Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      Новая опала не заставила себя долго ждать. Все восемь последующих лет я была отлучена от покоев Ее величества, не принимала участия в дружеских посиделках за вышивкой, чаепитиях. Вся моя придворная жизнь свелась к отдаленному созерцанию Элизабет на светских приемах и торжествах. Но и те были крайне редки. Мне был прописан специальный регламент, которому мне следовало строго придерживаться: перемещаться по Уайт-холлу определенными маршрутами, не заводить разговоров с теми то и теми то, уходить по первому требованию и приходить по первому зову, ожидая дальнейших инструкций.       Все это напоминало мне тот странный свод правил, установленных братьями-францисканцами пару веков назад. Но и в том и в другом случаях сие для меня было благом. Меня переставали замечать, приглашать куда либо, я лишилась дружбы и покровительства старших фрейлин. Но в то же время Элизабет не гнала меня от себя окончательно, эпизодически вызывала к себе в кабинет и расспрашивала о том о сем. Мне казалось ей нравятся игры в кошки-мышки с опальными придворными: посылала анонимные открытки, через дворцовые сплетни посылала лучи робкой надежды на свою милость.       “Ее величество верит, что самые опасные враги это бывшие друзья. Поэтому держит их на близком расстоянии для себя” - поведал мне кто-то из ближайшего окружения Бесс.              С годами характер ее портился. Прислуга, фрейлины менялись все чаще. Из “старой гвардии” почти никого не осталось - и слава Богу: девицы, особенно замужние и рожавшие, к тридцати годам отъедались на королевских харчах и не влезали в платья, а у Бесс имелся “пунктик” на сей счет. Я же сохраняла тонкость девичьего стана, упругость груди и гладкость кожи, чем не могла не вызвать подозрений. Сама королева к своим сорока трем не выходила на люди без белил и парика, велела убрать все большие зеркала из залов.       Моя неразделенная любовь к Элизабет все больше превращалась к сексуальную одержимость. Любовь с моей стороны изначально имела много “мужской” составляющей. Вообще что-то странное творилось со мной по приезду в Лондон. Я связывала это с необычными свойствами своего организма. Кто знает, может бессмертные также подвержены эволюции? Я ничего не знала тогда о гормонах, верила как и ученые того времени в баланс женских и мужских начал. Но чувства, казалось, обострились до предела. Прикосновения к собственному телу рождали доселе непонятные разуму презрение и жалость к себе. Ревность стала обжигающей. Я потеряла интерес к религии, перестала уважать священников, считая их насквозь лживыми и лицемерными.              Чтобы разбавить скуку смертную, заполнить хоть чем-нибудь внутреннюю пустоту и неудовлетворенность, я погрузилась в пучины разврата. Того, которого раньше не замечала вокруг, или не хотела замечать. Новые, незамужние, совсем юные фрейлины окружали королеву, а я им завидовала. Невзирая на то, что выглядела почти как их сверстница. Хитростью и коварством, пользуясь неопытностью втиралась в доверие. Моя неудовлетворенная плоть отчаянно искала ласки. Я соблазнила некую девицу Маргарет. Я обучала ее испанскому и французскому языкам. В благодарность же получала от нее «способности ее языка», находящие потаённые точки удовольствия в моем вечно девственном лоне.              Бог знает сколько продолжалось это безумие. Стареющая Бесс изменяла мне с фаворитами, с новыми, с еще более молодыми фрейлинами. Я изменяла ей с Маргарет, которая, в свою очередь изменяла своему нареченному – графу Бэкбриджу, сосватанному самой королевой. Уайт-холл сотрясали громкие скандалы, которые Бесс старалась замять. Ничего не помогало. Слухи просачивались сквозь неприступные стены королевской резиденции, и на площадях смельчаки вывешивали памфлеты, по тавернам и борделям стали гулять сатирические стишки о нравах королевского двора.       