских и женских гениталиях на уроках анатомии, наличие в ее кабинете античных статуй, фресок в бесстыдной наготе вызывали массу вопросов.              Аббатиса, как самую послушную и прилежную ученицу, совращала меня неторопливо и ласково, не принуждая ни к чему и ни от чего не отвращая. Сначала она меня пыталась вовлечь в тайну некоего древнего гностического учения, смысл которого я никак не могла постичь в силу своей ограниченности и неискушенности в запретных знаниях. Постичь сие учение мог человек, имевший языческое мировоззрение. А я смогла найти в этом лишь понятную глазу и уху эротическую эстетику.       Я вошла в круг доверия сестер, кои были в курсе того что происходит по ночам с четверга на пятницу в одной из башен замка. Поначалу просто наблюдала, стоя в потайной нише (алькове), за их собранием, напоминающим черную мессу. Не стану описывать “апофеоз” увиденной мной мистерии. Нетрудно догадаться, но все закончилось банальной лесбийской оргией. Но к стыду своему я не испытывала должного возмущения. Зрелище не отталкивало, но таинственным образом завораживало взор. Может все дело было в освещении, но я впервые осознала красоту обнаженного женского тела, силу чувственности в переплетении с другим телом, не менее прекрасным. Мои чресла переживали знакомое оцепенение и желание сомкнуть их сильнее, с каждым новом вздохом, всхлипыванием, доносившимися по ту сторону алькова. Я боролась с искушением просунуть ладонь между бедер, но еще сильнее боялась согрешить во сне.               На следующую ночь я наблюдала иную картину. Сестры во главе с аббатисой секли себя флагеллантами до кровавых рубцов, выкрикивая молитвы покаяния. Я не сомневалась, что настоятельница обязательно спросит, какая из двух ночей мне понравилась больше, и какой урок из увиденного я извлекла.       - Я не осуждаю, матушка, просто я не вижу смысла в одновременном потакании и устрашении плоти. Укреплять и испытывать надлежит дух, но не плоть. Не такого смирения я искала, простите.       - О, сестра Катрин, - снисходительно улыбнулась она,- Смирения ищут либо лжецы, либо гордецы. Любовь к Господу выражают не только через молитву и смирение, но и через грех и силу искупления.       - Но это же ересь!       - Так считают схоласты. А мы лишь на пути к истинной религии - синтеза науки и веры. Все, чему ты здесь научилась - разве не освободило твой разум от “догматических гвоздей”?              Не знаю, что подразумевала под всем этим госпожа аббатиса, но чуяла наше добровольное затворничество, и творящиеся здесь “нехорошие дела” (о которых меня кстати предупреждали) заинтересуют местные власти. Ибо новости из внешнего мира просачивались настораживающие. Чума спровоцировала массовый исход крепостных крестьян с барских земель. Лорды пытались этому препятствовать, но получали в ответ бунты. Восстания “жаков” потихоньку разгорались по всей территории Франции. Затем Англия вторглась в Пикардию, с которой и началась Столетняя война.       До Сен-Клю войска не добрались, но их опередили бургундцы. Замок осадили. Парламентеры обещали, что никто из сестер не пострадает. Им нужен был не монастырь, а сам замок в качестве откупа англичанам.       Переговоры о “гуманитарном коридоре” настоятельница упорно затягивала. В Руане по слухам на нее завели несколько дел о коррупции, самоуправстве и ереси. Она боялась, что “ближний круг” первым ее сдаст, рассказав о том, что она всех их совратила и силой заставляла участвовать в оргиях.              Аббатиса выпустила всех, кроме себя и наиболее преданных сестер. Я ушла с остальными. Бургундцы сдержали слово и сопровождали нас до Абвиля. Они вывели нас тайной горной тропой, ведущей из пещер замка в лес. О ней многие знали. Через нее монастырь получал провизию и принимал важных гонцов издалека. Но были и другие потайные ходы, о которых знала лишь сама игуменья. Видимо, у нее имелся свой план бегства.       По выходу из леса нашу процессию ждала засада. Вооруженных дрекольем “жаков” с окрестных деревень прикрывали арбалетчики на лошадях. На других всадниках я заметила плащи с доминиканскими крестами.        “Святая инквизиция!” - раздалось испуганное перешептывание среди сестер.              - Расступитесь, именем Герцога Бургундского! У меня приказ доставить святош в распоряжение губернатора Абвиля! - заорал сотник. Конвой занервничал. Встреча с воинствующим сбродом не сулила ничего хорошего.       - Губернатор повешен на собственных кишках. Абвиль захвачен англичанами. Эти монашки из Сент-Клю? Среди них есть аббатиса Жизель д'Эрбле? - прохрипел жуткого вида старик на крестьянской лошади.       - А ты кто такой, чтобы я тебе докладывал?! Прочь с дороги, быдло!       - Ах, вы бургундские свиньи! - Вооруженная чернь закричала, засвистела, в нашу сторону полетели камни и конский навоз. Они явно провоцировали стычку, - Отдайте нам еретичек, подчинитесь королю и святой инквизиции!        