Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      Однажды я полоскала белье в бухте, наблюдая за каравеллами, идущими из загадочного Нового Света, о котором часто слышала от местных. Никто толком не мог объяснить, что это за место такое, но многие уверяли, кто Новый Свет находится на обратной стороне Земли, и что там очень много золота, а аборигены «ходят вниз головой»       Вдали, к гавани пришвартовалось несколько странного вида парусных галер, которые отчего-то мне сразу не понравились. Позднее я поняла почему.       Это были гости из Блистательной Порты. Они остановились у феодала, на которого я работала. Тот заставил всех работниц бросить свои дела и выстроиться в шеренгу. Никто не понимал, что происходит. Бородатые мужчины в восточном одеянии ходили вдоль шеренги и придирчиво всматривались в лица женщин. Ту, на которую указывали пальцем, срочно уводили в неизвестном направлении.       Наступила и моя очередь. Бородач схватил меня за подбородок, жестом приказал открыть рот и с особым восторгом осматривал зубы. Он пощупал мои волосы и одобрительно зацокал языком.       «Harika!» - Воскликнул чужеземец и меня тоже выволокли из строя. После чего я помню только, как на меня надели холщовый мешок на голову, и повели, как и подсказывало мне сердце, на борт иноземных галер.              Мешок с головы сняли спустя несколько часов плавания. Затекшая правая рука оказалась прикована короткой цепью к борту галеры. На небольшом расстоянии от меня сидели несколько девушек примерно моего «биологического возраста». Попыталась заговорить с ними, но те на меня зашикали, боязливо косясь на крепкого вида полуголых загорелых мужчин в тюрбанах. Я смолкла, не желая навлекать на всех неприятности.       Похищения были мне не в диковинку, а по сему я четко усвоила определенные правила поведения: глаза в пол, сидеть тихо как мышь, и никаких попыток бегства. Конечно, теоретически я могла сбежать, спрыгнув за борт, если бы не цепь и открытое море, кишащее акулами. Нет, к такому испытанию я еще не была «морально» готова.              Сколько длилось «морское приключение» - одному Богу известно. Я не считала дни и ночи. От скуки, однообразия и вынужденного молчания на галере можно бы сойти с ума. Многим мечталось поскорее добраться до суши, а там уже…       «Эй! Петь-то хотя бы можно?! – не выдержала и крикнула на испанском начальнику стражи, здоровенному янычару. Тот понял и беззлобно рассмеявшись, махнул рукой. Я затянула песню, которую пела моя мама. На англосаксонском староязе - языке на котором уже давно не изъяснялись. Может, поэтому мне никто не подпевал? Я надеялась среди подруг по несчастью найти соотечественницу, ибо не знала, что нас ждет. Я очень давно не слышала родной речи, а если и слышала, то дивилась количеству заимствованных слов и непонятных оборотов речи.              Ближе к ночи я орала во всю глотку похабные песни на французском, испанском, итальянском, немного “расшевелив” остальных заложниц. Всюду стали раздаваться одобрительные возгласы, смех, кто-то пытался даже подпевать. Команда гребцов внизу выкрикивала в мою сторону явно пошлые комплименты.       Наконец начальнику стражи надоело это безобразие. Он гаркнул. В воздухе засвистели плети, и послышались смачные шлепки дубинок об тела «особо шумных». Получив свою «порцию», я с чувством исполненного долга, с улыбкой победителя, мирно заснула.              Проснулась от того, что меня и остальных девушек расталкивал янычар и жестом приказывал подниматься. Шутки кончились. Некоторые заложницы были настолько слабы, что не смогли встать. Тогда одну из них просто выбросили за борт. Остальные в панике умоляли тех, кто на ногах, им помочь встать.       Корабль подплывал к огромному красивому городу, который поражал воображение. На душе стало тревожно. Меня ждали очередные испытания.        Всем, кто еще мог стоять на ногах, надели кандалы и привели на рыночную площадь.       «Как скотину продают, нехристи бусурманские!» - Проворчала за спиной сицилийка, «соседка» по галере. Я промолчала. Нас загнали на невысокий помост и выстроили в ряд. Бородач в чалме (видимо продавец) держал в руках какие-то деревянные таблички и громко тараторил на восточном языке, зазывая покупателей.       Мимо нас ходили мужчины в богатых шелковых халатах, тюрбанах, фесках. Они ощупывали каждую с головы до ног, и непременно заглядывали в рот. Покупателей отчего-то крайне интересовали состояние наших зубов и языка.              На меня обратил внимание мужчина восточной наружности, хотя разодетый как европейский богатый щёголь. Торговец резко поменялся в лице, забегал, засуетился возле щеголя, показывал таблички и что-то шептал тому на ухо. И всякий раз учтиво кланялся, когда тот ему отвечал. По заискивающему поведению торговца я поняла – покупатель – «важная шишка». «Важный» приблизился ко мне, придирчиво пригляделся к моему лицу, потрогал волосы, провел пальцем по шее, надавил на грудь, испытывая ее, видимо, на упругость. Затем сделал резкий жест рукой, и продавец бесцеремонно сорвал с меня одежду.       Покупатель осматривал, ощупывал меня со всех сторон, довольно цокая языком. Торговец в этот момент отвешивал мне сзади подзатыльники. Наверное, для того, чтобы я не рассмеялась от щекотки, и вообще как либо не проявила неуважение к «шишке»       «Bakire»? – спросил он торговца и тот снова засуетился, занервничал, похлопал ладонью по моему обнаженному лобку, и закивал головой. Спасибо, что не полез проверять, идиот! Иначе я была бы уже не bakire.       «Харика мал!» - Одобрительно воскликнул «важный» и протянул торговцу кошель из дорогой кожи, перетянутый шелковой лентой.              Меня купили словно багет в хлебной лавке, обернув в приятную на ощупь ткань, и посадили в паланкин драпированный бархатным балдахином. Паланкин несли темнокожие мускулистые мужчины. Несли очень аккуратно, словно какую-нибудь знатную даму. Контраст отношений был поразительный. Несколько минут назад я была уверена, что меня продают в рабство. В лучшем случае для работы по дому. Тогда к чему весь этот шик?       Меня высадили возле впечатляющих размеров палаццо из белого мрамора с античными колоннами, пилястрами и с множеством балконов с балюстрадами. Видела несчетное количество фонтанов, бассейны с живой рыбой и целую армию из слуг. Такой роскоши и великолепия я не встречала даже у испанского короля. Тот, кому все это принадлежало, был явно богаче всех европейских королей.       Дворец был столь необъятен, что конца и краю ему не было видно. Парадные выглядели торжественно, точно дожидались дорогих гостей. Отвести взор невозможно - настолько красивое и величественное зрелище. Но меня отвели в сооружение с куполами, из наверший которых струился белый дым.        Внутри здания оказалось жарко и влажно. Клубы тяжелого пара доставали до высоких сводов расписного потолка. Меня подвели к огромной купели, вокруг которой суетились старухи в невзрачных одеждах. Одна из старух подошла ко мне, жестом приказала скинуть одежду и лезть в купель. Я подчинилась и вошла в пузырящуюся пенистую воду, которую я поначалу приняла за крутой кипяток. На самом деле вода была не горячее парного молока. Тепло обволокло все мое тело, я уже хотела расслабиться и погрузиться по шею, но не тут-то было. Старухи вытащили меня, стали натирать мое тело чем-то очень пахучим и противным на вид. Какой-то грязной жижей. Я попыталась воспротивиться. Тогда одна из старух ударила меня по щеке. Не больно, но обидно. Затем они скребками начали соскребать с меня ту вонючую жижу. Теперь стало и больно и обидно.       Меня окунули с головой в купель еще несколько раз, потом вытерли и начали втирать в кожу какую-то мазь, тоже со специфическим запахом. Я ощущала легкие раздражения и покалывания во всем теле. Снова меня погрузили в воду по шею, и занялись моей головой: помыли и расчесали волосы, поливая сверху маслом.       Выйдя из купели, я обнаружила, что на моем теле нет ни единого волоска, даже “там”. На меня надели полупрозрачную легчайшую ткань и снова куда-то повели.              Я и мои конвоиры пересекали обширную залу, великолепно обставленную резной мебелью, мраморными статуями, картинами, гобеленами. Что-то среднее между гостевой короля и оранжереей. Повсюду росли цветы и маленькие деревца, под каждым их них журчала ирригационная система. Куполообразный потолок из стекла рассеивал солнечные лучи и в зале было очень тепло, влажно и светло.       Я насчитала примерно дюжину обитательниц сего места, преимущественно молодых. Как и я, все они были одеты в легкие просвечивающие платья. У себя на родине я даже законному мужу не показалась бы в таком виде. Женщины были всех цветов и оттенков кожи, какие только встречались в природе: сарацинки, итальянки, семитки, восточноевропейские славянки и даже такие, коих я сроду не видывала: малого роста, черноволосые, желтоликие, узкоглазые с маленькими кривыми ногами.        На наше появление никто из них не отреагировал. Каждая занималась своим делом. Одна вышивала, узкоглазая играла на незнакомом заунывном инструменте и пела так, как будто кошка призывает котят. Рыжая веселушка болтала босыми ногами в фонтане, распугивая плавающих рыб. Часть девушек читали вслух другим. Остальные, сбившись по двое по трое что-то негромко обсуждали.        Пройдя через "гостиную-оранжерею" мы остановились возле резных ворот, не таких высоких и роскошных как на парадных, и без охраны. Из них вышел человек в просторных одеждах, немым жестом пригласил войти. Видимо только меня, поскольку сопровождавшие незаметно удалились.       Мужчина не представившись, сразу перешёл к делу. Он заговорил по-испански, но на незнакомом диалекте. Для начала мне следовало забыть свое имя и откликаться на имя ЗалиЯ. Мужчина заверил, что мне в действительности повезло попасть именно сюда. Я было открыла рот, но визави сделал возражающий жест рукой. Дескать все вопросы потом, а пока слушайте, запоминайте и тогда все будет хорошо.       Дальнейшая лекция состояла из множеств незнакомых слов и понятий, поэтому перескажу дословно, о чем поведал мне Касим-агасы - старший белый евнух гарема шахзаде Селима, санджак-бея, сына султана Сулеймана Великолепного.              Мать Селима, Хюррем-султан 24 года назад появилась во дворце султана таким же способом как и я. Простая наложница добилась высокого положения и стала законной женой могущественного владыки Османской империи. Родив сыновей, Хюррем стремилась приобщить их к европейской культуре, поскольку сама была родом из Восточной Европы. Селима готовили в преемники отцу, и мать старалась создать благоприятные условия для будущего султана. В ее картине мира Селим должен был быть окружён той же атмосферой, какая царила во дворце отца, завести собственный гарем. Конечно, для пока еще шахзаде не такой многочисленный и не вполне заслуженный. Хюррем хотела, чтобы сын еще не вкусивший плодов власти, пока хотя бы “присматривался” к ним поближе, дабы в будущем избежать соблазнов и ошибок.       