Кончилось все тем, что слухи о непристойностях, чинимых “некими опальными фрейлинами”, достигли уха Элизабет. Гвардейцы ворвались в одну из спален дворца и застали нас с поличным. «Нас» - значит меня, Маргарет и графа Бэкбриджа, что вполне себе открыто предавались страсти втроем.              Я предстала на коленях перед Элизабет. Лик ее был суров, но голос все так же беспристрастен:       «Султан оттоманов был столь велеречив, расписывая твои благодетели, что я не сразу раскусила интригу в его письмах. В том моя вина. До сей поры, я верила, что куртизанкой тебя сделали помимо воли. Как же жестоко я ошибалась. Ты не токмо не укротила свой дерзкий нрав, но и развращаешь мой двор. Считаю, тебе полезно будет охладить пожар в голове и между ног, мисс Грей!»              Повелением Ее Величества меня заточили в Тауэр на десять лет. Раз в год я подавала прошение о помиловании. Бесполезно. Бесс молчала или просто забыла о моем существовании. Я не столько сожалела о растраченных годах, сколько о неразделенных чувствах к королеве. Мне по-прежнему не хватало тепла ее дыхания в ночи, запаха пота ночной сорочки, солоноватого привкуса ее срамных губ. Глупостью с моей стороны было вызывать ревность таким примитивным способом как измена. И я расплачивалась за это. И те, кто связался по неосторожности со мной. Я не знала судьбу Маргарет и Бэкбриджа, хотя верила, что сердце у Бесс не каменное.              По сравнению с двадцатью годами, проведенными в Бастилии, 10-летний срок в Тауэре не казался мне чем-то ужасным. Условия пребывания здесь были несоизмеримо лучше, чем во французской тюрьме. Кто-то из надзирателей поведал мне тайну: когда-то эту каменную келью обживала сама Элизабет, будучи тогда под опалой, и заточенная по приказу единокровной сестры - королевы Марии Тюдор. Бесс тогда было чуть за двадцать.       Не оттого ли в моей нынешней обители оказалось достаточно свечей, книг из тюремной библиотеки, бумаги и чернил? Мне разрешалось столоваться у начальника стражи и принимать посетителей. Значит, все могло оказаться куда хуже и мне следовало поблагодарить Ее величество за доброту.              Скучать в неволе не приходилось. Я занималась переводами книг с языков, которыми владела на современный английский. Весьма полезно для общего развития, для восполнения пробелов в знаниях. Вдобавок тем самым зарабатывала себе поблажки от начальника тюрьмы. За деньги я могла себе позволить содержать штат служанок, если б те, конечно, согласились на специфические условия проживания. Ещё у меня было предостаточно времени осуществить свою давнюю мечту - написать книгу об истории ордена Св. Франциска. Благо что материала накопилось достаточно, хоть он и весь хранился в голове. Где подводила память - помогали книги, которые я выписывала из Оксфордского университета. Параллельно вела тайную переписку с учеными историко-теологического факультета. Тайную - без обратного адреса и под мужским псевдонимом (Причины, думаю, объяснять не надо)       В качестве посредников в переписке я привлекла бывших своих служанок - Кристен и Мэрибет - давно благополучно вышедших замуж и оставивших столицу.       В качестве доказательств тех знаний и опыта, которыми я хотела поделиться с историками, я с точностью воспроизвела на рисунке францисканский крест XIV века, составила почти подробный список всех миссий и резидентур в Европе, а также фамилии их возглавлявших.       Я писала главу, комиссия университета долго ее изучала и с большими поправками переписывала в научный журнал. Оговорюсь - "журнал" в конце XVI-ого столетия не печатался и не издавался. Он представлял из себя пергаментный свиток с рукописями. Выносить его из библиотеки строжайше запрещалось.              