Наши невольные защитники оценили ситуацию и “отпустили” ее - отдали на растерзание толпы. Лишь присутствие доминиканцев избавили сестер от изнасилования на месте. Пожилой всадник приказал вести нас в деревню, дабы там свершить “Правосудье Божье”. Каждой связали руки за спиной, согнали в кучу, как овец и вели по столбовой дороге. Весь путь мы выслушивали от "жаков" оскорбления, угрозы, сносили болезненные тычки их рогатин, наши сутаны сплошь были перепачканы грязью и навозом. Сестры укрепляли дух молитвой, но помогало плохо. У некоторых подкашивались ноги, они впадали в ступор, но таких быстро приводили в чувство “орудиями народного гнева”. Я беззвучно глотала слезы отчаяния, осознав, что совершила ошибку, не оставшись в замке. Судя по настрою "жаков", в деревне нас ждал не суд, а “реконструкция Ада" в самом доморощенном представлении, где роли грешниц должны были исполнить мы. На потеху зрителям. Я уже живо себе рисовала ужасающие картины предстоящих пыток, костры, котлы с кипящей смолой. Малодушие овладело мной. Я остановилась, тяжело задышала и совершила еще одну ошибку.              “Стойте! - крикнула я по-английски, - “Я подданная Его величества Короля Англии Эдварда! Мои соотечественники в Абвиле за меня отдадут хороший выкуп. Прошу, не причиняйте мне вреда!”        На что я рассчитывала? Сестры на миг перестали оплакивать свою участь и со смесью удивления, презрения и ненависти уставились на меня. Всадник перевел мое воззванием остальным, и те дружно расхохотались.       “Британская шлюха! Змея подколодная! Это все она! - закричала кармелитка Бриджит, та что когда-то привела меня в Сен-Клю, - "Сир! Я свидетельствую о святотатстве, нарушении обетов, богомерзком сожительстве сестры Катрин с аббатисой д'Эрбле!        “Сир! Смилуйтесь над нами! - подключилась другая, - “Они обе в сговоре с дьяволом! Десять лет они развращали нас чтением непристойных стихов, подкупом и с помощью магического зелья”        Вскоре затараторили все остальные, почувствовав шанс избежать изощренных пыток и смерти. Они несли откровенную чушь про метки дьявола на моих сосках и половых губах, чем вызвали еще больший сардонический смех у доминиканца.       “А тебе откуда сие известно, сестра? Уж не языком своим ты метки сии искала, а?”              То ли на счастье нам то ли на беду прискакал разведчик и доложил, что из деревни все ушли, поскольку на юг, в направлении замка, нежданно двинулись английские войска. Чернь зароптала, злобно косясь на нас. Я облегченно выдохнула - все равно убьют, но хоть без длительных мучений.       Старик-инквизитор, посовещавшись, велел приготовить все к казни, о которой я узнала тогда впервые. Казнь была не только мучительной, но и “позорной и врагов устрашающей”.       Пока меня раздевали догола, доминиканец произнес молитву и заставил трижды отречься от сатаны. Затем железным ломом мне перебили сочленения и суставы. Положили на колесо, придав телу максимально скрюченную позу. Ноги развели так, чтобы срам выставился на всеобщее обозрение.       Колесо приколотили к длинной жерди и потащили на склон - вкапывать оную конструкцию в землю. Ровно так же поступили с остальными сестрами. Мы торчали на высоте нескольких футов, срамом обращенным в сторону Сен-Клю.              Первый болевой шок прошел, но от мук нравственных никуда нельзя было деться. Колесованные соседки выли и рыдали от боли, срываясь на проклятия в мой адрес. Я молчала, даже молиться про себя сочла кощунством. Невыносимо было слышать и видеть подруг по несчастью, но отвернуться не могла - шея была прикручена к ободу колеса так, что двигать головой можно было лишь в одну сторону.        К вечеру стало нестерпимо холодно. Сестер начали донимать вороны и клевать в самые болезненные места. Ко мне тоже присматривались, хотя чуяли неладное и улетали. За ночь отмучились двое. А у меня зуб на зуб не попадал от холода. Я пыталась как то ослабить веревки, наплевав на риск упасть, и заодно согреть окоченевшие члены. Мои поползновения оставили сестер равнодушными, они примирились с неизбежной смертью и тихо молили о ней, уже ничего не замечая вокруг.        На третьи сутки я буквально исходила криком о помощи. Плевать, что обо мне подумают и что сделают - лишь бы тело в тепло да глоток воды. Англичане, о ком я малодушно помышляла, так и не появились. Беспомощно наблюдая за пиршеством воронов я поняла почему нас колесовали. Наивные жаки определенно рассчитывали на то, что завоеватели ужаснутся открывшейся им на склоне картине, и те обойдут лес, потеряв во времени.              От холода постоянно хотелось спать, но спасительный сон не шел. Я разговаривала сама с собой, пела похабные песни, затем ревела и вновь проваливалась в недолгое забытье….