Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      «Как сие возможно?»       «Господу все возможно»       «А может, дьявол нас испытывает, отец Бартоломео?»       «Испытывают тех, кого любят, любезный брат Бернард. Разве дьявол может любить? В наготе этого божьего дитя нет соблазна. Наоборот, соблазнен тот, кто совершил с ней такое»              Я проснулась и увидела обеспокоенные сочувствующие лица. Лежала на земле, заботливо укрытая теплым плащом. Мне дали напиться воды. Меня вырвало желчью. Я снова пила, и снова меня выворачивало до боли в животе. Затем наступила истерика. Слезы и смех радости избавления от мучений перемежались со стенаниями по потерям сестер, обители и жизни, к которым успела привыкнуть. Терпеливо дождавшись пока я приду в себя, спасители мои заслушали мой сбивчивый рассказ о том, что здесь произошло.              Меня спасла небольшая группа монахов-францисканцев, миссионеров из Испании. По словам их руководителя - преподобного отца Бартоломео - они хотели держать путь на восток, в Лотарингию, «укреплять потерявших веру духовных братьев - кордельеров», но война, начавшаяся на севере Франции, помешала священной миссии.       Про свои “чудом” уцелевшие конечности пришлось соврать - дескать палачи зело спешили, забыв сокрушить мои кости, или же хотели таким образом растянуть мучения. Полуправда, полу-ложь… Все одно - ложь.              “Отче, куда бы вы теперь не пошли, молю - возьмите меня с собой!”       Я понимала, что в самой миссии мне места нет, как женщине. Я напрашивалась в обоз. С миссионерами часто путешествовали маркитантки, весьма дешевая обслуга. Они сами прибивались к группам странствующих, желательно вооруженных и многочисленных. За объедки и ночевку под телегой они готовы были выполнять самые разные поручения, всю грязную работу, какая имелась. В условиях разгорающейся войны угнетенные слои населения, лишившиеся всего, нищие, проститутки, больные сифилисом - все цеплялись за любую возможность найти защиту, пусть даже путем бесчестья.       Я принципе не любила хвастаться, но здесь дала себе волю похвалиться знаниями, полученными в злосчастном аббатстве Сен-Клю. Я могла на равных вести религиозные диспуты, читать и писать на разных языках. Моих познаний в анатомии и фармакологии хватило бы для лечения больных и раненых. Знала этикет, могла грамотно составить документ. Не говоря уже о повседневной рутинной работе: шитье, стирка и стряпня.       Монахи посовещались и согласились взять меня, но со странным условием: я всегда должна находиться чуть в стороне от группы, специально от нее отставать, плестись где-то позади. Францисканцы были нищенствующим орденом, обоза не имели, предпочитая не разделять свою ношу с мирянами. У каждого свой крест - таков был девиз братьев. Питались они действительно “чем Бог подаст”, но никогда сами не попрошайничали и не смущали никого напускным скорбным видом, дабы им сами подавали. Они дословно следовали Учителю, увещевающего апостолов словами “А кто не примет вас и не послушает слов ваших, стряхните пыль от ног ваших, выходя вон из дома или из города того”               Было еще несколько правил, которые мне не нравились и я впоследствии их часто нарушала. Я не имела право ни на совместную молитву, ни на трапезу. Меня никто не должен видеть, мое лицо должно вечно скрывать капюшон серой хламиды. Братья дали мне полу-шутливое прозвище, узнав что я родом из Англии - “Мисс Грей”.       Отец Бартоломео, пользуясь привилегией сана, заставил меня отречься монашеского обета и наложил не менее странную епитимию - молчать до тех пор, пока со мной не заговорят первыми. Много лет мне понадобилось для того, чтобы постичь всю мудрость тех ограничений.              Мы оправились на юго-запад, подальше от войны и чумы, через провинции Лион, Лангедок, Аквитанию. Концом пути предполагалось королевство Каталония, где тогда располагалось главная и единственная резидентура францисканцев. И в какие бы пределы мы ни шли, почти всюду видели тела замученных и убитых женщин, стариков, детей, видели запущенные поля, горящие села, одичавших домашних животных. Уцелевшие скрывались в монастырях, скитах, церквях, куда пока что стеснялись нести огонь и меч «благородные» рыцари враждующих герцогств и королевств.        Мы прятались с братьями, питаясь крысами, бродячими псами и воробьями. Мы сами походили уже на крыс: наши лица и наши лохмотья приобрели серый цвет. Вечно грязные, голодные и прячущиеся в темноте.        