Разумеется, плоды моего многолетнего труда пожинало научное сообщество. Зато мне неплохо платили. Грех жаловаться. Меня больше беспокоило то, что учёные мужи захотят воочию узреть "первоисточник". От меня требовали ссылки и новые доказательства, просили дать адреса ученых, на чье авторитетное мнение я опиралась. В общем, так или иначе они бы отыскали меня. Если бы это произошло - их репутация оказалась бы под вопросом. История францисканского ордена не увидела бы свет даже в узком кругу сообщества. Девица, коей на вид не больше двадцати, узница Тауэра, знает какого цвета были волосы Жанны Д'Арк во время коронации Карла VII?              Я делала запрос в историческое сообщество по геральдике и генеалогии касаемо уже конкретно моей истории полу-тысячелетней давности. Я рассчитала, что археологическая библиотека за много лет пополнилась. Собственно меня снова мучил вопрос - к какому древнему роду принадлежал герб в виде полосатого квадрата со звездами и круга, пронизанного наконечником копья? И что означает анаграмма N.A.S.A в овале внутри круга?       Для лучшей наглядности я его даже нарисовала, изо всех сил напрягая память. И судя по долгому молчанию, мой запрос привел ученых в явное замешательство. Они присылали много похожих гербов из шотландских, ирландских генеалогических древ, но все было не то. А анаграмму толковали кто как хотел, похоже, соревнуясь в остроумии. Спустя полгода бесполезных переписок я окончательно похоронила это дело.              Как то раз поздно вечером, уже перед отбоем, в келье провели обыск, после чего оставили несколько канделябров с обновленными свечами. Нетрудно было догадаться, что ночью ко мне наведается посетитель да непростой. Высокая женщина в черном плаще, чью голову скрывал капюшон. Я бы пошутила, что для полной картины таинственной гостье не хватает косы. Но вряд ли Элизабет оценила мой юмор.       Она выхватила из рук стражника канделябр и долго его держала передо мной. В ее глазах плясали отраженные язычки пламени. Ее взгляд отображал всю силу внутренней борьбы с собой. В нем не было того суеверного страха, который я наблюдала у Селима. Взгляд блуждал по моему лицу, будто выискивая в нем потаенные изъяны.              - Ну, здравствуй, Залия “ХалидА”, - сказала Бесс после того как велела стражнику оставить нас наедине. Я поздоровалась в реверансе, обескураженная тем как она меня назвала. Залия - мое гаремное имя, а Халида по тюрски означало “Вечная”. Я с трудом заставила себя взглянуть королеве в глаза.       Ей перевалило за пятьдесят, и лицо ее пока не утратило черт привлекательности даже под толстым слоем белил. Огненно-рыжий кудлатый парик смотрелся на Бесс идеально, две накладные косы переплетались сзади будто влюбленные змеи.       - Я бы не решилась на этот разговор, если бы не дала обещание, - нерешительно начала королева, - Султан Селим умер десять лет назад. Ты еще была на воле, я тебе не сказала…. Да и вести пришли с большим опозданием.       - Ваше величество! – Я собрала волю в кулак, - Давайте начистоту - вы узнали обо мне нечто такое, что не поддается разумному объяснению, и теперь вы не знаете, как поступить.       - Селим любил изъясняться высокопарным слогом, часто используя аллегории и поэтические образы. Порой, мне казалось, он так подшучивает надо мной, сластолюбивый пьянчуга, - Элизабет упрямо продолжала «издалека», но я хотела дать ей возможность выговориться, - И теперь, когда я воочию убедилась, что все это правда, у меня остался вопрос даже не к тебе, но к Господу: неужто Он искушает меня? Я совращала бессмертного ангела, и какой уголок ада мне уготован за сие?       - Я далеко не ангел, миледи. Скорее это я совратила вас, и полдвора в придачу, - тяжко вздохнула я. После внезапно нахлынувшего презрения к себе пришло долгожданное чувство облегчения. Слезы предательски наворачивались на глазах, - Вам нелегко будет это принять, но уверяю вас - у меня нет никакой цели, священной миссии, вся моя жизнь бесконечная череда обмана в попытке влиться в “человечье стадо”. Я как будто плыву по течению, но река слишком быстрая, чтоб зацепиться за какой-нибудь берег. А если и удается, то ненадолго - берег снова отринет меня.       - Интересная аллегория, - задумалась Бесс и задала наконец самый правильный вопрос, - Так что мне с тобой делать, Кэтрин? Держать тебя в башне вечно?       После этих слов мы переглянулись и расхохотались. Как старые подруги, и, казалось, будто позабылись старые обиды и иссушающие сердца страсть и ревность.              Мы проговорили до самого утра и сошлись на мнении, что жить при дворе, особенно теперь, для меня небезопасно. После полного отбывания срока мне предлагалось поселиться вдали от посторонних глаз. Я сказала королеве, что не прочь постричься в монахини, но та резко отвергла этот вариант:       «Тогда ты лишишься титула, привилегий, не сможешь бывать во дворце. А я хочу, чтобы между нами все оставалось как прежде. Ты все еще моя фрейлина, не забывай, баронесса леди Грей» - откровенно заявила она.       Я заподозрила, что дело вовсе не в оставшемся ко мне половом влечении, а скорее ревности. Бесс не могла так просто отпустить уникальную «ручную зверушку» из своего паноптикума. Другой причиной вероятно была банальная, чисто женская зависть. Элизабет плохо примирялась с неизбежным увяданием, но не теряла веры в свою исключительность. С одной стороны, я читала в ее взгляде постоянно мучивший ее вопрос: чем же я заслужила подобный дар? С другой - Ее величество тешила себя мыслью, что не мне, но ей надлежит войти в Историю. Это о ней будут слагать стихи, погибать с ее именем на устах, называть в ее честь корабли и завоеванные земли. А что останется от меня, даже если я еще проживу еще 500 лет? В лучшем случае городская легенда.              И я предложила компромиссный вариант: выхожу замуж за человека из низкого сословия и живу с ним в сельской местности. Замужество легализовало бы мое положение и реабилитировало бы в глазах общества. Предполагаемый муж должен был быть младше меня на несколько лет, дабы к своим тридцати годам не почувствовать неладного. А я бы выиграла от этого лет десять-пятнадцать относительно спокойной жизни.       Элизабет задумалась и пообещала найти подходящую партию. К тому времени меня освободили из Тауэра, и я жила на выселках в графстве Эссекс, пока меня не вызвали в Уайт-холл.              Надо признать, королева, при всех ее добродетелях, обожала сводничать. Будучи «замужем за Англией» Бесс развлекалась тем, что женила и выдавала замуж своих бывших фаворитов и фавориток за тех, к кому те не испытывали ни малейшей симпатии. Таким образом, она мстила либо из ревности, либо из-за пренебрежения к ней.       Когда я впервые увидела своего нареченного, я подумала, насколько же Элизабет злопамятна. Она сосватала меня за 17-летнего виконта Уиндома Доу, сына опального графа. Отец юноши был тайным приверженцем Марии Стюарт, католиком, а с последними у королевы в 70-годы XVI-ого века мягко говоря “отношения не складывались”.       В возрасте пятнадцати лет виконт служил юнгой на пиратском корабле. Английские пираты находились под негласной протекцией Короны и совершали рейды на испанские каравеллы. В одном из таких юный Уиндом получил первое и последнее ранение. Выпущенный испанцами пушечный снаряд пролетел в нескольких дюймах от его лица. С тех пор сэр Доу ослеп. Его сетчатка и роговица были полностью выжжены. А половину лица покрывали незаживающие ожоговые рубцы.              Нас тайно обвенчали прямо во дворце. Всю церемонию я держала несчастного юношу за руку. Даже стоя пред ликом Господа и слушая напутствие англиканского пастора, он не снял кожаной маски, скрывающей пустые глазницы и уродливые шрамы.       