Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      Экспедицию возглавил Уолтер Рэли – бывший пират, фаворит Элизабет. И его компаньон - Джон Уайт - художник, весельчак, задира, искатель приключений и большой не дурак выпить. В общем, широкой души человек. И если Рэли я откровенно побаивалась, то с Уайтом мы быстро нашли общий язык. Уиндом, мой муж, восхищался им, но, подозреваю, ревновал меня, возможно по причине того, что нам обоим пришлось покинуть привычную среду обитания, распрощаться со спокойной размеренной деревенской жизнью. Склонный к тишине и уединению мистер Доу тяжело переживал разлуку с Англией. У меня было похожее чувство. Мы не знали, что нас ждет впереди. Мы плыли через Атлантический океан, уповая лишь на волю Господа. Корабль мог разнести в щепки шторм. На нас могли напасть испанские пираты. А что нас ждало по прибытию – и представить страшно.              На корабле находилось сто пятьдесят пять человек: мужчины и женщины, преимущественно молодые, бездетные, одного сословия и вероисповедания. Многие из них называли себя пуританами. Их набожность и фатализм вселяли в нас с мужем некоторую уверенность в благополучном исходе путешествия. Уиндом перестал стесняться своего лица, очков, его извечная хандра отступила, и все чаще я видела улыбку на его лице. Мы разгуливали по палубе и общались с людьми, которые благоволили нам.       «Давай сделаем ребенка, Кэтрин» - эти слова из уст мужа я слышала после каждого заката солнца, - «Я хочу, чтобы наш сын или дочь стали первыми англичанами, родившимися в Новом свете»       Он овладевал мной со всей страстью, на которую был способен. Через стольких лет разочарований, Уиндом надеялся, что морской воздух излечит меня от бесплодия.              Мы прибыли на остров Роанок в разгар лета 1587-ого года. С первым, с чем столкнулась вторая группа колонистов во главе Рэли и Уайта – полуразрушенный поселок, в котором не оказалось ни души. Скверное знамение. Часть людей отправилась на поиски пропавших, мы же принялись за восстановление домов и полей, заросших сорняками.       Женщины наравне с мужчинами валили лес, чинили черепицу на крышах, таскали бочки с дерном и смолой. Работали от зари до зари. Особенно нелегко приходилось Уиндому, но и для него нашлась посильная работа. Он перебирал зерно в хранилищах, на ощупь умудряясь отделять зерна от плевел. У слепых, как правило, развиты слух, обоняние и у них чувствительные пальцы. Бывший виконт вязал пеньку, выстругивал доски, помогая бондарю, точил ножи, чинил рыболовные сети.       Колонистам предстояло расчистить поле, вспахать и посеять «земляные яблоки» (диковинная культура, пока что не распространившаяся по Европе. Позже ее станут называть картофелем). С еще несколькими, удивительно жизнестойкими, солнцелюбивыми и крайне полезными растениями я также познакомилась впервые: подсолнечник и кукуруза.       Ближе к осени картофель начал давать всходы и активно цвести. В колонии появились другие заботы. У нас была острая нехватка в тягловых лошадях, мы ждали корабль из Англии, но тот так и не появился.              На остров часто приплывали аборигены - низкорослые узкоглазые меднокожие люди с перьями в иссиня-черных волосах. Индейцы племени «кроатоан» тщательно охраняли свои длинные лодки (пирОги) и вообще выглядели враждебными по отношению к нам. Их вожди в основном общались с Джоном Уайтом. О чем – неизвестно, однако пирОги возвращались назад, груженые карабинами и пороховыми бочками.       «Ох, не нравится мне все это» - ворчал муж, когда я осторожно поделилась своими наблюдениями, - «Давеча слышал от бондаря, что из тех пятнадцати, кои были до нас в колонии, уцелели двое-трое. Я поговорю с пастором, надо собирать собрание и выбрать нового старосту. Я не доверяю Уайту»              На собрании разгорелся скандал. Напуганные колонисты требовали возвращению в Англию, поскольку боялись за своих еще не рожденных детей. В колонии все быстро переженились, и каждая вторая женщина носила в чреве дитя.       “Сэр Джон! Собрание выражает вам вотум недоверия» - Уиндом Возмущался с трибуны церкви, - «Я хоть и слеп, зато слышу то, чего не слышат другие. Как можно доверять этим варварам-язычникам, и тем паче - отдавать им наше оружие, которое обернется против нас, благочестивых христиан?!”       На что Уайт парировал, дескать, мушкеты и порох были вынужденным откупом в знак мира между нашими народами. С индейцами «кроатоан» годом ранее у «вирджинцев» произошел «пренеприятный инцидент». Тогдашний староста Ральф Лейн вырезал всю деревню другого индейского племени, убил его вождя. Кроатоанцы, посовещавшись, стали осторожными в общении с колонистами и решили обезопасить себя.              «Братия и сестры во Христе!» - взывал к собранию пастор, взявший на себя роль миротворца, - «Прошу вас не сеять раздоры и панику. Наши успехи на новой земле достигли уха доброй Бесс. Неужели вы хотите не оправдать ее высокого доверия? Скольких трудов, крови и пота стоила «Вирджиния». Если так случится, мы, несомненно дадим отпор язычникам, но не предадим возложенную на нас миссию»              Патетическая речь пастора имела успех. Часть собрания изменила первоначальному решению, поэтому переизбрание старосты отменили. В довершении всего выступил сэр Джон и напомнил, что никто не покинет остров, и что любое судно, приставшее к берегам Роанока, не возьмет ни одного переселенца под страхом смертной казни. С той поры мой муж окончательно рассорился с Джоном Уайтом.              Через год случилось то, чего опасался Уиндом. Наш общий друг Джордж Хоу отправился искать крабов в одиночку и не вернулся. Позже обнаружили его обезглавленный труп, а его освежеванный череп со вставленными в глазницы камнями нашли неподалеку от деревушки, где проживало племя, враждебное кроатоанцам.       