Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      ****       Конфиденциально. После прочтения сжечь.       Его Преподобию, капеллану 101-го полка сэру Томасу Уилксу       от подполковника колониальной милиции Дж. Вашингтона.       Округ Фэрфакс, Вирджиния, 11 января 1757 г.              “Дорогой друг! И вновь я обращаюсь к тебе с нижайшей просьбой. Кроме тебя я никому не могу доверить перевод дневника. Его содержание, возможно, прольет свет на некоторые противоречивые данные, полученные нашей разведкой. Сделать это нужно в сжатые сроки, поскольку я пошел на должностное преступление, выкрав эти бумаги у курьера фельдъегерской службы и подделав сопроводительное письмо. Генералу Брэддоку не нужно знать о форте “Бижу” больше, чем следует”              ****       анонимно       Данный перевод записан со слов нашего надежного человека из племени сенеков. Прошу учитывать, что ввиду ограниченного времени перевод может быть местами неточный. Записи изобилуют французскими жаргонизмами, индейскими словечками, а также содержат медицинскую терминологию.              справка       По достоверным сведениям, форт возводился 4 года назад. Обустроившись на плато Монтегю, что на северо-западном подножье Аллеганов, активно вырубая леса тогдашний комендант барон Сен-Лавуазье (из любви к роскоши за глаза прозванный “Бижу”) вступил в конфликт с аборигенами, не желавших ни за какие коврижки покидать Монтегю. Французская колониальная политика задабривания местных” до сей поры отлично работала. Но там было что-то другое. Возможно, дневник доктора что-нибудь прояснит. Спустя полтора года после строительства последних рубежей форта комендант “Бижу” умирает при весьма загадочных обстоятельствах. На его место назначают некоего де Мюлля (уроженца Монреаля) - офицера, никак и нигде себя не проявившего, не пользовавшегося авторитетом в гарнизоне. Вероятно, причиной тому послужили социальное положение нового назначенца и тот факт, что командиры гарнизона были переведены в форт с материковой Франции указом короля. Де Мюлль усугублял ситуацию тем, что довольно быстро нашел общий язык с индейцами и всячески покровительствовал им. На де Мюлля сыпались жалобы и доносы в метрополию за самоуправство и воровство на строительстве плотин. Впрочем, прибывшая инспекция не выявила каких-либо серьезных нарушений, однако ж ее смутила общая расхлябанность форта, падение дисциплины и низкое качество инженерных работ. Более всего инспекторов насторожили ополчение и личная охрана коменданта, состоявшего из смешанного индейского сброда: чероки, делаваров, ирокезов, а также загадочных метисов, о которых пойдет речь в дневнике.              ****       Из личного дневника гарнизонного врача форта “Бижу” - капитана Жан-Жака Делакруа       7 октября 1756 года.              “Сегодня год с назначения де Мюлля. Начинаю смиряться с этим фактом, но, видит Бог, с каждым днем, я с горечью наблюдаю за физическим и нравственным падением коменданта. В его болезненном облике присутствует некая пугающая меня одержимость. Склоняюсь к мысли, что его дружба с метисами может закончиться для него отравлением. Эти ягоды…. Я видел, как метисы срывают их еще зелеными и кладут дозревать на солнце. И когда они станут красными - их употребляют в пищу, причем вместе с семенами, не вырезая середину плода. Я убежден, что семена особенно ядовиты, так как растение относится к семейству паслёновых. Слышал, что ирландцы из Массачусетса и вирджинцы ухитрились сподобить в пищу клубне-корни этого растения. Может потому среди тех так много сумасшедших? Итак, вопрос на поверхности - для чего де Мюлль медленно травит себя? Чтобы обрести резистентность к яду? Отсюда, возможно, и его систематическое пьянство. Спирт деактивирует некоторые виды ядов.       Прим. переводчика - “Метисы” - общие потомки французских колонистов XVII века и канадских индейцев, в т.ч. из племен чероки, сенеков, могикан, оджибве (преимущественно)              10-14 октября.              “Мои поздравления, месье комендант! Только за трое суток - поножовщина, дезертирство, несчастный случай и вспышка дизентерии. Я пригрозил, что подам прошение о переводе в другой форт, если он не распустит свою личную “гвардию” и не наведет порядок. Де Мюлль словно сам искал повод покинуть форт. Нисколько не вняв моим угрозам он бросился на поимку дезертиров. Поскольку самым старшим по званию в его отсутствие являлся я, то не мог не воспользоваться ситуацией. Правая рука де Мюлля - шаман из гуронов “Смеющийся Пескарь”, старый алкоголик, но еще растерявший влияния на соплеменников, уговорил последних не есть пищу из общей миски, не курить трубку одну на всех. Мы развели костер с чемерицей, разделись и окурили дымом одежду, мокасины, вампуры. По завершению дезинфекции выдал Пескарю бочонок рома и велел убираться со своими в деревню, предусмотрительно реквизировав все мушкеты. К моему глубокому удовлетворению, в гарнизоне наладилась дисциплина: младшие командиры могли спокойно заниматься муштрой солдат, не отвлекаясь на бесконечные пляски индейцев и женщин”              15-16 октября.              “От коменданта никаких вестей. Опохмелившись, Смеющийся Пескарь со своим отрядом вызвался идти на поиски. Еле отговорил. Чего греха таить, я надеялся, что де Мюлль не вернется. Я составил донесение и отправил гонца. Назначение нового коменданта произойдет быстрее, чем вынужденные поиски его предшественника. Се ля ви! Жалко только то, что не отправил загодя прошение о переводе, ибо дальнейшие события подвергли испытаниям даже мою крепкую психику.       Около пяти утра в форт прискакал гонец от нашего “потеряшки”. Вид его был жалок: на нем была плохо высохшая одежда, его трясло от озноба, и он все время что-то бубнил на своем наречии. Считается, что метисы говорят на исковерканном французском, но Бог свидетель, я ни слова не понимал. Пока парень грелся возле костра, завернутый в пончо, натертое целебными травами, и потягивал мой бурбон из фляги, я пытался знаками и рисунками чего-то от него добиться.       В общем де Мюлль что-то нашел в низовье разлива Аллегейни. Не думал, что он забредет так далеко. На восточной стороне плато Монтегю непроходимые леса. Я достал карту, но метис раздраженно отмахнулся от нее. Непролазная глушь, по его словам, “превратилась” в пологий склон с редкими соснами и елями, возраст которых оказался не более ста лет. Это было странно. Того же мнения придерживался и поисковый отряд. Де Мюлль, точно позабыв о своей миссии - поймать дезертиров, зачем-то приказал спускаться по склону, к низовью реки.       Этой информации мне было достаточно, чтобы распорядиться выслать отряд на поиски уже самого коменданта. Я был сыт им по горло”              17-19 октября.              Хорошая новость - несколько моих людей вернулись с пойманным дезертиром. Плохая - они потеряли следопыта, проводника-делавара. Тот на полдороги бросил отряд, ничего не объяснив. Затем из форта пытался бежать метис. Его задержали под каким-то благовидным предлогом. Люди коменданта формально люди свободные, приходят и уходят, когда им вздумается. Но суетливость и спешка парня вызвала подозрения. А мне до зарезу нужен был толмач. Парень рассказал не все. Я обратился к Смеющемуся Пескарю и тот обещал найти переводчика. Только он знал дорогу к селению метисов.       Сведения об этом народе большей частью составляли слухи и суеверия. Немудрено, ибо метисы ведут отшельнический образ жизни, практикуют близкородственные скрещивания. Хорошие отношения поддерживают только с далекими родичами - оджибве. В войне с англичанами и те и другие соблюдают строжайший нейтралитет. С ними бесполезно о чем-то договариваться. Но в целом они мирное племя. Основные промыслы - охота, земледелие и животноводство. Они разводят огромных собак - сенбернаров. Собак продают на рынке за дорого, их охотно берут следопыты для путешествий по горам.       Если полудикие племена индейцев предпочитают меняться на мушкеты, порох, алкоголь, то метисы интересуются качественной тканью, шерстью, бумагой, письменными принадлежностями, сельскохозяйственной утварью. Они носят чудные кафтаны на европейский манер, но с индейскими рисунками.       Что касается религии, то и здесь метисы практикуют некую амальгаму из примитивного тотемизма, шаманизма и христианских обрядов. Что не вяжется с их умением писать и читать...              Пока посылали за переводчиком, в форт вернулись еще несколько людей де Мюлля. Тот не передал с ними никаких письменных объяснений и распоряжений. Только на словах. Вот, что я смог выяснить.       Отряд де Мюлля спускался к низовью реки через тот странный молодой лес с восточной стороны плато. Далее - наткнулись на непроходимые груды камней разрушенного ущелья. Устье реки, не отмеченной на карте, тоже выглядело необычно. Индейцы уверяли, что безымянной реке, как и деревьям на склоне, не больше сотни лет: слишком мелкая, медленная и жутко холодная. Я порылся в библиотеке, нашел учебник по минералогии, и картина более-менее стала вырисовываться. Де Мюлль находился на месте растаявшего ледника. Но оставалась загадкой - что же там такого нашел наш сумасбродный комендант?       Мою догадку на счет ледника подтвердила переводчица Гисла (исковерк. фр. Жизель) У ее предков есть предание о Спящем Белом Великане - огромном леднике, покрывающим вершину очень старой горы, а так же - загадочной “Отверженной богине”, нашедшей временный приют на вершине той горы. Спасаясь от гнева старших богов, Отверженная пряталась среди высоких плотно растущих елей, не ведая, что лес служил периной Спящему. Продираясь сквозь лес, богиня потревожила сон Великана, и тот, проснувшись случайно раздавил ее. Осознав, что произошло, Великан расплакался и растворился в собственных слезах, превратившись в реку”       Разумеется, я не придал значения этой дурацкой легенде, но ровно до того момента, пока воочию не увидел то, что отыскал Де Мюлль.              20 октября.              Первый выпавший снег как правило предшествовал началу особых хлопот по подготовке к зиме. Таковы уж порядки в форте. Солдаты только с сегодняшнего дня должны были получить зимнее обмундирование, увеличивались дополнительные нормы пайков и масла для фонарей. Гарнизон в спешке перетаскивал порох в утепленный арсенал. Да здравствует Франция! Гром не грянет - крестьянин не перекрестится.       