Девушек в гарем доставляли по ее рекомендации. Предпочтения султанша отдавала безусловно европейкам со светлыми глазами, волосами и кожей. Девиц отбирали образованных, знающих языки и этикет. Всем дополнительным навыкам их обучали уже здесь.              "Очевидно, Залия, госпожа пожелала для сына поданную британского королевства. Ее поверенный, когда выкупал тебя на рынке, видимо изучил таблички. В них краткая характеристика рабыни. Да и у самого поверенного весьма наметанный глаз на девиц из Западной Европы. Британки большая редкость, в частности здесь"       "Вон оно как значит. Мое пение на староанглийском пригодилось" , - подумала я и горько усмехнулась про себя. Жизнь не переставала удивлять. Сколько лет прожила, а многое зависело от воли случая, насмешки судьбы.       "Не беспокойся за себя, Залия. Ты в такой безопасности, что многим и не снилась. Ты поймёшь со временем, что по настоящему свободна. Тебя не будут принуждать менять веру (если конечно не собираешься…. хе-хе… замуж за шахзаде) Каждые пять лет наложница вправе подать прошение покинуть гарем. И уверяю тебя, господин к тому времени пресытится тобой и не станет препятствовать. Ты сможешь здесь накопить на хорошее приданое. Наш господин богат и безгранично щедр. Так что, считай, ты вытащила счастливый билет. Уж всяко лучше чем батрачить в поле на богом забытом острове?"        Не в моем положении было дискутировать на тему нравственности, однако в моем наивном представлении даже для греховной связи нужна взаимная симпатия. Неужто сын великого султана не мог позволить себе влюбиться или его никто не любил искренне, чтобы делить ложе с той, кто не желает его как мужчину?       Уроки аббатисы равно как и насыщенная личная жизнь в годы моего маркитантства не прошли даром. Да и за прошедшие полсотни лет, признаться, была избалована мужским вниманием, и давно позабыла, что такое быть наложницей Господом данного мне супруга. Ведь в конечном счёте все одно?              Тянулись дни и недели в гареме. Я ни с кем особо не общалась. На меня поглядывали косо, посмеиваясь втихаря. Наверное, из-за того, что среди "коллег" у меня одной оказалась самая бледная кожа.       "Касим сказал что ты в поле работала" - ехидно заметила рыжая хохотушка Зейнаб, - "А на Сицилии лето жарче чем здесь, правда, Аурелия? - Зейнаб обратилась к сарацинке, также меня недолюбливавшей.       "Сеньориты! - как могла выкручивалась я, - "Не пристает загар, хоть убей. От солнца только кожа сползает как у ящерицы. Такая уж уродилась. Как же я завидую смуглянкам"       Толика самоуничижения плюс удачный комплимент почти всегда выручали в подобных ситуациях.              Более или менее я сошлась с узкоглазой Фанг И. Девушка настолько не вписывалась в бусурманский колорит, что ей позволили называться родным маньчжурским именем. Она научила меня играть в шахматы, и она же единственная кто согласился обучать меня ремеслу любви. Опыт по этой части у нее имелся богатый. Ее выкупили из императорского борделя в Китае. Я ночевала в ее нише, где мы навешивали покрывало, зажигали лампаду и Фанг И на мне испытывала такие изощренные ласки, что ей приходилось затыкать чем-то мне рот, чтобы проснувшиеся от моих стонов наложницы не позвали стражу или лекаря.       Полученные знания я "закрепляла" на теле китаянки, ревностно наблюдая за ее реакцией. Она мне показывала все позы, которые нравятся Селиму, и как следует себя вести в процессе соития.              "Видела когда-нибудь такую штуку?" - Фанг И вытащила из своего сундука нечто устрашающее и прекрасное одновременно. Во Франции оно называлось Dildo, обычно вырезалось из дерева, покрывалось лаком, хотя анатомически выполнялось неточно. Этот же выглядел внушительно: из непонятного материала, по гладкости напоминающего искусно выданную кожу, но был довольно гибок и эластичен.       "Ты должна научиться игре на флейте. Это обязательное условие" - лукаво улыбнулась китаянка, - "А еще господин может возжелать постучаться в твои более узкие врата"       "В смысле?" - опешила я, хоть и догадалась, что Фанг И имела в виду.       "Нужно быть готовой ко всему, Залия. Следует предугадывать намерения и желания господина. Поначалу его ложе покажется тебе полем брани, но со временем ты привыкнешь и все будет зависеть от тебя. Ты научишься управлять ситуацией настолько, что уже господин станет прислушиваться к тебе. Да, да! Не делай такие большие глаза. Мужчины - они как дети, независимо от сословия"       "А это очень больно?" - Я пропустила последние наущения подруги, сосредоточившись больше на собственном переживании о неизбежном испытании.       "Кому как" - пожала плечами китаянка и ещё шире улыбнулась, - "Во всяком случае, я тебя подготовлю к этому физически и морально. Завтра пойдем к дальнему фонтану и возьмём с собой нашу флейту"       "О, нет!" - читалось на моем лице.              Касаемо повседневной жизни гарема, то большей частью я изнывала от скуки. Сумев таки найти общий язык с наложницами, все же трудно было по настоящему чем-то увлечься. Из книг - стихи да хадисы на арабском. Совместные игры и посиделки быстро утомляли. В сущности, Касим прав: свободы в гареме хватало до тошноты, однако та ни во что не реализовывалась, иным словом - не приносила пользы. Я ела от пуза, принимала ванны, меняла платья по несколько раз в день, практиковалась в искусстве любви с Фанг И. Даже границы "золотой клетки" меня не смущали. В прошлом я о такой жизни даже мечтать не могла. Но теперь я все чаще думала о Селиме, пыталась представить нашу встречу, которая непростительно долго откладывалась. Я наизусть выучила все фразы на оттоманском языке, что могли пригодиться при встрече. Касим помогал мне в том, а я подтягивала его уровень владения испанским.              