Мы успели не единожды «тесно познакомиться» с разбойниками и мародерами, от которых не могли откупиться одной лишь молитвой. Монахов избивали до полусмерти, а меня, маркитантку мисс Грей, после группового надругательства обычно вешали на ближайшем дереве и уходили в лес, пока я еще дергалась в петле. Уцелевшие братья спасали меня от агонии, что могла длиться вечно, если не срезать веревку. Они дивились моей «живучести», а я тому - как не сошла с ума от боли и шока.               Путешествуя с нищенствующим орденом, я многому училась заново. Знание латинских названий мышц и костей никак не способствовало удачному исходу болезней. Мы открывали лазареты для бедноты, у меня была отдельная смотровая для женщин, у которых я пыталась лечить запущенные гинекологические недуги. По мере сил и знаний помогала больным детям.       Богоугодные дела нередко опасное занятие: риск заразиться чумой, чахоткой, сифилисом, лихоманкой велик. Меня то хворь не брала, но переносчиком я легко могла стать. Так что наверное я первая за всю историю женщин-лекарей, кто читал лекции по гигиене малограмотному населению.       Слухи о нас скоро просачивались в народе, особенно среди женщин, коим медицинская помощь была недоступна еще и в силу религиозной невежественности и предрассудков врачей мужского пола.              Мне пришлось заново учиться самодисциплине, самоорганизации - основам монашеской жизни францисканцев. Мужчины, даже самые молодые, в этом плане давали фору, не смотря на то, что я была старше их на 300 лет.       Учиться находилось всегда чему. С моей стороны это была попыткой нарушить правила данные отцом Бартоломео. Как то раз я молча наблюдала как раскрашивают стены монастырей братья Джакомо и Лучано. Пока те не смилостивились и не приобщили меня к своей работе. Так я заимела навыки рисования.       Я помогала переводить Библию с греческого на испанский. Оговорюсь - не сам текст, но Катехизис и толкования. Время перевода текста еще не пришло, за это можно было угодить на костер.              Годы шли. Орден разрастался. К нам охотно присоединялись неофиты из разных уголков Европы. Немало тому способствовала и моя популярность среди простого народа. Замечу сие без ложной скромности. Денег стало хватать и на хлеб насущный, на регулярные пожертвования и подаяния, и на содержание обозной обслуги. “Ядро”, сиречь главенствующая миссия ордена, в котором обреталась я, делило вновь прибывших братьев на группы, и те совершали паломнические миссии на все направления. Это мне помогало сохранять инкогнито. Примыкая к разным группам и смешиваясь с основной массой маркитанток, мало кто мог меня вычислить. Полтора столетия внутри ордена ходили легенды о "мисс Грей". Появлялись последовательницы, подражательницы и самозванки, что я только приветствовала.        Моя группа проторила дорогу через Альпы, мы основали первую миссию в южных провинциях Германии. Объединились с местными аббатствами и образовали там прочную резидентуру ордена Св. Франциска. Затем вернулись в Испанию по Средиземному морю.               Минул век четырнадцатый. Война англичан за земли французские, за полное господство над проливом Ла-Манш продолжалась. Я очень любила давно мне ставшую вторым домом Францию. От родины у меня остались тлеющие угольки воспоминаний о детстве, Инициации и жизни, привязанной к земле. В редкие спокойные ночи полустертый из памяти образ Женщины в Белом, сделавшей меня бессмертной, вновь представал предо мной во сне. Однажды сон повторился дважды за ночь. Я вскочила с кровати, села за стол, и не жалея свечей до утра рисовала детали того сна.              "Отче, - обратилась я к тогдашнему лидеру миссии, моему соотечественнику, преподобному отцу Джозефу, - "Мне известно, вы изучали историю древних аристократических домов Англии со времён нашествия викингов и короля Альфреда. Вы сможете подсказать какому Дому могла принадлежать сия геральдика?"       Старик с интересом рассмотрел мой рисунок - полосатый квадрат со звёздами, круг, пронизанный наконечником стрелы или копья. И анаграмма N.A.S.A в овале внутри круга. Святой отец покачал головой и вернул рисунок, указав лишь на то, что красные полосы и белые звёзды на гербах весьма распространены в Европе, даже по сей день. А заглавные латинские буквы могут означать что угодно.       Что ж, и на том спасибо.              