В принципе, мне, коменданту и еще дюжине “посвященных” вся эта гарнизонная сутолока на руку, ибо в форте ничто ни для кого не является тайной. Мы все живем как на ладони. Сознавая это, мы приняли решение как-то “научно обосновать нашу находку” во избежание распространения суеверий и слухов.       Я начал вести медицинский журнал в надежде на то, что де Мюлль сможет приложить его к рапорту. Я, наивный человек, был уверен, что комендант успел доложить “наверх”. Надеюсь, не только у меня возникло желание избавиться от “находки” поскорей.       Итак, с чем же мы имели дело? Тело человека, вмерзшего в лед. Сначала я недоумевал, зачем комендант вообще в это ввязался? Зачем приказал извлечь тело из ледяного плена? Мы безусловно люди образованные, но прежде всего - военные, и подчинены присяге. Да и в конце концов, у нас и без того забот полон рот. Никто не уполномочивал форт на антропологические экспедиции. Де Мюлль в своем своем сумасбродстве перешел все границы. Новая Франция ввязалась в большую драку с британскими колониями. Конкретно в зоне их интересов оказались наши форты в районе бассейна реки Огайо, включая плато Монтегю и разлив Аллегейни.       Я высказал все это ему в лицо, рискуя нарваться на шпагу. По слухам, капитан Жан-Луи де Мюлль до своего назначения несколько раз привлекался за дуэль. Но, к удивлению, комендант спокойно отвечал, что не отдавал никаких приказов. Он просто больше не контролировал ситуацию. Вдали от форта индейцы перестали его слушаться. Особо неистовствовали метисы. Они пребывали в крайнем возбуждении. Бесконечно совещаясь и ругаясь между собой, они стали долбить лед. Делавары умоляли их этого не делать. Де Мюлль встал на сторону “личной гвардии”, в результате чего делавары осыпали всех проклятиями и ушли.       До захода солнца, сточив все топоры, метисы таки выдолбили кусок льда с “находкой”, и накрыв парусиной, тащили его волоком на дровяных санках. Ни угрозы, ни увещевания не помогали. Метисы словно одержимые волокли лед, не обращая внимание на беспомощную брань коменданта.       Его признание, впрочем, удивило меня. Мы недолюбливали друг друга. Об этом всем известно. Но по беспокойному взгляду капитана, я внезапно осознал, что ему нужна моральная поддержка. Кроме меня он уже никому не мог доверять. Комендант окончательно растерял авторитет и был напуган не меньше своих людей. И этот страх он решил разделить со мной….              ****       

из медицинского журнала доктора Делакруа от 27 октября 1756 года.

            …во избежание нарушения целостности мумифицированных (?) конечностей и кожных покровов, тело в остаточном льду помещено в холодную ванну для постепенного оттаивания. Температура окружающей среды около 5 градусов по Цельсию.              1. Тело принадлежит женщине. Возраст - между 15 и 25. Предположительно смерть наступила в результате переохлаждения. Тело пребывает в позе эмбриона; руки скрещены на груди, голова наклонена вниз. Волосы на голове отсутствуют. Глаза закрыты, рот полуоткрыт. Лицо выглядит безмятежным, что косвенно подтверждает версию о переохлаждении. Однако, смущает (и весьма) тот факт, что на теле нет одежды и украшений.        2. Женщина очевидно европейского типа. Мой ассистент /добровольно взваливший на себя эту миссию/ мсье комендант утверждает, что в наших диких местах белая женщина скорее недоразумение. Я не был бы столь категоричен. Учитывая возраст “обледенения” (надеюсь здесь мы пришли к общему выводу, что тот составляет не меньше века) нельзя не предположить следов пребывания в этих краях белых колонистов. При том, что достоверно известны случаи похищения индейцами детей последних.       3. При более пристальном взгляде в глаза бросаются пугающие странности. Безусловно тело не подает признаков жизни, но я не могу отыскать ни малейших следов разложения, хотя бы частичной мумификации. Не мешало бы сделать биопсию, хотя у меня нет необходимого оборудования.       4. Рефлекс “кошачьего глаза” отсутствует. Ничего не понимаю…       5. На теле нет следов микротравм: нет порезов, ссадин, ушибов, застоя венозной крови на сгибах конечностей. И самое главное - ни малейших признаков обморожения носа, мочек ушей, кончиков пальцев. Mon cher! Она точно пролежала сотню лет во льду? Мсье комендант подмечает еще несколько любопытных деталей. Волосяной покров отсутствует по всему телу, не только на голове. Нет так же родимых пятен или иной пигментации кожи.       6. Только сейчас замечаю, что веду не медицинский журнал, а продолжаю вести дневник. К черту! Теперь уже это не имеет значение. Смотрю на де Мюлля и говорю: “Что бы вы не притащили в форт, я не уверен, что оно мертво”       “Мне так и писать в рапорте, мсье Делакруа? Это ваше официальное заключение?” - огрызается в ответ он.       “Приберегите ваш сарказм для других, капитан” - взбешен я, хотя в глубине души ему сочувствую.       “Давайте-ка, доктор, лучше запрем здесь все и выпьем рома. У нас обоих нервы ни к черту”       Первый раз за всю службу я согласился с ним.              28 октября, без четверти два ночи.              