Забыла упомянуть ещё одну наложницу. Но не простую. Я видела ее лишь дважды в гареме. Касим неохотно поведал мне о Нурбану-икбал. По словам евнуха, она находилась на привилегированном положении, поскольку зачала от шахзаде в первую же ночь. До нее девушка так же скучала и томилась ожиданием покуда ее не призвали. Якобы после той единственной ночи господин влюбился в Нурбану и сделал своей любимой наложницей. Она переехала из ниш оранжереи в собственные покои в самом дворце неподалеку от покоев самого хозяина.       Так вот, мы встречались с ней взглядами дважды. И всякий раз тогда у меня возникало нехорошее предчувствие.       После первого молчаливого визита Нурбану в нашу обитель, я наконец дождалась аудиенции с Селимом. Касим оживился, начал подробно наставлять как и что делать и говорить. Было приятно что он так обо мне пекся. Он приказал позвать уже знакомых мне “старух-банщиц”, и история с “грязью, маслами, благовониями и полным удалением волос со всего тела”, повторилась.              По обычаю перед свиданием наложница получала от господина подарок. В моем случае то был ножной браслет из золота, инкрустированный камнями, цену которых я даже не могла вообразить. Меня одели в тончайшую просвечивающую сорочку, с редкими вкраплениями золотых бисеринок. После чего меня в сопровождении двух черных евнухов вели по лабиринтам парадной части дворца. Всюду светили люстры, лампады, камины. На свечах, похоже, здесь не экономили ни днем, ни ночью.       И вот мы пришли. Покои шахзаде охраняли двое здоровенных рынд с аркебузами. Взгляд невольно зацепился. Можно сказать я впервые в жизни увидела вблизи огнестрельное оружие.       Стража расступилась, освобождая путь, и я вошла в покои. Вошла и сразу бухнулась на колени как учили. Затем доползла до ложа, укрытого полупрозрачным балдахином, поцеловала ковер, встала и дрожащей рукой раздвинула штору.       Я смутилась. Молодой человек, возлежащий на шелковых простынях, имел совершенно европейскую внешность: типичные очертания лица, светло-рыжие коротко стриженые волосы, усы и бородка по испанской моде. Если бы не восточный халат и убранство ложа, Селим мало чем бы отличался от генуэзского купца или мелкопоместного дворянина из Лотарингии.       Ярко-голубые глаза изучали меня. Жестом Селим приказал приблизиться, затем указал перстом вниз. Что означало избавиться от одежды, и повернуться определенными частями тела к свету так, чтобы усладить взор господина. Как учил Касим-агасы.              - У тебя великолепное тело, - произнес Селим, и удивил меня еще раз.       - Вы ведаете язык моего народа?! - изумленно воскликнула я, по привычке перейдя на староанглийский.       - Обычно новенькая не открывает рот, пока ей не разрешат. Странно, что тебя этому не научили, - чуть усмехнувшись, заметил шахзаде. В его взгляде я не усмотрела гнева, но на всякий случай попросила прощения.       - Ты не только дерзкая, но еще и хитрая, - по-доброму рассмеялся он, - Но мне это нравится. Посему я отвечу тебе - да, я знаю несколько языков. Мать находит мне достойных учителей. Ну, а что касается тебя…       Он приподнялся с ложа, указательным пальцем провел по ложбинке меж моих грудей, скользнув вниз по животу, и ткнул в лобок, светлые волосинки которого упрямо пробивались наружу, не смотря на старания старух-банщиц.        - …британок у меня еще не было, в отличие от моего отца. Не бойся, я не причиню тебе вреда.       Селим сделал приглашающий жест возлечь рядом. Я повиновалась.       - И да, - продолжал он, - Забудь все, чему тебя учили в гареме. Здесь я твой господин и твой наставник. Есть одно важное правило: ты должна уйти до того как я засну. А все «остальное» я сделаю сам. Твое дело слушаться и помалкивать, договорились?       Я кивнула.       - Слышал, вы – британки - весьма скованы в плотских утехах. Сейчас мы это проверим и исправим.              И тогда он провел языком по груди, облизывая сосок. По телу пробежала волна приятной дрожи. Затем Селим тоже самое проделал и со вторым соском. Его ладонь гладила мой живот, опускаясь все ниже, пока не коснулась сокровенного. Смочив слюной палец, шахзаде стал нежно водить им по срамным губам. Я невольно застонала и разомкнула бедра. Тело перестало слушаться. Селим сочетал ласки, посасывая поочередно мои соски, и продолжая поглаживать промежность. Его ловкие пальцы скользили вниз и вверх, разминая, растягивая срамные губы, высвобождая заветную «бусинку». Сlitoris.       Аббатиса из Сен-Клю на уроках анатомии довольно интересно рассказывала об этой штуке. В свое время я даже успела прочесть ее трактат о “дуальности природы клитора”, где матушка размышляла о женской сексуальности, опасно балансируя между церковной схоластикой и наукой. Ученые мужи утверждали, что clitoris - рудиментарный орган, встречающийся только у самок Homo sapiens, и имеющий лишь одну функцию - женское удовольствие. Аббатиса в брошюре как бы вопрошала схоластов: “Что же получается, что женщина порочнее самого похотливого животного на земле? Зачем Господь наказал Еву муками родов, но оставил сей рудимент? Во благо или в качестве еще одного наказания?” Мудрая женщина объясняла сие так: сладострастие и деторождение связаны потому, что без первого человечество бы вымерло. Что ж, надеюсь она смогла избежать участи быть сожженной на костре вместе со своими еретическими трактатами.       Мои же мысли сейчас были далеки от философии. Прикосновения мужчины доставляли мне самые приятные ощущения, заставляющих извиваться и стонать от наслаждения..              