Затянувшаяся война и ее последствия перекидывались на соседние страны. В Испании и Италии стало неспокойно. По мере разрастания чумы и крестьянских бунтов, силу набирала католическая церковь, сросшаяся с государством. Пуще прежнего заработали суды Инквизиции, в городах нечем стало дышать от чада костров. Горели не только живые люди, но и горы трупов. Горожане падали замертво по пути в лавку. Влюбленные не дожидались свидания, чиновники утром уходили на работу, а к вечеру оказывались в яме, засыпанные известью. Впрочем, извести уже не хватало, а ямы порождали полчища крыс. Поэтому горели живые и мертвые Генуя, Флоренция… Смрад горелых костей, извечный туман, прохожие, пропитанные спиртом - то ли из кабака, то ли от врача. Лошади тащат повозки с еврейскими семействами в сторону порта. В Италии им больше не рады. Ими наполнят трюмы кораблей и те будут долго скитаться по Средиземноморью в поисках земли, которая их снова примет: Мавритания, Египет, Ближний восток. Барселона, Льейда…. Гонения на "ересь жидовскую" здесь принимали поистине ужасающие формы. Наивные каталонцы винили во своих бедах и несчастьях компактно проживающих евреев. Якобы от их грязи развелись крысы и в города пришла чума. Большинство сожженных "ведьм и колдунов" в Испании - евреи               Но пробивались лучики света и надежды в этом темном, охваченном безумием мире. Мы находили удовольствие в самых обыденных вещах: радовались хорошей погоде, пойманной в реке рыбе, собранному урожаю, каждому исцелившемуся больному, всякой раскаявшейся на исповеди грешнице.       Случалась и любовь. Обычная, земная. Давно снятый монашеский обет позволял мне проявлять чувственные желания, но только в отношении мирян, разумеется. И поскольку я вела кочевую жизнь, ночными спутниками моими становились маркитанты и маркитантки.       Да, многое я переосмыслила, прожив достаточно долго, чтобы шире смотреть на некоторые вещи, как учила аббатиса Жизель д'Эрбле. Она не делила плотскую любовь на "благочестивую и нечестивую". Просто "привилегия делить" однажды досталась "большинству". И так задумано природой, что "меньшинству" никуда не деться. Во все времена, хоть в самые богобоязненные, хоть в самые развращенные, таких людей всегда остается одинаковый процент. Я же не хотела относить себя ни к меньшинству ни к большинству.        Все мои союзы с мужчинами или женщинами строились на взаимном уважении и доверии. Независимо от пола все начиналось, шло и заканчивалось одинаково. Клятвы, узы, обеты не значили ничего. Ибо чего бы стоила моя клятва "… пока смерть не разлучит нас"? Страсть и близость с любимым человеком лишь производное Любви. Любовь - всего лишь "приглашение на хороший спектакль", а секс - "впечатление от оного спектакля, приятное послевкусие"              В 1415-ом году меня тайно доставили в резиденцию короля Испании, где я вызвалась лечить инфанту от болезненных месячных. Когда той стало лучше, орден наградили щедрым куском земли в Каталонии, а мне отсыпали золотых дублонов столько сколько вместили обе ладони.       Казалось наконец счастье улыбнулось мне. Львиная доля заработанного ушла на нужды ордена. Который с годами стал разлагаться изнутри и снаружи, к сожалению. Уже мало кто из братьев следовал аскезе клириков старой закалки - отцов Бартоломео, Джозефа, преподобной матери Фелиции. Давно канули в лету нищенствующий "орден босоногих", странствующие монахи в серых хламидах, подпоясанные веревкой. На смену им приходили карьеристы и прохиндеи, сребро-и-сластолюбцы, строптивые монахи-оппортунисты, изгнанные из других орденов за ересь. Содержание миссий, госпиталей и монастырей стоило теперь огромных денег. А поскольку орден не имел центрального аппарата а являлся изначально сетевой структурой, это приводило к финансовым махинациям. Сиречь воровству.        Немудрено, что на орден ополчились "духовные братья" - иезуиты и доминиканцы. Справедливо обвиняя в распущенности нравов, искажении догматов Церкви (вследствие начавшегося брожения умов, приведшему через сто лет к Расколу и Реформации), те с плохо скрываемой завистью тем не менее отмечали популярность францисканцев среди народных масс, и нежелание прислуживать государству и власть предержащим.       Пришла пора расплачиваться за политическую недальновидность. В Германии сожгли Яна Гуса, и новая ересь, покушавшаяся на незыблемость Церкви, медленно, но верно расползалась по всей Европе.              А пока судьба снова привела меня во Францию. Вновь собранная группа намеревалась лично присутствовать на коронации Карла VII. Но не новый король нас интересовал, а некая “дева Жанна”. Про нее ходило много легенд. Якобы она руководила тогда осадой Орлеана, носила латы, носила мужскую прическу. Священной обязанностью паломника являлось засвидетельствовать “святость” и внести в каноны ордена.       