Родственники мужа «согласились» на унизительный брак под давлением королевы.       «Добрая Бесс пристроила очередную «хромую кобылку» из своей «конюшни» - шептались недоброжелатели.       «Побойтесь Бога, милорды! Королева в милосердии своем подарила нам надежду на продолжение рода» - возмущалась мать Уиндома       «Идеальная партия, Кэтрин! Слепой юноша не узрит твоей старости и умрет в счастливом неведении» - так высказалась Элизабет в своей поздравительной открытке. Сами же Ее величество не присутствовали ни на церемонии, ни на скромном свадебном пиру в Эссексе.              Но главное унижение еще предстояло испытать новоиспеченным мистеру и миссис Доу.       Нас провожали в опочивальню мой шафер сэр Роберт Дадли и старший брат мужа – Джейкоб. Вопреки традициям они как будто не собирались уходить. Джейкоб стал помогать брату раздеваться, а Дадли между тем зажигал свечи.       - Господа! Что происходит? - возмутилась я, - Покиньте нас!       Несчастный Уиндом крутил головой, реагируя на голоса посторонних.       - Приказ Ее величества - беспристрастно молвил сэр Роберт, - Сей брак должен быть консумирован.       - Вон отсюда! Никто не вправе нарушать таинство первой ночи, даже королева! – закричал мой муж, но его брат склонился над ним и что-то прошептал на ухо.       - На вашем месте, виконт, я бы помалкивал и приступал бы к своим обязанностям, - Могущественный фаворит королевы был непоколебим.       И тогда я поняла, зачем Бесс пошла на это святотатство. Все присутствующие, в том числе и мой супруг, знали, что я не девственна. Консумация в этом значении не имела смысла. Элизабет нужно было “доказательство” иного. Поэтому- то вместо служанок, в опочивальню она отправила проверенного человека.       - Сэр Роберт! Сэр Джейкоб! Помогите расшнуровать мне платье,- смирилась я.       - Боже! Какое бесчестье! – простонал Уиндом и упал лицом на постель, закрыв голову руками.       - Успокойтесь, сир, - я гладила его длинные волосы, - Я все сделаю сама. Просто представьте, что кроме нас здесь никого нет.        - Хороший совет слепому, миледи! – съязвил юноша, - Давайте поскорее с этим покончим.              Пока мы занимались любовью, я не думала о тех кто «держал свечку». Меня не покидало чувство вины перед человеком, за которого я вышла по холодному расчету. Я выставила на посмешище его, себя, даже к какой-то мере и Бесс. И когда все закончилось, свидетели забрали с собой мои чулки, простыню с пятнами крови и удалились.       Один чулок увез Джейкоб и вывесил из окна нашего будущего дома, в знак «полной консумации». Второй - по традиции должен был храниться у свекрови. Простыня отправилась прямиком в кабинет Ее величества.       Но одно дело объяснять отсутствие невинности, другое - доказывать всем “внезапное появление оной” у девицы с сомнительной репутацией. Про гарем спустя много лет все уже забыли, но мои альковные приключения в Уайт-холле были еще на слуху. Так что истинными свидетелями моей дефрорации стали двое посторонних в спальне. Муж не счет, он слепой. Бесс, хоть и не присутствовала при консумации, но “бесспорное доказательство” ей предоставили.       «Прости, что тебе пришлось через это пройти. Но я должна была лично убедиться», - прочла я позже анонимную записку, - « Со своей стороны, я сделаю все, чтобы сохранить эту тайну. Но когда придет мой срок тебе останется уповать лишь на волю Господа»              Я и Уиндом жили уединенно в маленьком домике в сельской глуши. Родственники мужа не баловали нас частыми посещениями. Друзей мы старались не заводить, впрочем, большинство людей относилось к нашей семье с предубеждением.       