Сна ни в одном глазу. Крепкий алкоголь не приносит облегчения. Я не вижу никакого иного решения, кроме как избавиться от “находки”. Комендант колеблется. Ему не нравится, что вся ответственность ляжет на него. Поэтому приказывает мне провести вскрытие и дать официальное заключение. По крайней мере, с морально-этической стороны он будет чист. Что ж, деваться некуда, но все же стоит попросить его снова мне ассистировать.       “У меня мало опыта работы в прозекторской, я нетрезв и могу грохнуться в обморок” - увещевал я, - “А попытки расправить тело из скрюченного состояния чреваты отломом конечностей. Да Бог знает что еще! Я не антрополог, и у нас здесь не Парижский университет!”       “Доктор, - Де Мюлль положил ладони мне на плечи и пристально заглянул в глаза, - “Ассистировать вам будет Гисла. Я тоже пьян и у меня давно не было женщины. Тем более - белой. Вы должны понять”       “Гисла? Переводчица? Вы в своем уме, комендант? - опешил я.       “Да, черт вас подери! Я хорошо соображаю, в отличие от вас! Вы же слышали легенду об Отверженной богине? Метисы верят в эту чушь. Вот пускай Гисла полюбуется на свою “богиню” и забирает ее ко всем чертям!”              01 ноября              Трое суток я не прикасался к дневнику. Причины, думаю, объяснять не надо. С приходом Гислы в форте началось всеобщее помешательство. Слухи о “гостье” распространялись в гарнизоне и солдатам не терпелось поближе рассмотреть голую “богиню”. Гисла, перед тем как войти в лазарет, попросила выставить охрану из своих соплеменников и позвать шамана. Смеющийся Пескарь после долгих уговоров присоединился к нам. Гуроны и метисы недолюбливали друг друга. Свои карабины метисы-охранники держали заряженными, что являлось грубым нарушением устава форта. Впрочем, никто на это тогда не обратил внимание, командование практически самоустранилось. Мне тоже было уже плевать, я хотел поскорее со всем этим покончить.       Гисла в последний момент замешкалась и запретила мне входить, взяв с собой только Пескаря. Я даже для виду не стал возражать, просто стоял и ждал, пока те оба не выйдут. Я уже смирился с мыслью, что все дальнейшее - за гранью моего понимания. “Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…”              “Зачем вы принесли ее сюда? Это место смерти, здесь все осквернено” - проворчала Гисла. Лицо женщины выражало обеспокоенность, но не более. Будто речь шла о ее родственнице.       “Немудрено, мадам, это ведь морг. Телу не меньше ста лет. Если вы знаете что-то, чего не знаю я, то…       “Доктор! - перебила Гисла, - “Вы видели новорожденных? Им нужна теплая и чистая колыбель, а не чужая оскверненная могила. Мы забираем ее отсюда”       Я проглотил язык от удивления. Но потом меня осенило - летаргия! Но, позвольте, причем здесь….       “По нашей вере, доктор, “новорожденная” и “воплощенная” суть одно и то же”, - спокойно отвечала метиска.       “Уж не хотите ли вы сказать, что она и есть воплощение Отверженной богини из вашей легенды?” - Я до сих пор не уверен, что сформулировал тот вопрос именно таким образом, - “Скажите только, она живая?”       “Как ребенок в чреве матери. Только мать знает сие наверняка. Вы же вытащили ее изо льда, вот у льда и спрашивайте” - Гисла угрюмо посмотрела на меня, затем попросила дать шаману время провести обряд очищения в форте. Я рассеянно пробурчал, что сделаю, все что от меня потребуется.              Я не видел все приготовления к отъезду, но метисы выменяли у наших индейцев широкий ковер, долго пришивали к нему пучки сушеных трав, ловцы снов, вомпуры, индейские женские безделушки, рисовали на нем какие-то иероглифы. Все это сопровождалось заунывным песнопением. Смеющийся Пескарь двое суток подряд расхаживал по форту, стуча в бубен. Творился форменный бедлам.       Жан-Луи де Мюлль заперся в своем кабинете и ушел в недельный запой. Все попытки достучаться до него оказались тщетны. Угрожал, что убьет всякого, кто попробует вышибить дверь. В его пьяных угрозах отчетливо слышалась паника. Он боялся ее - воплощения Отверженной богини, погибшей ото льда и в нем же возрожденной.       Я чувствовал, что последние крохи самообладания покидают и меня самого. Напрасно я рассчитывал на то, что проводив метисов восвояси, перебросив на них непосильный “груз ответственности”, в форте все как-то собой наладится и вернется на круги своя. Падение форта Бижу уже ничего не могло предотвратить.              7 ноября.              Случилось то, что и должно было. Как я не раз предупреждал, “личная гвардия” де Мюлля - этот алгонкинский сброд - дезертировал в полном составе. Они должны были стеречь северо-восточную возвышенность - самую слабо укрепленную часть Бижу. Разведывательно-диверсионные вылазки гуронов и ирокезов за последнее время усилились, что еще раз косвенно подтверждало агрессивные намерения англичан. Комендант запаниковал и выслал на “заставу” не обстрелянное пополнение, состоявшее из шотландцев и ирландцев. Что было вопиющим нарушением устава. В стычках с аборигенами не должны гибнуть наши католические братья - в основном молодые парни - надежда и опора Новой Франции. Для этих целей лучше всего использовать делаваров.       