На сей раз на собрании было не протолкнуться. Шум, гам, ругань, плач грудных детей. Мужчины громко выясняли отношения, дошло даже до драки. К вечеру была готова резолюция: переизбрание Уайта. Сам же Уайт должен отправиться в Англию, доложить Ее величеству об инциденте, и вернуться с гарнизоном канониров и мушкетеров.              За год «Вирджиния» потеряла сорок человек. Помимо атак враждебно настроенных туземцев, людей косила чахотка, они становились жертвами хищных зверей, неизведанных ядовитых растений.       Последующие три года мы жили словно на пороховой бочке. Новый староста был вынужден проводить ту же политику «сдерживания». За кровь одного из наших расплачивались двое индейцев. Дошло до того, что колония брала в заложники жен и детей вождей соседних племен. Ни Уайта, ни обещанной подмоги, мы так и не дождались. И кончилось все, как и предрекал Уиндом.              Они напали ночью. Стояло жаркое лето, после адской работы в поле все спали как убитые. Супруг почуял во сне дым, проснулся и разбудил меня. Но поздно - за окнами уже слышались жуткие визги, плач детей и пальба.       Я выбежала наружу в одной сорочке и несколько стрел вонзились мне в грудь. Я метнулась во двор, чтобы спрятаться и отдышаться, но услышав в доме стрельбу, вернулась назад. Бедный Уиндом отстреливался вслепую, выкрикивая мое имя. Подкравшийся сзади варвар с раскрашенным лицом раскроил топориком ему череп прямо на моих глазах. Я пошатнулась и медленно осела на пол. Боль и шок сделали свое дело. Возможно и к лучшему, ибо я не узрела худшего, когда вырезали всю колонию. Беременным вспарывали животы, доставали плод и давили ногами на глазах у обезумевших умирающих женщин. Мужчин же убивали на месте быстро и относительно «безболезненно». Детей, что уже умели ходить, увели с собой, остальных прикончили в колыбелях.              Очнулась от того, что меня куда-то волокли. Обломки стрел все еще торчали из груди. Я хрипло задышала. Размалеванная рожа с пером в волосах с удивлением уставилась на меня.       «Вытащи их, придурок!» - процедила сквозь зубы на испанском. Странно, но индеец понял и вынул стрелы из ран. Он, видимо, решил, что после этого я испущу дух, но его ждал «сюрприз» (как говорят французы). Опасные раны благополучно затянулись, свист из поврежденного легкого прекратился, и я, наконец, задышала полной грудью.       В черных глазах моего похитителя застыл суеверный ужас. Туземец что-то зашептал на своем языке, затем оторвал кусок ткани от моей юбки и завязал мне глаза. После чего связал по рукам и ногам, взвалил меня на плечи и потащил.              Я лежала на днище пирОги, свернувшись калачиком, стараясь не подавать признаков жизни. Повязку сняли тогда, когда лодка пристала к берегу. Я увидела индейскую деревушку и группу встречающих. Меня развязали и препроводили к наспех сколоченной деревянной хижине, где я смиренно дожидалась своей участи.       За то время проанализировала все, что произошло. Итак, я потеряла всех, кого любила, жизнь развернулась на 180 градусов, и судьба вновь повернулась ко мне спиной. Слезы отчаяния брызнули из глаз, я оплакивала моего несчастного мужа, к которому испытывала глубочайшую привязанность, всех жен и детей колонистов, которых большей частью замучили и убили. Но почему меня оставили в живых? За что мне такая честь? Надо, надо было притвориться мертвой еще на острове! Все равно никто бы не спасся.              ***       "Вахунсунакок!»       Меня вытащили из хижины, и я предстала перед тучным мужчиной, голову которого покрыла «корона» из перьев. Я так поняла, это был вождь туземцев.       "Вахунсунакок!» - повторил он и ударил кулаком себя в грудь, затем стукнул меня тем же манером.       «Вдова Доу. Приятно познакомится, краснорожий!»       «Король» громко и раскатисто рассмеялся, и его поддержала многочисленная «свита». На меня пришла поглазеть чуть ли не вся деревня. Мужчины, женщины практически одинакового роста, комплекции, цвета кожи и волос. Между ними сновали любопытные дети – упитанные, круглолицые. Причину их веселья я так и не поняла. Но, по-видимому, их рассмешило мое «слишком длинное имя».              - Alguien habla español? English Speaking? Peut-être que quelqu'un connaît le français? Черт бы вас побрал! – кричала, обращаясь к толпе варваров, но те еще громче расхохотались и показывали на меня пальцем. Значит они не племя кроатоанов. Уайт утверждал, что их вожди владели испанским. Тогда кто эти? Хотя, какая разница? Все равно участь моя незавидная: скорее всего меня ожидает языческая казнь. Безусловно медленная и мучительная.              Внезапно шум прекратился, толпа расступилась, пропуская вперед старика. Даже Вахунсунакок почтительно кивнул в его сторону. Верховный жрец или кто у них там. Возле жреца суетился тот самый, с воинственной окраской на лице - мой похититель. Он что-то горячо нашептывал старику на ухо, тыча в меня пальцем. Тот недоверчиво сначала взглянул на него, затем на меня, после чего воздел руки к небу, закрыв глаза. Наверное, просил у своих богов совета. Похититель все это время возбужденно ходил кругами, взывал к соплеменникам, пытаясь что-то им объяснить. Но те плохо внимали ему, предпочитая дальше наблюдать за “представлением”.       Тогда похититель подбежал ко мне, разорвал платье, обнажив мою грудь, и стал указывать на те места, из которых раньше торчали стрелы, а сейчас не осталось и малюсенькой ранки.       «Ага», - невесело подумала я, - «Началась старая песня»       Похититель не унимался: кричал, бегал вокруг меня, то и дело показывая на небо. Затем, словно отчаявшись донести до своего народа засвидетельствованное им “чудо”, он запустил ладонь в мои волосы и стал бережно перебирать, как хлебороб перебирает пшеницу. Меня эта внезапная «нежность» еще больше напугала. Что же он хотел доказать вождю, жрецу и соплеменникам?              Старик-жрец вздохнул, сердито покачал головой и махнул рукой в мою сторону. И меня опять куда-то повели.       Я оказалась в вигваме на окраине поселения. В отличие от остальных, этот был выкрашен в кроваво-красный цвет, что уже не предвещало ничего хорошего. Обитательницы вигвама-храма – три женщины неопределенного возраста в грубо сшитых волчьих шкурах - обступили меня со всех сторон, и с громким противным пением принялись раздевать догола. Жрицы обмазывали меня глиной, рисовали на теле какие-то непонятные символы, и все это сопровождалось хороводами вокруг меня, унылыми песнопениями и драматическим заламыванием рук.       После всех приготовлений, женщины вывели меня из вигвама и провели через лес. Мы вышли на расчищенную от деревьев площадку в виде круга. Посреди площадки стоял деревянный столб, выкрашенный в кирпичный цвет, а его макушку венчала вырезанная из дерева фигура птицы.       Жители деревни затаив дыхание наблюдали как меня подводят к столбу, вдевают запястья в металлические кольца, связывают ноги, а верховный жрец вальяжно прохаживается туда-сюда с чашей и кистью, бубнит свои языческие молитвы и брызгает мне в лицо нечто похожее на кровь. Надеюсь, не человеческую.              «Все, что угодно, только не огонь», - молила я небеса, уже примирившись с печальной ролью жертвы. Изучение обычаев туземцев Нового Света, конечно, дело полезное для общего развития, но я бы предпочла об этом прочесть в книге, лежа в теплой постели, а не алтаре жертвоприношения.       «Чтобы не случилось, сей «спектакль» нужно доиграть до конца» - повторяла про себя, поглядывая за действиями жреца. Ему передали короткий топор, и старик приблизился ко мне. Я заглянула в его бельмастые глаза и заметила сомнение. В его «практике» с подобной реакцией он сталкивался видимо впервые. Приговоренные смиренно молятся о ниспослании скорой смерти. Я же собрала в кулак всю оставшуюся силу воли и старалась выглядеть спокойной.       «Давай уже, режь! Не томи душу» - злилась я. Жрец все бубнил и бубнил свои заклинания, ходил вокруг и брызгал ритуальной кровью. У меня уже затекли конечности. Солнце беспощадно жгло мою бледную кожу, обмазанную глиной. Глина, высыхающая на солнце, неприятно стягивала.              В воздухе блеснуло лезвие и топор с силой обрушился на мою грудь. От резкой боли потемнело в глазах, но не издала ни звука. Не из геройства. Горлом хлынувшая кровь не дала этого сделать. Из глотки доносились лишь зловещие бульканье и хрипы. Когда жрец запустил свою пятерню в рассеченную грудину, я не выдержала и взвыла. Толпа варваров одобрительно заухала. Я прокашлялась очередной пинтой крови и впилась ненавидящим взором в своего мучителя:       “Сэр! Нельзя ли побыстрей? Мне же больно, - промычала я и стала биться головой о столб. Жрец отпрянул от неожиданности, растерянно огляделся по сторонам, однако прервать ритуал не отважился. Он зажал в кулаке мое бьющееся сердце и со всей силы дернул на себя. Хрясть – и отключилась. На несколько минут или может секунд…              Очнулась от галдежа и шума. Жрец стоял разинув рот, с благоговейным ужасом взирая на все еще бьющееся сердце в его ладони. Часть зрителей разбежалась, другие кричали, тыча в мою сторону пальцем. Я взглянула вниз – жуткая рана успела затянуться, а в груди затрепетало «новорожденное» сердце.       К обескураженному старику подбежал Вахунсунакок и что-то кричал ему, показывая на меня боевым топором. Тот лишь мотал головой, воздев очи к небу. Пока оба искали знамения свыше, не обратили внимания на то, что находилось у них под ногами. Вырванное сердце. Я присмотрелась повнимательней. Выброшенное на землю, оно начало разлагаться странным образом: распадаться на множество тончайших черных нитей, словно чья то невидимая рука распускала прядильный клубок. Нити удлинялись и истончались настолько сильно, что становились едва видны вооруженным глазом. Все это длилось не больше пяти секунд.              “Ну, все! Повеселились и хватит!” – Я вложила в голос как можно больше обертонов. Галдеж прекратился. Все в молчаливом страхе уставились на меня, - “Не будете ли вы столь любезны освободить меня, господа?”       После этой тирады все присутствующие как подкошенные рухнули на колени. Вахунсунакок начал что-то вещать своему народу, и те со священным трепетом внимали каждому его слову.       Подоспевшие жрицы освободили меня от пут и колец, одаривая подобострастной улыбкой и щедро отвешивая поклоны. Они размяли мои затекшие конечности и жестами приглашали пойти с ними куда-то в лес. Я не возражала. Худшее было позади. Раз уж меня приняли за языческое божество – деваться некуда. Да и куда мне было идти? Я ничегошеньки не знала о Новом Свете: как далеко простираются эти земли, насколько опасны здешние звери. И четверолапые и двуногие.              Индейцы доказывали, и не единожды, свои хитрость, вероломство и жестокость. Им чужды были наши ценности. Христианская мораль не приживалась в этих детях природы. Уайт сотоварищи напрасно доверяли им. Может хотя бы потому, что это ИХ земля? Что мы, колонисты, прибыли сюда непрошеными гостями? Они всего лишь защищали свой лес, своих богов, обычаи. Англия присоединяла себе новые земли, в одной руке держа меч, в другой – Библию.              