Жизнь протекала однообразно. От скуки я вернулась к позабытому крестьянскому труду: копалась в огороде, доила коров, заготавливала на зиму солонину, ухаживала за крольчатниками. Служанки и домработницы у нас надолго не задерживались. Их смущала кожаная маска моего мужа, которую я изнутри смазывала целебным снадобьем, чтобы исчезли мучившие его рубцы.       Уиндом убивал время, разгуливая по саду, слушая пение птиц и сочиняя сонеты. Он прекрасно ориентировался в доме, пользуясь тростью и посторонней помощью только на выезде из деревни. По складу характера мистер Доу был меланхоличным, молчаливым и набожным. Меня это вполне устраивало. С годами я сильно привязалась к нему. Благодаря моей мази лицо мужа выглядело гораздо лучше. Я заказала ему специальные очки из темного стекла, чтобы его скрыть выжженные глаза.       Брачное ложе мы разделяли нечасто. Уиндом хотел наследника, чего я не могла ему дать даже при большом желании. Свекровь укоряла меня всякий раз приходя в гости. «Старайтесь чаще» - твердила она. «Видимо, наш захудалый род неугоден Господу» - ворчал свекор.        Спустя несколько лет они почти в один день умерли, а Уиндом Доу смирился с моей бесплодностью. Ближе чем я у него никого не осталось. Мой деверь Джейкоб угодил в Тауэр как участник заговора против королевы. Тогда Бесс срочно вызвала нас из деревни. Не для допроса. Скорее она искала повод повидаться со мной.       Мы приехали в Вестминстер. Муж отправился просить свидание с братом. Меня же препроводили в тронный зал. Я застала Бесс в окружении совсем молоденьких девиц – новых фрейлин.       - Здравствуйте, миледи! – поприветствовала я королеву в длинном реверансе.       - Дамы! Оставьте нас, - приказала Элизабет и девушки спешно удалились, наградив меня презрительными и ревностными взглядами, - А вы, виконтесса, подойдите ближе!              Бесс было 54. От былой ее красоты мало что осталось, но она по-прежнему носила французские «бесстыжие» платья, наносила на лицо тонны бледного грима и без конца поедала шоколадные конфеты. Она завистливо ощупывала мое лицо, трогала за грудь, гладила руки.       - Что, если я прикажу отрубить тебе голову? Как быстро отрастет новая? Вот потеха-то будет!       Она нервно рассмеялась, демонстрируя гнилые зубы из-за любви к сладкому.       - Вам нужно еще одно доказательство? – сдерзила я, - Воля ваша, госпожа. Поступайте, как сочтете нужным, но прошу – пусть об этом не узнает мой достопочтенный супруг. Поверьте, он не имеет никакого отношения к заговорщикам….       - Да знаю я, - перебила королева, - Но у парламентского следствия свое мнение, Кэт! Джейкоб Доу в пыточной горячке может оговорить брата, и на дыбе вы можете оказаться оба. Что скажут палач и тюремный лекарь, когда увидят, что ты невредима? Да здесь такое начнется!       Бесс снова разнервничалась и стала грызть ноготь большого пальца.       - Пожалуй, единственный выход – ваш отъезд из страны. Я для тебя сделала все, что смогла, прости.       - Не вините себя, Ваше величество. Такая уж у меня судьба.       - Завтра отплывает корабль с переселенцами в Новый свет. Англичане осваивают там колонию «Вирджиния». Возьмете с мужем только самое необходимое и отправитесь на корабль. Пасы я уже выписала. Первое время будет нелегко, особенно твоему мужу, но, я уверена, ты нигде не пропадешь.       Я невольно улыбнулась.       - Вы очень добры, моя королева! Чем я могу отблагодарить вас за все?       - О, дорогая, не рассчитывай на близость, - засмеялась Бесс, обняв меня и посадив себе на колени, - Мои нынешние фаворитки гораздо младше тебя. Но я всегда буду хранить память о тебе. Вот здесь, - Она ткнула пальцем себя в районе сердца. После чего позвонила в колокольчик и велела послать за художником.       Я просидела неподвижно несколько часов, пока придворный художник делал наброски, добиваясь идеального сходства. Элизабет захотела сделать памятный медальон и портрет.