Но сделанного не воротишь. Протрезвевший Де Мюлль бросился на поимку дезертиров и прочесал индейские деревни. Но не нашел там никого, кроме стариков и женщин с детьми. Все мужчины, способные держать оружие, словно испарились. Оставшись без защиты, деревенские упрашивали де Мюлля взять их в Бижу. Но и у нас было сейчас для них небезопасно. Солдаты не побрезговали бы ни старухами, ни детьми. Пьянство коменданта окончательно деморализовало солдат, унтер-офицеров и интендантов. Из арсенала стал пропадать порох, зато флягу с “огненной водой” можно было при желании отыскать у каждого второго-третьего.       Ничего лучше не придумав, комендант отозвал заставу, бросив на произвол судьбы и наш плохо укрепленный участок, и деревенский “мирняк”. Я поддержал его решение - в форте каждый штык пригодится.              10-11 ноября.              Де Мюлль вызвал меня в кабинет на тайное совещание. На докладе у него сидел наш разведчик из гуронов. Дела обстояли хуже некуда. В четырех милях по правому рукаву р. Огайо с востока направлялась флотилия “красномундирников”, т.е. королевские войска Британии. Не колониальная милиция, не оборванцы из ополчения Округа, но вышколенная морская пехота, вооруженная легкой артиллерией. Лошадей на кораблях было не счесть. Но главным являлось то, что генерал Брэддок рассылал письма-ультиматумы во все форты, стоящие под флагом Новой Франции в районе бассейна р. Огайо. Делал сие генерал открыто, через газеты и уличные прокламации.       Я напомнил де Мюллю, что его предшественник Сен-Лавуазье два года назад принимал у себя парламентёра, некоего майора Вашингтона - вирджинского выскочку с “филькиной грамотой” от губернатора Округа. “Бижу”, помнится, считал, что обвел Вашингтона вокруг пальца, неделю мурыжил его с ответом. А тем временем перекупил всех его проводников-ирокезов и отправил несолоно хлебавши. Но бывший комендант явно просчитался. Вашингтон скорее всего хотел выслужиться перед Короной и дал себя использовать в качестве “пробного шара” в последующих переговорах о полной сдаче наших фортов.       “Все это уже не имеет значения” - констатировал де Мюлль, - “Бижу” мы не удержим. Надо договариваться о цене”       Мне стало окончательно ясно: форт сдается без боя. Рассчитывать на морально разложившийся гарнизон, краснокожих предателей и бездарное командование в лице капитана де Мюлля бессмысленно.              13 ноября.              Едва заслышав артиллерию противника, гарнизон пустился в бегство. Де Мюлль уничтожил весь порох, затопив склад одним взмахом сабли. Он действовал по инструкции. Арсенал форта оборудован системой самоуничтожения в случае захвата противником. Над складом размещаются бочки с водой с алюминиевыми днищами. Перерезав аварийный канат, запускается механизм, протыкающий днища, делая из них крупные сита. Вода течет по потолку и проливается дождем на порох.       Наши солдаты не сделали ни одного выстрела в сторону британцев. Большинство и вовсе бросали мушкеты и разбегались как последние трусы. При виде такой легкой добычи красномундирники вошли в охотничий раж, не жалея ядер и пороха.       Де Мюлль ускользнул, явно воспользовавшись системой тайных ходов и подземных лазов, доступных только ему. Вернее, пользовались ими все, но не все имели точную карту выходов. Уверен, комендант тщательно готовился к подобному исходу событий. И пара добрых коней, и сообщники дожидались его на выходе. Что ж, оставалось лишь позавидовать мерзавцу.              Примечание переводчика: на этом записи доктора не заканчиваются. Оставшаяся часть дневника оказалась залитой - текст с сильно размытыми чернилами разобрать не предоставляется возможным. По неподтвержденным данным следы самого доктора тоже теряются во время штурма ф. Сен-Лавуазье. Ни среди сдавшихся плен, ни среди погибших его не обнаружено.              *****       

Выдержки из писем и дневников Джорджа Вашингтона разных лет

             Достопочтенному сэру Джорджу Уильяму Фэрфаксу              Мой дорогой друг! Спешу поделиться хорошими новостями касаемо осушки болот у западных границ наших имений. Работы, начатые с твоей легкой руки, в мое длительное отсутствие, выполнены удовлетворительно и в срок. Однако у меня остались некоторые замечания к землемерам. Топография IV и VI засечек возле левого притока Потомака не соответствует реальной местности. Выходит, что засечная дуга задевает твою территорию на полмили. Мелочь - но все равно неприятно.       Как чувствует себя сэр Уильям? Мистрис Анна писала давеча, что он занедужил, но не вдавалась в подробности. Строительство Маунт-Вернона юридически еще не завершено, а ваш отец крайне щепетилен в формальностях. Общее межевание хотелось бы проводить при его личном участии.       Теперь о главном. Я собираю ополчение для обороны западных рубежей Вирджинии от канадских индейцев. Увы, но я порядком устал от авантюр британских генералов. Позор с Брэддоком история мне не простит. Займусь наконец тем, чем призвана заниматься колониальная милиция - защитой Округа. Ибо моя родина здесь, а не за океаном. Я американец в четвертом поколении. Мой пращур, простой священник, бежал в Вирджинию ровно сто лет назад. Из-за того, оказался слишком ортодоксальным для пуритан, и слишком радикальным для лоялистов. Это не равноценно преданности королю. Я той же закваски. За годы службы я снискал в лучшем случае снисходительного к себе отношения. Убежден, что благодаря чванству и высокомерию ген. Брэддока, мы потеряли форт Нессесити, наших союзников - гуронов. Хотя, что теперь об этом говорить.       