Я поселилась в том самом кроваво-красном вигваме. Услужливые жрицы не отступали от меня ни на шаг, доставая своим пением. Мне заплели две тугие косы. Они торчали в разные стороны и смотрелись как кукурузные початки. С меня смыли глину и густо помазали каким-то приятно пахнущим маслом типа елея. Специально для новоявленной «богини» жрицы сшили странный наряд: песочного цвета короткое платье, разрисованное замысловатыми индейскими символами.              Я решила не открывать рот без надобности. Предпочла постепенно вливаться в чуждый непонятный мир. Идею мести отмела сразу же после переизбрания верховного жреца. Предыдущий, не выдержав позора, вскрыл себе вены. Об этом я узнала от Вахунсунакока и нового жреца, которые стал частыми гостями в моем вигваме.       Оба вели себя очень любезно, но не более того. Особого почитания в их глазах я не заметила. Впрочем, по лицам туземцев вообще сложно разобрать, какие они испытывают эмоции в конкретном случае. Речь этого народа текла быстро и тоже была как-то эмоционально слабо окрашена. Порой нельзя было понять – ругаются ли они, спорят или же просто обсуждают рядовое событие.       В этом отношении новый жрец выделялся из своих сородичей. Он вполне доходчиво объяснял жестами и интонациями голоса. Это был относительно молодой человек, крепким телом, с умным и проницательным взглядом. Очевидно, бывший охотник и воин. Он обладал цепкой памятью и за неделю выучил бытовые фразы на испанском. Он пытался выяснить не собираюсь ли я мстить “народу поухатан”? Получив отрицательный ответ, жрец стал объяснять мне смысл того кровавого ритуала. Судя из того, что я сумела понять, целью являлось не принести меня в жертву, но подвергнуть испытанию дабы доказать мое “божественное происхождение”       “Ты лжешь, жрец, но я сделаю вид, что поверю тебе” - Жестами ответила я, поскольку не знала как ему объяснить значение словосочетания “запоздалое оправдание”. Бывший воин вздрогнул, но отвел проницательных глаз.       Теперь мне стоило узнать, какое место в здешней иерархии я занимаю. Меня волновал вопрос отношения “светской власти” и власти “церковной”. Разделены ли они? Будут ли мне подчиняться Вахунсунакок и его верховный жрец? Или же мне отводилась роль своего рода пугала для местной “паствы”? Разумеется ответы я пока не получила. На это потребовалось время.              Так почему же я отказалась от мести? Через несколько лет, когда немного подучила язык поухатанов, я узнала много интересного о колонии «Вирджиния». Конкретно о политике старост ссорить соседские племена, поощрять «дворцовые перевороты», продавать огнестрельное оружие обеим сторонам конфликта и прочее. Индейцы истребляли друг друга, тем самым освобождая жизненное пространство для белого человека.       Рэли, Уайт, даже мой покойный Уиндом презирали аборигенов за цвет кожи и языческие обряды. Что уж говорить, и я этим грешила до моего близкого знакомства с народом поухатанов. Я осуждала их звериную жестокость в отношении жен и детей колонистов, но и ненавидеть так и не научилась.       Я прожила среди туземцев достаточно долго для того, чтобы перестать их считать таковыми. Выучила язык, бережно относилась к культуре этого народа, и тот платил мне благодарностью. Я охотно принимала в дары все, что мне приносили в качестве жертвоприношения. Правда, ни одно животное или птица от моих рук не пострадали, и так у меня образовалась маленькая ферма, за которой ухаживали преданные жрицы.              Религиозные воззрения поухатанов были слишком примитивными. Сложившегося веками культа не существовало, в отличие от традиций. Порой те и другие были не отличимы. Особенно неясной для меня оставалась субординация между языческой богиней, руководствующим классом и народом. Казалось, рамки размыты. Большинство важных решений племени принималось коллективно. Однако, как позже выяснилось, мой голос не то, чтобы не был решающим, он вообще не учитывался. Грубо говоря, мне разрешалось все, но не все мои “желания” исполнялись. Образ богини у каждого члена общества был свой. Как и в до-цивилизованные времена, эти язычники относились к своим богам, как к сердитым глуповатым жадным начальникам, которых можно обругать втихаря, обвести вокруг пальца, даже бросить вызов (Привет, Одиссей!) Но в тоже время они страшатся гнева богов, потому и соблюдают внешний пиетет.       Подобное отношение ко мне не изменилось даже после того, как выяснилось что я не старею. Сей феномен воспринимали как должное, особенно жрицы храма-вигвама. Они жили бок о бок со мной достаточно долго, чтобы “усомниться” в моем божественном происхождении. Я не питалась амброзией, а ела то, что и все смертные. Отходы из организма тоже не пахли цветами. Правда отсутствие месячных жрицы интерпретировали своеобразно. По их вере я являлась одним из воплощений некой богини плодородия, а стало быть должна быть постоянно беременна.              Ах, да, забыла сказать, что у местных богов и богинь много воплощений, отсюда и множества “специальностей”. Моя - была довольно странной и цивилизованному человеку могла показаться бы непристойной. Я была богиней, что "управляет" ростом кукурузы и имя которой нельзя произносить вслух. Каждое утро начиналось с того, что мне заплетали две толстых тугих косы, символизирующие кукурузные початки, и в компании верховного жреца я обходила ряды поля, поливая их своей уриной. Моча «Той, чье Имя не произносят» имела волшебные свойства. По мнению поухатанов, кукуруза после данной процедуры росла “вширь и вверх”.       Честно говоря, устойчивой тенденции к росту кукурузы я не наблюдала, все зависело исключительно от матушки-природы и ее капризов. Но поскольку исследования никто проводил, проще и охотнее было принимать на веру данное смешение традиции и религии. Совру, если скажу, что мне это не льстило. Но ведь не могла же «оскорбить чувства верующих» и не оправдать возложенной на меня высокой миссии?              