Но братья не замечали главного. Благодаря этой живой “иконе” французы начали освобождать свои земли от англичан. Я радовалась их победам, однако меня стали упрекать за “чрезмерное увлечение политикой”, ибо францисканцы отличались принципиальной аполитичностью. Но будем откровенны, нищая, разоренная войной страна орден мало привлекала. Они позакрывали миссии в многих провинциях и нацелили свой алчный взор на Восточную Европу. И наши пути потихоньку расходились.       В принципе давно все к этому шло. Я отказалась от имущества в пользу ордена, но часть золотых дублонов, полученных за лечение дочери испанского короля, оставались в городской казне. Я не могла их потратить по своему усмотрению, ни обменять, из-за принадлежности к клиру. Согласно испанским законам, чтобы распоряжаться полностью своим же имуществом, я должна стать снова мирянкой и выйти замуж. Что означало покинуть орден навсегда. Однако мои дублоны не давали покоя братьям, что находились в Каталонии. Они срочно стали искать мне мужа, какого-нибудь недотепу из религиозной семьи, и желательно из среднего класса.              Так в моей жизни появился еще один “Ричард” - Хосе Риккардо де Карраскилья, молодой мелкий буржуа, имевший долю с прибыли от ловли крабов и устриц. К тому времени, пока я добиралась до Каталонии, моего нареченного успели “охмурить” иезуиты, предложив какую-то выгодную торговую сделку. “Серые”, поняв, что их опередили, поспешили обвинить меня и окончательно предали анафеме.       Риккардо был религиозен, как и многие, но вот недотепой его не назовешь. Он настолько жаждал моего приданого, что увидев меня впервые, лишь одобрительно кивнул и ушел по своим делам. После свадьбы, когда мои золотые дублоны легко перетекли на его ликвидные счета, он купил пару каравелл и начал подготовку к поездкам в Марокко и Индию. Я не была в курсе его дел, но знаю точно, они все были так или иначе связаны с торговой и военной экспансией под протекцией короны и кураторством иезуитов.              Мужа я не видела полгода. Другая бы радовалась на моем месте, но я жила в доме его многочисленной родни и ощущала себя чужой во всех смыслах. Наша усадьба располагалась в густонаселенном портовом пригороде Барселоны, где все жители знали друг друга. Я была на виду, поэтому “вольностей” себе не могла позволить.       В отличие от Риккардо, кто по полгода проводил в долгих морских путешествиях и экзотических странах. Помимо диковинных сувениров, пряностей и тропических гадов, он привозил “нехорошие болезни” и половые излишества, отчего наша интимная жизнь - и без того скудная - вовсе разладилась. Молодой дон принуждал меня ночами к содомии и fellatio, “любви греческой и французской”. Но я не любила своего мужа настолько, чтобы потакать его прихотям. Дьявол нашептывал мне на ухо, что согласившись на все эти извращения, у меня появилось бы алиби своей бесплодности. Но я уже так устала от вранья, что решила будь что будет. Простит ли мне муж отсутствие наследников, разведется со мной, отдаст в монастырь - все одно - останусь у разбитого корыта.              Риккардо стал посещать в Барселоне куртизанку, прославившуюся тем, что принимала в своих покоях самых богатых и известных развратников, среди которых были епископы и кардиналы. Сарацинка брала за свои необычные услуги высокую плату и получала защиту от вездесущих иезуитов, что собирали компромат на прелюбодеев из людей облеченных властью. Почему я уделяю столь пристальное внимание сей гнусной особе? Потому что отчасти благодаря ей я придумала особую схему как надолго сохранить тайну своего “долголетия”, при этом не лишившись юридических прав на мало-мальски нажитое имущество.       Сарацинка славилась еще тем, что сберегла всех бастардов, холила их и лелеяла. Целый детский сад погодок размещался в заднем дворе ее палаццо. Дети выходили из нее на редкость здоровые и красивые, и в общем дальнейшая их судьба была предопределена.       Я решила с ней познакомиться поближе. Для начала сделала анонимное пожертвование “детскому саду”, затем инкогнито посетила его, надев хламиду францисканки и пряча лицо в капюшоне. К счастью, несмотря на мой мрачный вид, детишки благосклонно меня приняли. За столько лет навыков общения с ними я не растеряла. Под конец, вдоволь наигравшись с бастардами, благословив их на прощание, встретилась глазами с хозяйкой палаццо.       