Сейчас обозначились две проблемы: качественный состав ополчения для обороны западных тылов Вирджинии, и, да, нужны люди для охраны наших поместий с юго-запада. Напомню тебе события прошлого года, когда Брэддок своей артиллерией громил форты в районе бассейна р. Огайо. Он обратил в бегство “лягушатников”, но тем самым - разворошил “индейский муравейник”. Весь алгонкинский сброд судя по всему направляется в Квебек, и, представь себе, через границы наших владений!       Как так вышло - длинная история, связанная с фортом “Бижу”, впрочем, не в ней суть. Главное то, что я нашел подходящих людей для защиты нашей собственности. Уверен, ты нигде не слыхал про метисов. Есть маленькое поселение в низовье р. Аллегейни. Оседлые, нейтральны в любых войнах, неподкупны в принципе. Но мне удалось с ними договориться. Как раз из-за нежелания оных участвовать в вооруженном конфликте. 90 человек из племени - неплохой отряд, учитывая, что они отличные охотники и следопыты. Они разводят огромных собак, величиной с теленка, ужасно лохматых и с головой как у медведя. Представь, если этих метисов хорошо экипировать, выдать каждому по паре мушкетов и организовать патруль. Одни их собаки своим видом способны отбить охоту у сквоттеров и браконьеров.       Тебя интересует цена нашей сделки? Все просто. У метисов после падения форта “Бижу” исчезло негласное покровительство Новой Франции, а их образ жизни не способствует созданию союзов с краснокожими. Для последних они всегда будут “белыми воронами”. Правда, у метисов есть далекая родня среди канадских оджибве, и ситуация похоже вынуждает первых объединиться с ними.       Племя метисов достаточно малочисленно, чтобы разместить всех на моей территории. Предвижу твое негодование, любезный друг, но спешу заверить, что временные (пусть даже серьезные) издержки стоят того. Безопасность в наши дни стоит дорого. При этом я предоставляю им полную свободу действий. Желающие в любое время могут покинуть мой приют и уйти в Квебек, но тогда им придется уповать исключительно на Господа (или в кого они там верят?) Если метисы предпочтут уйти, то им придется забыть про нейтралитет. Они либо будут вынуждены сразиться с племенами, нападающими на запад Вирджинии, либо (что еще маловероятней) вступать с теми в вынужденный союз. В случае, если большинство пожелает остаться, то моя щедрая земля не только прокормит всех, но и принесет немалый доход. Метисы, в отличие от краснокожих, умеют работают на земле, и не хуже негров.       Однако считаю, что не могу взяться за это рискованное предприятие, не посоветовавшись с тобой. Жду от тебя твоих соображений на этот счет. За сим прощаюсь. Твой верный товарищ и брат Дж. Вашингтон.              Ма́унт-Ве́рнон, округ Фэрфакс, Вирджиния, 20 января 1757 г.              ******              03 марта 1757 г., долина Шенандоа, форт Норт-Касл              “Гости” прибывают медленно, отдельными семьями. Рене пишет, что часть из них перезимовала в Аппалачских лесах, остальные ушли на северо-восток. В мое отсутствие метисами занимаются управляющий Л. Джонс, преподобный Т. Уилкс, семейный врач Дж. Уорнер и мой личный поверенный - Рене Матисс (для особых поручений)       Место для постройки хижин метисы выбрали будто мне назло - в “засечной дуге” возле левого притока Потомака, где сплав кругляка невозможен. Пришлось отдать им несколько акров моего чахлого леса.       Топоры стучали день и ночь без устали, но уже через неделю хижины были построены. Мужчины решительно настроились немедленно исследовать открывшиеся им просторы, и мистеру Джонсу стоило немало нервов, дабы уговорить ничего не трогать до моего приезда. Мой преданный Матисс, отлично владеющий французским, к счастью, быстро нашел ключ к сердцам Гислы и ее братьев.       Перво-наперво следует всех пересчитать и провести перепись: имя, возраст, предпочтительный род деятельности, наличие болезней. Доктор Уорнер говорит, что мужчины отличаются крепким здоровьем, хотя почти все в разное время пережили оспу. Женщины и дети - послабже, многих пришлось посадить на карантин.       Рене пишет, что доктор якобы видел умственно отсталую девицу, подходящую под описание той, что описывал в своем дневнике месье Делакруа. Не совсем понимаю, что Джонс имеет в виду. Вернусь - узнаю.              13 марта 1757 г., Ма́унт-Ве́рнон, округ Фэрфакс              Заключили с метисами договор о ренте земли, рыбной ловле и аренде сельхозинвентаря. Мы разошлись в вопросах охоты на пушного зверя, но я пригрозил тем, что в случае богатой добычи сбывать шкуры и жир будет некуда. Излишки моя артель не выкупает, иначе цены упадут. На дичь я предложил натуральный оброк, впрочем метисы не любители утятины и куропаток.       