Проблема еще заключалась в том, что соседние племена прознали про «богиню» и “небывалый” урожай кукурузы. Вожди собирались в вигваме Вахунсунакока, раскуривали трубки и пытались договориться об «аренде». Вождь поухатанов обещал подумать, дабы сохранить добрые отношения с соседями. Верховный жрец категорически возражал против подобного «кощунства». И конечно же, я узнала об этом самая последняя.       Тогда- то я и осознала свое место в иерархии незрелого общества. Политический расчет взял верх над религиозным пиететом. Индейцы может и дикари, но далеко не дураки. Их почитание – не более чем преклонение перед непознанной природой. Думаю, они все же считали меня человеком, пусть наделенным «божественным даром».              В стане поухатанов прошелся слух – «Та, чье Имя не произносят» хочет “предать” свой народ и “благоволить” соседям. Ко мне приставили крепких молодых парней, которые всюду сопровождали меня. Но не из страха, что меня похитит конкурирующее племя, а из опасения, что я действительно «продамся». Вот тебе и «богиня»!       И чтобы доказать обратное, мне в первый (и последний) раз пришлось нарушить Первую Заповедь Божию.              Меня похитили зимой, когда я жила в горах. Я покидала деревню, когда заканчивался сбор урожая и нужда во мне пропадала до весны. Обмолачиванием, заготовкой и хранением зерна занимались более компетентные люди.       И я ушла в горы. Собственноручно срубила хижину, утеплила бревна мохом, сложила печь. Всему этому я научилась еще в «Вирджинии». Я охотилась, ловила рыбу, и старалась не сталкиваться ни с поухатанами ни с их завистливыми соседями.       Однажды, я забрела дальше своих охотничьих владений и угодила в ловушку. Меня опутало рыболовной сетью, и я висела вниз головой в ярде от земли. «Ловцы» не заставили себя долго ждать. Меня освободили, внимательно оглядели с головы до ног и старший отряда утвердительно кивнул.       Мне завязали зачем-то глаза и вели из горного леса неизвестными тропами. Всю дорогу я не проронила ни слова. Только слушала, что говорят похитители. Они говорили на том же языке, что и поухатаны.       Когда мы добрались до деревни, я потребовала встречи с главным жрецом этого племени. «Жрецом» оказалась столетняя сгорбленная старуха. Я очень надеялась, что она не выжила из ума.              - Знает ли вождь народа Сиу, что Вахунсунакок не дал своего согласия? – гневно вопросила я, в надежде на то, что жрица поверит, что перед ней та самая «Чье Имя не Произносят» и повлияет на вождя.       - Может да, может нет. Знаешь, когда вожди что-то планируют на земле – боги смеются на небесах, - философски изрекла старуха, как ни в чем не бывало помешивая варево в горшке, - А моя задача – задобрить богов так, чтобы те посмеялись и забыли о планах вождей. Думаешь, я не знаю, кто ты на самом деле?       Она обернулась и заскрежетала, бросив на меня презрительный взгляд. Я и бровью не повела.       - Если знаешь, почему не скажешь остальным? На моем месте мог быть любой из поухатанов. В любом случае начнется междоусобица, так почему бы не остановить, пока не поздно. Вождь Сиу совершил ошибку, но племя не обязано расплачиваться за нее!       - В тебе слишком много человеческого для «Той, Чье Имя не Произносят» – спокойно ответила старуха, и я растерялась. Жрица каким-то образом знала, что никакая я не «богиня», что слухи обо мне «сильно преувеличены». Однако суть проблемы не исчезла. Я аккуратно полюбопытствовала, за кого меня принимает племя сиу.       - Ты – полукровка. Ублюдочное дитя падшей женщины, зачатое Вендиго.       - Если это так, то зачем я понадобилась вам?       - Мы приготовим тебя в жертву, зажарив на ленивом огне. Твои мученические пот и слезы пропитают небеса и прольются благодатным дождем на наши скудные поля.       Старая ведьма зашлась мерзким смехом, увидев на моем лице ту реакцию, на которую и рассчитывала.              Я пробыла в земляной яме около месяца и ждала своей участи, снося издевательства любопытствующих. Дети сквозь решетку кидались в меня камнями, навозом, а однажды бросили змею. Ядовитую или нет - не знаю, но стражники не на шутку испугались - прогнали детей и больше никого близко к яме не подпускали. Се был добрый знак: я пока нужна живая. Впрочем и стража от скуки подначивала меня, чтобы я явила какое-нибудь “чудо” во спасения себя. Что это за богиня такая, что сносит такое непочтение и неудобство, не может даже перегрызть зубами прутья решетки? Не говоря уже о том, чтобы заставить самих охранников освободить ее?              К сожалению, спасение могло прийти только извне. Но что если поухатаны придерживались той же логики? Зачем им такая “богиня”, которую надо спасать? В общем, я не знала как буду выкручиваться.              Вахунсунакок пошел войной на сиу, но не для того, чтобы вызволить меня, нет. Первому я нужна была в качестве «веского» повода начать войну, вторым – в качестве приманки. Так «богиня» стала пешкой в политической игре. Об этом я узнала у всеведущей жрицы, единственной с кем мне дозволялось общаться. Не скажу, что мы подружились за то время, но некоторыми моими знаниями фармакологии и ботаники та пользовалась, и успешно.       Еще я узнала от старухи вести из совета племен (поухатанской конфедерации), которые частично проливали свет на мое нынешнее положение. Вахунсунакок отдал в бессрочную аренду кукурузные поля двум португальским иезуитам, а сам позарился на горные леса, в которых обитали сиу, и где я проводила свой последний “отпуск” перед похищением.       “А почем ты знаешь, что это были иезуиты? Ты, что их, раньше здесь видела?” - удивленно вопрошала я жрицу       “А ты никогда не задумывалась, почему тебя скрывают от других бледнолицых?”