Селим лег на меня. Его упругая горячая плоть упиралась мне в пах. Он стал медленно входить в меня. Я почувствовала, как головка члена встретила тонкую преграду в виде девственной плевы. Но шехзаде не торопился, он точно дразнил меня, входя медленно-медленно, затем выходил снова и продолжал ласкать меня рукой. Простынь подо мной была уже сырая. Сладкой пытке не виделось конца. Когда он вновь не спеша вошел в меня, я не выдержала и прошептала в экстазе «Пощади!»       Вначале я ощутила знакомую вспышку боли. Давление изнутри пропало, а между ног стало более сыро. Но когда мужчина начал двигаться во мне, на смену мимолетной боли пришло то самое сокровенное, ведомое лишь женщине, восхитительное чувство единение плоти, заполнения каждого дюйма внутри тебя. Механическое раздражение стенок vaginae не вызывало таких ощущений, но в сочетании давления на клитор (опять же, по словам матушки) создавали яркое впечатление “наполненности”, “целостности”. Как будто в мозаике моего тела не хватало некоего важного элемента, и когда же тот был найден, все стало на свои места       Я вскрикивала, обхватывая ногами скользкую от пота спину Селима, яростно подмахивая тазом, в стремлении вобрать в себя его плоть как можно глубже. Наконец почувствовала, как мышцы внизу сократились, и тело сковало блаженной истомой. Я стиснула зубы и выдавила из себя последний приглушенный стон. Вслед за мной застонал господин - его горячее семя излилось в мое лоно.              Как и было оговорено ранее, я покинула покои Селима до того, пока тот не заснет. За дверьми меня уже ждал Касим. Он надел на меня новое платье, и проводил обратно в гарем.       Было далеко за полночь. Часть девушек еще не спали. Многие смотрели на меня с плохо скрываемой завистью. Я хотела заговорить с ними, но те демонстративно отворачивались и продолжали заниматься своими делами. Поэтому я вернулась в свою нишу, мечтательно уставилась в расписной потолок, вспоминая сладкие мгновения и так незаметно уснула.              Утром все было как и прежде. Нас кормили, водили в баню, а все оставшееся время мы скучали, придумывая разные развлечения. Я предлагала партию шахмат, но желающих не нашлось. Близкая моя подруга и (так уж вышло) любовница Фанг И ублажала кого-то из гостей Селима, от того и отсутствовала. Мне по правде следовало бы исповедоваться, однако сколь милостив не был наш господин, вряд ли бы пригласил сюда католического священника. Да и собственно что я ему скажу? Я не чувствовала на себе греха ни тогда, в постели Селима, ни сейчас, анализируя произошедшее. Ничего сверхнового для меня не открылось. Меня просто который раз “ласково принудили” к тому, к чему располагает моя природа. Я женщина, и у меня есть вагина. Триста, двести, сто лет прошло, и столько же пройдет, но ничего не поменяется. Все наши роли расписаны со времен Грехопадения, так к чему теперь каяться?              Вечером в гарем явился сам шехзаде. Лично удостоил чести. Все ахнули, переполошились и стали опасливо переглядываться друг с другом. Видимо, подобные визиты были редкостью. Селим молча указал на меня пальцем. Подбежал на цыпочках старший евнух, быстро поклонился и робко пытался что - то возразить господину на языке оттоманов. Селим сделал резкий жест рукой, который недвусмысленно говорил что возражений не потерпит.       Касим-агасы перевел взгляд на меня. В нем читались недовольство, осуждение и страх. Страх за себя? За меня? Я не понимала что происходит. Не виновата же я, что Селим предпочел меня….. О, боже! Я вспомнила о Нурбану-икбал, беременной любимице хозяина. Перед тем, как отправиться в баню, я осторожно, не конкретизируя, спросила Касима, чего и кого мне стоит опасаться. На что тот лишь проворчал “Слушайся и повинуйся своему господину, Залия. И да хранит тебя Аллах”              В ту ночь я вновь была с ним. Все повторилось. Ему нравилось перебирать мои волосы. За волосами здесь ухаживали особо тщательно. На меня постоянно лили масло во время купания, после чего делали всевозможные завивки горячими щипцами и другими хитрыми способами, отчего волосы мои, от природы льняного цвета, не шибко густые и прямые, делались золотисто-блестящими, густыми, мягкими, и непослушными из-за обилия локонов и завитков.       - Ты мне напоминаешь мать, - сказал Селим. Странный комплимент, впрочем, восток - дело тонкое. В Блистательной Порте я столкнулась со своеобразным отношением к женщине, - Ее звали Роксолана, до того как она приняла нашу веру. А ты, Залия, - какое у тебя родное имя?       - Кэтрин, господин. Но это имя мне дали при крещении. Бабушка называла меня Мэри-Энн после первого причастия, - Мне была важная реакция господина. Я хотела, чтобы он позволил мне сохранить свою веру.       - Мне нравится “Catherine”. Хотя это имя зубы щекочет, - рассмеялся шахзаде, - Но я буду тебя им называть.       - Как вам угодно, господин, - ответила я и заметила его озадаченный взгляд. Тот сосредоточился на моей сорочке. Я посмотрела вниз и обнаружила расплывшееся красное пятно на простыне подо мной. Впрочем я уже загодя подготовила этому оправдание. Причем “исторически сложившееся”, универсальное оправдание       «Господин! Ты был со мной столь нежен, что не до конца «сорвал мой цветок»       Ответ мой Селима удовлетворил, и мы больше не возвращались к сей деликатной теме.               