Как мы в общем и предполагали большинство мужчин предпочли невыгодной охоте военную службу. В ополчение записалась в основном заскучавшая молодожь и пара следопытов с сенбернарами. Собаки эти с виду выглядят действительно устрашающе, особо грозен их лай. Но при более близком контакте выяснилось, что они добродушны, флегматичны и хорошо ладят с маленькими детьми.       Что до детей, то, как ни странно, до трех лет имеет только две семьи из клана. Метисы не особо чадолюбивы, в каждой семье по 1-2 ребенка от 10 до 15 лет, и все женского пола. Через Гислу и переводчика я познакомился со всеми детьми. Они обращаются ко мне “Мсье Вашингтон”, что на их наречии звучит как “МушЕ АшингА”. Я спрашивал, есть ли среди них некто с белой кожей и светлыми волосами. На что детишки как-то стушевались, но горсть леденцов в моей ладони убедила кого-то из них указать на с виду неприметную пристройку рядом с хижиной Гислы и ее братьев. Гисла на просьбу показать белого “ребенка” резко помрачнела, отвела Рене Матисса в сторону, и они долго пререкались между собой.       “Они называют ее Вэнданаквадоквэ, - пояснил Рене, - “На языке оджибуэй оно означает “Женщина Приплывшего Оттуда Облака”. Гисла говорит, что ее спасли полгода назад из какого-то скверного места”       “Она сказала лишь треть правды” - отвечал я, когда нас все ж пустили в пристройку. Мы бегло осмотрелись. По всей видимости это место являлось неким святилищем, личным семейным храмом. Из-за причудливо раскрашенных нитяных штор вышла жрица - пожилая женщина с сильно татуированным лицом. Гисла ей что-то шепнула, затем сказала нам, что в святилище не пустит, попросив подождать в сенях и разговаривать как можно тише.       Вскоре Гисла вышла, бережно неся на руках Вэнданаквадоквэ, закутанную в бобровую шубу. Я разглядел лицо девушки, и меня постигло разочарование. Записи Делакруа оказались чистой мистификацией, дурацкой шуткой запойного пьяницы с разыгравшимся воображением и страдающего графоманией.       Голубые глаза быстро окинули меня равнодушным взором, после чего девушка, вытянув губы трубочкой, принялась рассматривать пальцы на своих руках. Дурашливо хихикнув, замахала руками и беспокойно закрутила головой. Светлые жидкие волосики на голове отрасли едва ли на полдюйма. Уголки губ блестели от слюны. Я узрел ребенка полгода отроду с телом юной барышни.       Я спросил Гислу, может ли девицу осмотреть наш семейный врач? Рене перевел просьбу и, получил отказ. Действительно волнующие меня вопросы я не рискнул задавать через переводчика. Например, Делакруа в своем дневнике вскользь упомянул про летаргическое состояние Вэнди (отныне так я буду величать нашу умственно отсталую “богиню”) что как бы противоречило записям медицинского журнала. Получается Вэнди открыла глаза и сделала первый вдох уже находясь у метисов? Меня начала терзать смутная догадка.       Вернувшись в особняк, я снова перечитал дневник Делакруа и нашел слова, которым поначалу не придал значения: “воплощение”, “перерождение”. Вот оно! “По нашей вере, доктор, “новорожденная” и “воплощенная” суть одно и то же”. Вэнди нашли в скрюченной позе эмбриона и “в чем мать родила”. На счет “родившей ее матери” - над этим еще предстоит поломать голову, но во всем остальном - все стало более-менее очевидно. Вэнди растет, но возраст ее разума не соотносится с возрастом тела, которому, если поверить легенде, не меньше ста лет. Как сие возможно? Неужели мы столкнулись с иной расой людей, упоминаемой в запретных книгах нашего Общества? Жаль, что у меня нет высокого градуса посвящения. Все, что я могу сейчас - ждать и наблюдать за Вэнди              01 сентября 1760 г., Ма́унт-Ве́рнон, округ Фэрфакс              Что до метисов, то по окончанию войны за Квебек и выгнав делаваров из долины р. Огайо, они стали потихоньку покидать свои хижины в моих владениях. Те, что пребывали в ополчении за три года отвоевали у паманков земли у северо-западных границ Вирджинии, увели в плен много женщин и детей, и нам с моей дражайшей супругой (да и соседям) не улыбалась перспектива разрешать здесь им дальше плодиться. Молодые охотники еще раньше разбежались. Их можно понять - невест в наших краях трудно сыскать. А с кукурузой и пшеницей вообще вышла скверная история. Они засеяли столько, сколько мои негры не могли обработать. Мне пришлось самому докупать в Бостоне две пары бездетных, еще две - арендовать у Фэрфакса. Метисы - славные землепашцы, но не сумели найти общий язык с рабами. Английский они не хотят учить по каким-то непонятным соображениям.       В общем, на сегодняшний день в пределах Ма́унт-Ве́рнон проживает лишь четыре семьи, включая семью Гислы. Наша “богиня”, едва научившись ходить, принялась играть в догонялки с пожилой жрицей и черным сенбернаром по кличке Жорж (названного видимо в честь меня) Вэнди часто убегает в поля, прячется в скирдах, зарослях кукурузы. Отыскать ее можно разве что по звонкому смеху и басистому лаю Жоржа. Гисла пошла на хитрость - перед прогулкой ушивала платье Вэнди в бедрах, и отбирала мокасины, чтобы не так быстро бегать. Но это не помогало. Порезы, ушибы и ссадины не останавливали нашу попрыгунью, да и та их словно не замечала.       