- с ехидцей отвечала та, наверное презирая меня за наивность. Тут она попала в точку. Например, я точно помнила, похищенных детей после резни в “Вирджинии” распределили в индейские семьи. Однако не видела как те росли, в каких условиях воспитывались, а если и встречалась, то лишь после их полной ассимиляции с поухатанами. И факт того, что Вахунсунакок принимал у себя европейцев, неслучайным образом оставался для меня неизвестен. Мои давние опасения подтверждались. Из меня все же сделали “пугало огородное”              ***       Вождь поухатанов собственноручно отрубил голову вождю сиу, вскрыл мертвому грудину, достал сердце и съел его на глазах полсотни пленных. Но Вахунсунакоку этого показалось недостаточно. Он возжелал, чтобы уцелевшие враги трепетали пред ним. Он собирался отпустить их на все четыре стороны с условием, что те разнесут весть о случившемся иноплеменникам. А те, свою очередь, посеют зловещие слухи среди колонистов. И тогда уже никто не сунется в горы. Так, «Та, чье Имя не произносят вслух» должна была стать проклятием этих мест, предостережением охотникам и заблудившимся путникам. Оставалось одно незавершенное дельце.       “Ты должна явить свой гнев. Отомсти жрице. Убей ее собственноручно” - не сказал, а именно приказал вождь. Я растерялась. Какую бы участь та мне не уготовила, я не желала ее смерти. Сказала об этом вождю, на что тот предостерег:       «Если ты этого не сделаешь, мой народ сделает из тебя «настоящего» злого духа - замурует в пещере и будет сторожить входы и выходы. День и ночь ты будешь выть, и проклинать род людской. Выбирай»       Я закусила губу. Для меня, вечной, участь сия во стократ хуже, чем «копчение заживо». И я прикончила жрицу одним ударом ритуального ножа прямо в сердце. Старуха испустила дух без мучений.       Народ возликовал и прочил на место главной жрицы меня. Я вежливо отказалась от этой «ответственной» должности в угоду верховному жрецу поухатанов. Тот оставался единственным человеком, с которым я смогла найти общий язык в племени. Плачущий ястреб был медиатором непростых взаимоотношений между мной и Вахунсунакоком. Мы многому и с удовольствием учились друг у друга. Жрец познакомил меня с одной интересной штукой, у которой еще не имелось названия. Лишь спустя века ее назовут трансцендентной медитацией.              Что касается «неблаговидной стороны» этой профессии, а именно ритуальные жертвоприношения, то я частенько намекала моему «другу», что неплохо бы отказаться от этой жестокой практики:       «Мы уничтожили сиу, распугали всех соседей, засели в горах и как цепные псы кусаем всех подряд, даже тех, кто приходит к нам с миром. А из меня сделали пугало огородное. Так может, начнем хотя бы с малого?»       «Пойми одну вещь, Та, чье Имя не произносят, - спокойно возражал верховный, - «Бледнолицые братья твои будут приходить еще и еще. Им мало земли. Неужто ты слепа, коли не видишь, что наши народы стравливают? Выжигая наши леса, белые люди принуждают нас и соседей покидать поля, и уходить в горы. Нам становится тесно, и мы воюем друг против друга. Но придет время, вожди раскурят трубку мира и обратят топоры против настоящего врага. И ты нам в этом поможешь»       «Почему ты так в этом уверен?»       «Ты отличаешься от них. Тебя они не примут обратно, и ты это понимаешь, иначе бы давно сбежала бы от нас»        И мне ничего не оставалось, как согласиться с мудрым жрецом. Время доказало, что тот был прав.              ****       С той поры, как моя нога ступила на континент, названный в честь Америго Веспуччи, минуло тридцать лет. Целое поколение выросло на моих глазах. Я помнила их совсем малютками, поскольку принимала роды у их матерей. За столь короткий, по моим меркам, срок эти люди стали мне больше чем братья и сестры.       Мы покидали насиженные места, уходили дальше, на северо-запад, углубляясь в леса и горы, в долину быстрых рек и озер. На прибрежье некогда мирной «Вирджинии» основывались новые колонии. Англичане и голландцы соревновались меж собой, кто быстрее и больше отвоюет у природы жизненного пространства.              Мы заняли ничейную долину, заключив с делаварами соглашение – мир в обмен на зерно. Делавары и могикане считали что обхитрили французских колонистов и очень дорожили общим союзом. “Ничейность” земли оплачивалась грабительским натуральным налогом. Индейцы истребляли пушного зверя и меняли шкуры на карабины и порох, не заботясь о будущих поколениях. Кочевники - что с них взять?        А мы же засевали кукурузные и подсолнечные поля. Мне вновь пришлось приступить к своим «прямым обязанностям»: ходить меж рядов проросшего маиса и гелианта и обагрять их своей уриной. Специально для жрецов делаваров я придумала еще один ритуал. Я распускала свои светлые косы, состригала пряди и разбрасывала их подобно сеятелю. Благо косы за столько лет отросли настолько, что едва ли касались земли.              Старый Вахунсунакок потерял за 30 лет пятерых сыновей и две дочери. Одной из которых была Матоака – своенравное и взбалмошное дитя. В народе прозванной «Покахонтас". Стоит рассказать о ней пару слов. Хотя бы для того, чтобы развенчать сложившийся в последствие миф.       С малолетства эта девочка питала интерес к бледнолицым. И возможно, ей единственной позволялось посещать мою хижину в горах, куда я уходила поздней осенью и оставалась там до весны. Умная и прозорливая Матоака не считала меня за богиню. Отец и братья ей объясняли, что я «добровольная заложница», гарантия хрупкого мира между поухатанами и колонистами.       