Я возвращалась в гарем в сопровождении Касима. Мы перекинулись парой пустых фраз, после чего завернули в лазарет. На мой вопрос зачем, да еще посреди ночи, евнух прижал меня к стенке и зажал рот ладонью. Я никогда доселе не видела его в гневе. И снова жест пальцем, призывающий молчать. Я заметила, на востоке любят много жестикулировать. Здесь было принято скрывать истинное отношение. Улыбчивость и приветливость могли счесть за дурные намерения, в сказанных словах искали “двойное дно”. Не говоря уже о том, что любой чих во дворце становился достоянием общественности, который по-разному могли истолковать.       “Пей” - Касим протянул мне пиалу с чаем, который имел странный запах и привкус. Я выпила, боясь снова прогневить старшего евнуха лишними вопросами. Он с долей жалости взглянул на меня и предостерег, чтобы я сразу же ему сообщала, ежели у меня начнется недомогание.       Причина этих тайн раскрылась через несколько недель, когда я удостоилась чести быть представленной самой Нурбану-икбал.              Несмотря на то, что свиданий шахзаде более не назначал, поскольку был в отъезде по делам санджака, у меня было прекрасное настроение. Я в одиночестве сидела в саду, наблюдала за птицами и вышивала гобелен. Сначала моим румянцем заинтересовался Касим, спросив хорошо ли я себя чувствую. Затем, подошла молодая женщина в дорогом просторном восточном наряде, в сопровождении янычар. Я поклонилась. Женщина хихикнула.       - Оставьте нас наедине! - приказала она. Она взяла меня под руку и мы медленно шагали по вымощенной дорожке, огибающей фонтан. Янычары отступили, и плелись за нами, держась на почтительном расстоянии.       - Вы говорите по-итальянски, мистрис Кэтрин?       Я удивленно покосилась на спутницу. Я догадывалась, что это могла быть Нурбану, но не была уверена. За головным убором с платком нельзя было увидеть цвета ее волос, восточная косметика и большие серьги скрывали явно европейские черты ее лица.       - Да, немного, госпожа, - ответила я, снова склонила голову. Нурбану снова хихикнула. Ей вероятно очень льстила моя чрезмерная учтивость, но я хотела перестраховаться. Меня никто не учил как обращаться с привилегированными наложницами. Еще напрягла ее осведомленность на счет моей персоны. Стало быть к нашему разговору любимица Селима подготовилась.       - Давно хотела с вами познакомиться, - начала та, - Обычно новенькие меня не интересуют, но вы - особый случай. Господин бережет дитя, что я ношу от него в своем чреве. А по сему он пока не возлежит со мной. Но постель нашего господина должна быть постоянно согрета, и я принимаю это со всем смирением и покорностью. Скажу прямо, мистрис Кэтрин, чтобы вы не решили, будто я ревную: мне равно какие части тела господина входят в вас. Мне важно то, чтобы из вашего тела ничего не вышло. Вы меня поняли?       - Да, Нурбану-икбал. Касим-агасы дает мне чай, - ответила я, потупив взор.       - Считайте это дружеским наставлением. А еще “по-дружески” прошу информировать меня через евнуха о тех наложницах, коим чай сей приходится не по вкусу. Я могу на вас рассчитывать?       - Безусловно, госпожа.       - Есть еще одна деликатная просьба. Я должна быть в курсе об изменениях лунного цикла каждой из наложниц. Думаю, это не составит большого труда. Длительное содержание девиц в компактных условиях проживания способствуют выравниванию регул. Так что вам всего лишь будет нужно уличить ту, что откажется от омовения.              Что ж, все было предельно ясно. Нурбану, несмотря на беременность, имела, оказывается еще более шаткое положение в гареме. Конкуренткой могла стать любая (я не счет) Даже благополучно родив Селиму сына, новоиспеченная валиде могла остаться не в удел. Чтобы этого избежать, Нурбану следовало идти дальше, вверх, к вершине власти, подобно Роксолане, ставшей Хюррем-султан. Вот только путь этот таил множество смертельных ловушек. Нужно обладать необычайной ловкостью, талантом плести сети интриг, и самой туда не угодить. Нужно быть жестокосердной, безжалостной, злопамятной, рассчитывать на несколько шагов вперед, как в шахматной партии. И при всем при этом обладать чудовищным везением. Короче, мне Нурбану даже стало жаль.        Все восемь месяцев пока длилась ее беременность, обстановка в гареме была напряженная. Я уверена, мой разговор с ней не являлся эксклюзивным. Еще до меня, она знала по каждую наложницу в отдельности, и так же принуждала стучать их друг на друга. Что касается меня, то я не представляла для нее угрозы, хотя никому не могла сказать о своем бесплодии. Селим вышвырнул бы меня сразу на улицу или в лучшем случае отправил в один из борделей санджака. Больше некуда идти женщине-рабыне, оставшейся одной, без денег, без мужа.              Я носила в рукаве маленький перочинный нож. У него было два назначения. Во-первых - оружие какое-никакое. Атмосфера всеобщей подозрительности с каждым месяцем усиливалась. Раздражение Нурбану тоже росло. Все девушки исправно пили противозачаточный чай и радовались месячным, нарочно демонстрируя пятна крови на исподнем. Я же видела во всем этом притворство и ложь. Поскольку сама была не лучше.       Второе назначение ножа заключалось в незаметном нанесении себе пореза внутри влагалища. Удобной мишенью я выбрала девственную плеву, которая восстанавливалась почему-то медленней чем например отрезанный палец. С другой стороны так даже было лучше, потому что Селим иногда входил в меня по нескольку раз за ночь. Чтобы сохранить личную тайну, я шла на святотатство перед природой и Господом. Перед каждым свиданием с господином мне приходилось дефлорировать саму себя этим ножиком. Тоже самое я проделывала, чтобы сымитировать месячные. Было мерзко и больно на душе от всего этого, но еще тошней было давать отчет Касиму в том, что “угрозы” для Нурбану-икбал нет.              