Мы мило побеседовали, я раскрыла карты, представившись донной де Карраскилья. Мы заключили простую сделку: я плачУ за ее сексуальные приключения с Риккардо, а “результат” оставляю себе. Сарацинка присмотрелась ко мне, про себя размышляя, наверняка, что выгоднее: шантажировать меня или согласиться на сделку?              Таким образом я “рождала” мужу по одному ребенку в год. Все мальчики “как по заказу” обязательно походили на отца, а девочки - на меня (я тщательно отбирала из блядского выводка белобрысых и голубоглазых). Жизнь превратилась в круговерть. По достижения совершеннолетия сыновья уходили на военную службу, в мореплавание, дочери - замуж или в монастырь. С мужем мы стали видеться настолько редко, что тот стал забывать мое лицо. И в один прекрасный момент я стала одной из его “дочерей”. Затем “внучкой”       К концу XV века я уже сама не помнила кому кем прихожусь. Умерли все, кто был причастен к моей афере. Нотариусы и приказчики за голову хватались, разбираясь в бумагах о наследстве, натыкаясь на все новые юридические казусы. Новое замужество, переезд, ложная беременность, инсценировка побега (гибели), возвращение “блудной дочери” (чудом выжившей) и так круг за кругом, ложь на лжи. Но знаете что? Я не жалею о том. Я как могла старалась компенсировать ущерб моей лжи: я уважала своих мужей, была хорошей матерью не родным детям, честно зарабатывала на хлеб насущный, не прибегая к иждивенчеству, воровству, подлости; не использовала свою молодость и привлекательность, чтобы манипулировать мужчинами, облеченных властью и богатством.              Но тем не менее от францисканского прошлого отказаться было не так просто. Любой пришедший в мой дом, показавший крест с характерной гравировкой и тайными символами, известные лишь узкой группе “серых”, мог просить о чем угодно, и я не посмела бы отказать.       В 20-х годах XVI века ко мне явились паломники из Германии, чтобы (цитирую) “засвидетельствовать чудо блаженной Катарины Барселонской, т.н. “Unsenescentalis Mattress Grey”. Невероятно, но с той поры, как во Франции меня сняли с колеса, серые братья вели летопись. За многие годы из уст в уста передавались легенды о “мисс Грей”, в тайне от меня писалось мое же Житие!       Сей визит был не к месту не ко времени. Ветер перемен дул явно не в “католическую” сторону. Христианская церковь подвергалась переосмыслению и испытанию верой. Не случайно же появлялись люди вроде Яна Гуса, Мартина Лютера, Жака Кальвина? Последователи Лютера в Германии выгнали с позором серых братьев и предали анафеме. Явившись в Испанию, где господствовали иезуиты, они подвергли себя большой опасности. За одно и меня. Но эта группа сплошь состояла из фанатиков. Они собирались рассказать всем о “мисс Грей”        Мне пришлось срочно покидать обжитые места и возвращаться во Францию. Благо, что войны и восстания там закончились. Я хотела отыскать там поклонников моего жизнеописания, уничтожить все рукописи и заставить их замолчать. Если они так жаждут попасть на костер, то я, “блаженная Катарина Барселонская” - извините, пас.              Так оно и случилось. Разрозненные остатки ордена серых были добиты окончательно. Я попала под церковный трибунал в Париже, где публично отреклась от собственного Жития, ереси францисканства и т.д. Смерть через аутодафе была “милостиво” заменена пожизненным заточением в Бастилию. На площади сожгли мое соломенное чучело вместе с рукописями, изъятые у членов (уже бывших) ордена святого Франциска.       Спустя 20 лет дело мое было пересмотрено и лично кардинал из Рима ходатайствовал о моем освобождении. Какие силы этому способствовали, кто стал моим тайным благодетелем - неизвестно. Но факт остается фактом. Я получила шанс начать жизнь с чистого листа.              Я отбыла на остров Сицилию, где нанялась батрачкой в дом крупного землевладельца, торгующего пшеницей. Около десяти лет я жила словно в раю. Жаркое солнце, теплое море, диковинные фрукты, огромные тыквы, о которых я слыхала только в сказках, а хлеб…. О, мне казалось, что за почти 500 лет я не ела столько хлеба!       Здешний люд был пестрый по национальному составу: коренные островитяне практически не сохранили самобытность и растворились в крови сарацинов, испанских колонизаторов и потомках латинян. Но всех их объединяло гостеприимство, добродушие и склонность к праздности. Еще бы! Сам климат к этому располагал.        Но, видимо, я не заслуживала даже земного рая.