Ее интересовало все, что было связано с Англией, ее культурой, обычаями. Покахонтас подробно расспрашивала о христианском боге, пшенице, которую в Новый Свет завезли недавно. Для ее возраста расспросы казались странными. Девочка входила в ту пору, когда нужно свыкаться с мыслью о неизбежном замужестве. Индейцы рано выдавали замуж дочерей, а уж принцесс чуть ли не с пеленок сватали.       Чуть позже все открылось. Двенадцатилетняя Матоака воспылала чувствами к старосте колонии «Джеймстаун» - капитану Джону Смиту. Она убежала из деревни и несколько месяцев жила у него. Племя резонно решило, что ее похитили и стали точить томагавки, но неожиданно «блудная дочь» среди ночи явилась одна и “подтвердила” версию о своем “похищении”. Отец видимо хорошо знал свою дочь, и решил устроить очную ставку, похитив и пленив самого Смита. Был разыгран целый спектакль, в котором участь “гнусного совратителя малолетних принцесс” решалась на совете старейшин. Беднягу приговорили к “медленному расплющиванию головы”, и в самый последний момент, по словам очевидца - Плачущего Ястреба - Покахонтас закрыла его своим телом и не дала совершить казнь. Всем присутствующим все стало очевидно. Скандал замяли общими усилиями. Однако сей инцидент явился прологом к дальнейшим трагическим событиям.              Проблемы начались, как я поняла, в самом Джеймстауне. Продовольственный голод, чума, оспа гнали колонистов на запад, забредать на наши охотничьи угодья, вырубать священные деревья, и убивать мой народ. Мои бывшие соотечественники были, мягко говоря, невысокого мнения о туземцах, но серьезно просчитались в своей безнаказанности. Начались поухатанские войны - самые подлые и длинные на моем веку.       Корабли колонистов приставали к берегам не только с пшеницей, табаком, но и с сотнями пушек, сабель и мушкетов. Началось все то, что и предсказывал мудрый Плачущий Ястреб – война на истощение.       Моя задача была уводить женщин и детей в горные леса и скрываться в пещерах. Покахонтас отказалась прятаться, предложив смелую, но сумасбродную идею – добровольно стать заложницей. Благодаря самоотверженности Матоаки и хитроумию Вахунсунака нам удалось сохранить шаткий мир на несколько лет.       18-летнюю принцессу Поухатана выдали замуж за английского плантатора, «заставили» принять христианство. Затем новобрачным предстоял медовый месяц на корабле, следующий в Англию, где там девушка предстала в высшем обществе, став, своего рода "рекламной акцией” налаженных взаимоотношений между колонистами и аборигенами. Этим не преминул воспользоваться король Англии – Яков I Стюарт. Растущий в Европе интерес к табаку подстегнул британских купцов распространять эту культуру в Вирджинии.              Вахунсунакок не сильно-то и горевал о дочери. И даже не обрадовался известию о том, что та прибывает навестить родные края. Он так и не узнал, что Матоака умерла от оспы на полпути в отчий дом.       Я сама об этом узнала, лишь спустя сотни лет в исторической книге, и тогда меня посещали крамольные мысли – а не задумывалось ли ею это изначально? Ведь по существу, Покахонтас предала свой народ, веру, память предков ради высокого положения в обществе «бледнолицых», ради золотых украшений и красивых платьев. Неужели она настолько оказалась умна, что с малолетства поставила на «сильного игрока» - «белого человека из Старого Света»?              К 1622-ому году успел отойти в мир иной Вахунсунакок. Вождем объединенных племен, включавших помимо поухатанов и поманков, остатки разрозненных сиу, делаваров, покоренных ирокезов и прочих, стал его младший брат Опечанканоу. Истинный волк в овечьей шкуре. Разрастающаяся колония Джеймстаун не давала его воинам покоя. Он мечтал вернуть захваченные колонистами берега и пошел на хитрость. Он вошел в доверие старосты поселения, принес дары в знак добрых намерений, и даже дал согласие принять христианство.       Надо признать, молодой вождь выбрал удачное время для атаки на Джеймстаун – конец марта, перед посевной, когда корабли с пшеницей и оружием не успели пристать к берегам Вирджинии. Резня продолжалась еще десятки лет, но я к тому времени уже была далеко, ведя женщин, детей и стариков на северо-запад.              Мой товарищ, мудрый «Плачущий Ястреб» старел год от года и все чаще впадал в жестокую меланхолию, наблюдая, как время обходит меня стороной. Он пристрастился к вину и любил спьяну предаваться софистике. Жрец умер в возрасте 96-ти лет на моих руках. Перед смертью он завещал мне написать историю нашего народа. Как и многие из нас, он верил, что племена индейцев Северной Америки забудут о распрях и выгонят бледнолицых захватчиков со своей земли. Но время – истинный бог смертных – рассудило иначе.              ****       Подобно цыганам мы стали вести полукочевой образ жизни. Заниматься земледелием и животноводством стало невозможно. Для этого требовались молодые здоровые мужчины и достаточное количество лошадей. А те и другие понадобились для войны. Так что в моем "таборе" оставались преимущественно старики да бабы с детьми. Молодые вдовушки, те что покрасивее да побойчее, предпочитали полу-голодному существованию замужество с французскими колонистами. Никто их не осуждал, но нам не хватало рабочих рук.       В какой-то момент у народа появилось твердое убеждение того, что никакая я не богиня: не воплощение Пра-Матери, не одна из Трёх Сестер, ни Та, чье Имя нельзя произнести вслух. Недовольство выражала в основном молодежь. Старухи-то помалкивали, ибо знали, кто помогал разродиться их матерям, дочерям и внучкам. Но общая претензия была у всех одна, и вполне справедливая: я не знала куда мы идем и где конец пути.              