После рождения первенца, в гареме на три наложницы стало меньше. Обстоятельства их смерти были очевидны. Веселушка Зайнаб захлебнулась в фонтане. Аурелия неудачно поскользнулась и ударилась головой о мраморную статую. Замкнутая и неулыбчивая еврейка Мириам вовсе бесследно исчезла. Остальных же Селим не торопился приглашать в свои покои. Оно и понятно. Он был занят делами, радовался рождению сына и заваливал подарками и вниманием Нурбану, которая стала теперь валиде.       Когда та снова забеременела, цикл повторился. Слежка друг за другом, доносительство, отчет, выяснения отношений из-за взаимных обвинений в стукачестве, доходящих до драки, порка, карцер, странные нелепые смерти. На сей раз исчезла Фанг И, расцарапавшая лицо новенькой наложнице. Вслед отправилась и сама новенькая, отведав “не те ягоды в саду”.              Я не заметила, как в этом аду прошло пять лет. Я почти всех пережила. Селим обновлял гарем неохотно, явно с легкой подачи Нурбану-валиде. Хотя, стоит признать - по мере увеличения количества детей, возрастало ее положение при дворе, а значит и сердце ее потихоньку оттаивало. Она частенько стала наведываться к нам, приносила сладости, подарки, бесконечно хвасталась как любит ее господин, как прислушивается к ее советам. Мне даже временами казалось, что она испытывает угрызения совести. Я решила воспользоваться благостным настроением валиде и попросила передать Селиму мое прошение об отставке. Говорили, что это привело хозяина в бешенство. Он велел привести меня. Но не в покои, а в рабочий кабинет санджак-бея       “Кем ты себя возомнила? Ты рабыня, моя собственность. Это же надо до такого додуматься - в письменном виде подать прошение об отставке! Я разве назначал тебя чиновником? Мало того, передать свою писульку через валиде, будто она твой приказчик?! Аллах свидетель, Кэтрин, я снисходительно относился к твоим недостаткам, ждал пока ты освоишься здесь и научишься покорности. Но ты…. думаешь, я не в курсе того, что происходит?”       “Мой господин, меня нарочно ввели в заблуждение”       “Уж не хочешь ли ты сказать, что Нурбану тебя подставила?”              Я смолчала. Шахзаде испытывающе продолжал глядеть на меня. Меня банально выставили крайней и любое мое оправдание еще больше злило хозяина. Я использовала свое последнее оружие - слезы. Припав к его ногам, я просила прощения за все действительное и мнимое. Видит Бог, никогда я так не унижалась перед мужчиной, даже в самые мрачные времена истории. Я целовала его ботфорты, своими волосами стряхивала с них пыль. Но цель была достигнута - меня не выкинули на улицу, не отрезали язык и не бросили в мешке в Босфор. 50 плетей и карцер я сочла подарком судьбы. В темнице у меня появилась редкая возможность побыть наедине с собой, со своими мыслями. Здесь я могла наконец спокойно помастурбировать. В гареме это хоть и не воспрещалось, но “глаза и уши” непременно докладывали Касиму, а тот использовал эту информацию как хотел. И часто - по настроению.              Еще пять лет я посвятила тому, что заслуживала свое право на свидание с Селимом. Он становился все более могущественным, он официально стал наследником султана Великолепного. В 1558-ом скончалась его мать - Хюррем-султан, и хозяин по слухам сильно пристрастился к вину. Два с половиной года никто о нем ничего не слышал. Гарем как и вся Империя должна была носить траур. Впереди маячил переезд в провинцию, куда назначили Селима новым санджак-беем. Нурбану разогнала всех наложниц, оставив меня. Не потому что я ей нравилась. Касим-агасы за щедрую взятку согласился замолвить за меня словечко. Так, с его слов, я лучше всех научилась говорить на оттоманском, разбираться в придворном этикете, петь, танцевать, рисовать, вышивать, ну, и, разумеется, в искусстве любви добилась высшей степени мастерства. Половина из всего перечисленного являлось враньем, и за вранье пришлось поплатиться понижением статуса в новом гареме.       Свеженьких привезли в количестве около дюжины, хотя наш новым дом оказался намного просторнее оранжереи. В мои обязанности входило научить каждую девицу всему тому, что знаю. Ох, пришлось нелегко, скажу я вам. Психология как практическая наука в XVI веке отсутствовала, а посему большую часть времени я потратила на утешения, увещевания и заверения в том, что “могло быть и гораздо хуже”       Особенно кроткими девицы показали себя в самом “главном”. У двух мавританок отсутствовал клитор. Я читала об африканских обычаях обрезания девочек с рождения, но вопрос стоял открытым: как доставлять удовольствие господину, ежели сама его не испытываешь? Остальные в ужасе прятались от меня. Для них я была воплощением “блудницы вавилонской”. Игрушки-тренажеры, доставшиеся мне по наследству от Фанг И наложницам казались орудиями пыток Святой инквизиции.       Тем, не менее, с возложенной на меня "высокой" миссией я справилась. Селим, опробовав пару-тройку новеньких, похвалил меня и снисходительно допустил до своего тела. Правда при этом мне доставалась незавидная роль. Шахзаде став старше, опытнее и искушеннее полюбил групповые игрища. Теперь он предпочитал, чтобы в его покоях всего было много: свечей, вина, фруктов, нагих тел, и чтобы звучала музыка. Его стала пугать тишина. Он становился алкоголиком и неврастеником. Теперь об интимной обстановке можно было лишь вспоминать. Услугами гарема Селим пользовался редко, но метко. Раз в неделю он отбирал 5-6 девушек, и в присутствие музыкантов, евнухов, и неусыпной стражи предавался оргии. Меня заставлял пить и танцевать до упаду. Что до секса, то скажу по секрету, член повелителя часто бывал вял, и никакие ласки его не поднимали. Селим валялся пьяный на ложе и смеялся над тем, как мы разбившись на пары занимаемся трибадизмом. Он называл это “игрой в шахматы”, когда черная и белая девушки трутся срамом друг о друга.              Через еще 5 лет я добилась повышения статуса, став одалык. Этому предшествовало множество событий, связанных с бесконечными интригами внутри гарема. Попытки избавиться от меня не прекращались. Ревность исходила не столько от Нурбану, сколько от амбициозных наложниц, которых Селим без повода заваливал подарками и ради потехи сам стравливал их между собой. Одна застала меня за самодефлорацией, другая допытывалась почему я не беременею, третья размышляла вслух - почему я ничем не болею, не сижу на диетах при обилии жирной, мучной, сладкой пищи и малоподвижном образе жизни?       Став одалык, заполучив отдельные покои и несколько наложниц в личное услужение, проблема только усугубилась. Зависть вспыхнула с новой силой. Я верила господину, он хотел поступить как лучше, но стены кельи не могли защитить меня от постоянных посягательств на мою жизнь. Меня дважды пытались утопить, заколоть отравленным кинжалом, подбрасывали в келью ядовитых пауков и скорпионов. А однажды даже изуродовали, разрезав рот от уха до уха. Разумеется, я оставалась жива и невредима. Немудрено, что это породило самые зловещие слухи. Во дворце самым популярным словом стало «ведьма»       Общение со мной в гареме сократили до минимума. Любой выскочивший прыщ на заднице евнуха приписывали мне, каждый выкидыш Нурбану-валиде - моими происками. Ну и так далее.       Хуже того, знакомый страх я начала замечать в глазах самого шахзаде. Не знаю, что было на его сердце, но он никогда ни о чем таком меня не спрашивал. Впрочем в его покои доступ я уже не имела. Даже в роли “живого стола” - еще одного развлечения Селима, заключающемся в том, что меня, голую, клали на пол, обсыпали конфетами, сладкой пудрой, виноградом, дольками цитрусовых, на спину ставили пиалы с медом и чаши с вином. “Гости” за “столом” пировали, облизывая меня таки образом. Иногда на этом “столе” хозяин кого-нибудь сношал, а закончив, “спускал” мне в рот. Но веселье закончилось.              Я скопила приличную сумму денег. Мне платили жалование. Шкатулка год от года наполнялась драгоценностями – подарками Селима. Меня боялись, ненавидели, шептались за спиной, и давно ждали, когда шахзаде лично избавится от меня. И вскоре случай представился. Во второй раз за все годы жизни в гареме он вызывал меня в свой личный кабинет. Сказать, что меня это насторожило – ничего не сказать.       - Кэтрин! Весь гарем стоит на ушах из-за этих ужасных сплетен. Хуже того, уже во дворце о тебе говорят! Я распорядился наказывать тех, кто все это распространяет, но без толку! Признаюсь, у меня часто возникало желание засунуть тебя в мешок и выкинуть в Босфор…       - Так почему же ты этого не сделал, мой повелитель? – С горестной улыбкой вопросила я, - Тем самым ты бы защитил честь семьи, успокоил подданных и спас бы меня. От себя самой…       - Что?! О чем ты вообще говоришь?! – Селим вскочил с места. Его голубые глаза воспылали гневом, но в тоже время в них проскальзывал суеверный страх, - Во имя Аллаха! Скажи мне правду – что в тебе не так!?       - Я не могу. Скажу правду – все равно не поверишь, а солгу – сама себя прокляну за это.       Хозяин пристально посмотрел на меня так, как будто увидел впервые. Несколько минут он быстро расхаживал по кабинету взад-вперед, словно тигр в клетке, погрузившись в мучительные раздумья.       - Тебе нужно срочно уехать, - заключил Селим, - Я обо всем договорился. Так будет лучше для всех. Ночью прибывает торговое судно из Англии. Я выдам тебе пас, предъявишь его капитану. Еще я составил рекомендательное письмо, с ним ты на родине не пропадешь. Все золото и украшения, что сейчас на тебе, и все подарки, что я тебе дарил - все твое. Но есть одно условие, Кэтрин.       - Какое, господин?       - Ты доставишь кое-какие подарки и письма королеве.       - Короле-ве? - удивленно переспросила я.       - Да, а что тебя так удивило? Вашей страной с недавней поры правит женщина, - шахзаде чуть усмехнулся, задумался, прикусив во рту кончик пера, - Знаешь, мы ведем дружескую переписку. Никакой политики, никаких секретных переговоров, ничего такого. Потому я и доверяю тебе, но важно доставить эти письма лично ей в руки.       - Хорошо, господин, я сделаю все как вы приказали.       - Перестань! Я не был никогда твоим господином. Я ценю твой пиетет в отношении меня, но никогда не поверю в твою искренность. Особенно после всего, что про тебя мне наговорили, - Он встал из-за стола, нахмурившись, несколько раз бросил на меня осторожный взгляд, - Мне жаль, Кэтрин! Я думал, что знаю тебя, но обманывался. А теперь я боюсь того, что могу узнать о тебе, понимаешь?              Конечно, понимала. Людям всегда сложно примириться с собственной тленностью. Что проще отрицать очевидное, нежели признать его. Ведь то же самое я слышала из уст тех, кто умер от глубокой старости, сжимая мою ладонь в своих немощных руках. Никто из них так и не смог принять правды. Селим же не смог пройти и половины пути этого осознания. Его можно понять. Он был молод и у него начиналась жизнь по настоящему. Смертному предстояло править миллионами смертных в Империи, которая тоже не станет вечной.