От бессилия я стала прибегать к шаманским практикам, которым меня обучал Плачущий Ястреб. Много времени занимала подготовка к ритуалу. Начиная от поиска грибов, сбора спорыньи и варки зелья, кончая уговорами старух стать временно моими жрицами. В одиночку проводить ритуал опасно. Ястреб говорил, что без проводника при длительной медитации астральное тело может не вернуться в тело физическое. Но другого выхода я просто не видела. Приготовления немного воодушевили людей. Все что у них оставалось - вера в духов древних предков - тех, что укажут верный путь.       На третьи сутки жрицы-проводницы меня вытащили из вигвама еле живую, дергающуюся в эпилептическом статусе. Меня безудержно рвало какой-то едкой дрянью, по виду напоминавшее кукурузное пюре. Хотя я за неделю до ритуала пила только дождевую воду. С перепугу сожгли злосчастный вигвам, а меня окуривали дымом костра, бросая в него птичьи кости и мяукая молитвы. Жрицы были уверены что мной завладел Вендиго.       "Что ты видела, Дочь дочерей?" - люди держались от меня на расстоянии. Издали показывали свои ладони, обожжённые "кукурузным пюре" и в страхе недоумевали. Я молчала. Все, что я помнила из видений, касалось лишь меня одной. Я сообщила всем, что ухожу. Немудрено, но многие вздохнули с облегчением.              *****       Мой путь пролегал через Аллеганы, близ Голубого хребта и бассейна реки Огайо. Северо-запад словно затягивал магнитом. Шла не зная устали, без сна и твердой пищи, утоляя лишь жажду водой из чистых источников. Впереди себя я видела лишь заснеженную гору, поросшую соснами, над вершиной которой струился белый дым. Не уверена, что именно эту гору я видела в своем ритуальном сне, но ощущала небывалую лёгкость в теле, когда шла, ориентируясь на нее.       В горном лесу, на склоне, не слышалось пения птиц, я не встретила ни одного крупного животного. На третьи сутки, поднимаясь по склону, заслышала гудение и почувствовала вибрацию под ногами.       Бежать назад со склона было поздно. Гул приближался. Исполинский белый монстр сползал с вершины проклятой горы и шел прямо на меня, перемалывая все на своем пути. Это была не просто огромная шапка снега, а сотни тонн льда, перетирающие камни в порошок.       Что такое лавина я испытала физически каждым нервом. Я увидела во что превращается человеческое тело, когда по нему проезжает ледниковая плита. И о, чудо - в самый последний миг у меня получилось оторваться от физического тела. Хотя, нет - не совсем так. А точнее совсем не так. После гибели тела мое сознание как бы перестало быть частью целого, разбившись на множество осколков. Да, зеркало - наиболее подходящее сравнение. Осколки зеркала суть те же зеркала. Я была внутри, снаружи, “над” и “под” одновременно. Лишившись телесных органов чувств, я словно перешла на качественно иной уровень восприятия.              Но, повторюсь, это не было медитацией. То, что когда-то являлось моими глазами теперь “видело” гораздо больше, дальше, шире и глубже. В материальном мире мое оторванное “я” жило в нескольких измерениях сразу. Чувство времени и пространства исчезло, пропало собственное ощущение формы и объема.       Я взирала на свою ледяную могилу и одновременно сквозь нее, живо представляя себе как протискиваюсь сквозь толщу льда и ищу то, что от меня осталось. Сознание проникало так глубоко, что я увидела в замороженных кристаллах воды облака атомов, искрящиеся зарядами.       Бурая пузырящаяся жижа на дне ледяной могилы активно перерабатывала ошметки плоти, костяной порошок, всасывая в себя жидкость из оставшейся крови. Удивительно то, что я совершенно не знала названий сложных химических соединений, но отчетливо представляла их дальнейшие превращения. Бурлящая жижа росла, растекалась во все стороны, присасывалась ко льду, точно пытаясь найти некую “нишу” и занять столь нужный ей объем. Жижа (живородящая субстанция) искала места, куда можно было забросить произрастающие из нее нити живорода. Те самые черные нити, на которые когда-то распалось мое сердце, извлеченное из груди. Нити должны были образовывать веретена, которые в свою очередь сплетались в более сложные фибриновые волокна.       Мне оставалось лишь беспомощно наблюдать за отчаянными попытками моего разрушенного организма противостоять силам природы. Я не контролировала процесс регенерации. Механизмы самовоспроизведения и самокопирования были заложены на уровне генов. Тем не менее субстанция упорно “выискивала” во льду любые трещины, бреши, проталины, чтобы запустить в них черные нити будущих веретен. Я видела как нити просачивались между кристаллами, и не находя выхода, истончались и буквально “вгрызались” в кристаллическую решетку молекулярной воды. Происходило немыслимое: отрицательно заряженные гидроксид-ионы норовили вступить в реакцию с активными элементами нити. Вода в прямом смысле растворяла меня, не давала пробиться наружу, к свету и воздуху. Вода была живым богом, отвергающим мою природу. Восстанавливающая субстанция являлась чужеродной даже на химическом уровне. Каждая кристаллическая решетка становилась тюрьмой, в которую все прото-частицы меня медленно замуровывались.       Мое сознание не воспринимало все происходящее как смерть. И вообще за все то время я не испытывала привычных чувств. Нечто похожее случилось со мной, еще до Инициации, когда меня загрыз медведь. Ни страха, ни сожаления, а лишь стремление выжить. Но тогда я слышала голоса ангелов, на помощь мне пришла Женщина в Белом. Сейчас же помощи ждать было неоткуда, и я это почему-то отчетливо осознавала. Я все больше погружалась в пустоту и безвременье. Что-то включилось. Какие-то механизмы, которые я не могла объяснить. Генез и дробление нитей живорода остановились, субстанция замерла, и я осталась в этом микрокосмосе, в нелепом агрегатном состоянии на долгие годы.