Но однажды за ней все-таки недоглядели. Вэнди угораздило попасть в один из лисьих капканов, которые я ставил за ровом, куда бы нормальный человеческий ребенок не мог бы забрести по своей воле. За ровом - сплошная изгородь из чертополоха, а за ним густой еловник.       Ее принесли к нам в дом, я велел послать за Джеромом Уорнером, семейным врачом. Следом примчалась Гисла, ее еле отвадили от ворот особняка. Женщине явно не хотелось, чтобы Вэнди оказывали помощь мы, белые. Не дожидаясь доктора, я сам осмотрел раненую. Странности начались сразу же. Я не боюсь вида крови (насмотрелся на войне), но меня испугало не ее количество, но качество. С рваных краев ран вытекала почти черная густая жижа. Вытекала тяжело, словно нехотя. В месте смыкания капкана жижа напоминала кипящий битум, лениво вылезающий за края бочки.       “Вэнди, закрой глазки, не смотри туда” - успокаивал я, а сам с удивлением обнаружил, что даже превозмогая боль, лицо девушки не выглядело бледным. Вернее, недостаточно бледным для шока и кровопотери.       “Жош! Де Жош?” - заплакала она, то ли вспомнив про собаку, то ли обращаясь ко мне. Я взял ее за руку.       “Все хорошо, Вэнди, сейчас приедет доктор Уорнер и снимет этот чертов…” - Слово застряло комом в горле, когда я услышал звук падения на пол чего-то металлического. Все впоследствии увиденное мною заняло не более минуты. Оставшаяся часть ступни девушки почернела, но эта чернота зашевелилась! Она была похоже на быстро движущуюся катушку черных ниток в швейном механизме. И этот незримый “портной” словно “вышивал” заново недостающие кости, мясо и кожу. Я закрыл ладонью глаза Вэнди, не хотел, чтобы она стала свидетелем священного трепета на моем лице, но более всего не хотел, чтобы она знала, кем на самом деле является.       Я заставил себя взглянуть на упавший капкан. Оторвавшаяся плоть с раздробленными пальцами исчезла. Черная жижа на глазах “испарялась” в виде черных ниточек, устремляющихся вверх подобно тончайшим струям сверхплотного дыма. Повторяю, все произошло так быстро, что я не успел даже по-настоящему испугаться.       “Скажи-ка, богиня, кто и за что тебя отверг?” - задумавшись, вопросил я, обращаясь скорее к самому себе.       “Quoi, мушЕ?” - Наивный взор голубых глаз и шепелявый голосок словно желал доказать мне обратное. Улыбнувшись, девушка протянула ко мне руки, выпрашивая объятий. Я стушевался. Своих детей мне Бог не дал, а с приемными я держал дистанцию. Я обнял Вэнди и прислушался к тому, как бьется сердце в ее груди. От ее тела исходило живое тепло. В ответ Вэнди уткнулась лицом мне в плечо, и через некоторое время заснула крепким детским сном.              11 октября 1770 года, долина р. Огайо, Западная Вирджиния.              Обстоятельства вновь вынудили меня бросить работу в Конгрессе, фермерство и военные дела. Мое путешествие было связано с долговыми обязательствами перед наемниками, участвовавших в войне с французами. 30 000 акров земли, щедро обагренные кровью индейцев и белых за 15 лет оставались не в удел. Британская Корона не пожелала вкладываться в этот район, изрядно поиздержались в той войне. Что ж, раз так - зачем добру пропадать? Отдам эти девственные леса, реки, полные рыбы тем, кто сумеет извлечь из них прибыль. Уверен, что мои вояки-рубаки засеют все табаком. А где они возьмут рабов, чтобы рубить лес? Правильно - возьмут в аренду у своего бывшего командира, щедрого старины Джорджа. А через несколько неурожайных лет, устав от браконьерства ирокезов, продадут эти земли за бесценок угадайте - кому?       Мы путешествуем налегке, сплавляясь вниз по течению реки на каное. Со мной трое постоянных спутников: мой доверенный Рене Матисс, фермер из компании Ферфаксов - Улисс Кроуфорд и моя воспитанница - белокурая мисс Вэнди. С отставанием на пару миль по суше нас догоняют мои чернокожие слуги с лошадьми, провизией и землемерным оборудованием.       “Мистер Вашингтон! Вон те домики и есть форт Питт?” - глазастая Вэнди тычет пальцем в далекий холм на юге.       “Нет, милая, это форт Нессесити. Тамошняя земля будет принадлежать метисам. Ты сможешь когда-нибудь вернуться в эти места с семьей, если захочешь”       Не могу не нарадоваться на подопечную. Ее английский почти безупречен. Можно с уверенностью констатировать, что умственное развитие нашей “богини” соответствует ее “подростковому” возрасту. Что касается тела, то доктор Уорнер, ежемесячно осматривающий Вэнди, отмечает, что оно будто не подвластно никаким внешним изменениям. За 10 лет девица не выросла ни на дюйм, вес не колеблется ни даже на полфунта. Джером менял диеты, попеременно запрещал и поощрял физическую активность - ничего, вес стоит на месте. Я дал указание слугам внимательно осматривать постельное белье и исподнее Вэнди, но что-то мне подсказывало, что месячных у нее не будет никогда. После того случая с капканом, логично было предположить, что невиданной силы защитные реакции ее организма не допустят ни малейшей потери крови.       Вэнди и еще несколько девочек-метисов мы перевезли в особняк Джорджа У. Фэрфакса. Салли (леди Фэрфакс) открыла школу для благородных девиц. Лучшие учителя обучают европейским языкам, рисованию, танцам и изысканным манерам. Моя воспитанница проявила недюжий талант к языкам и гуманитарным наукам, в частности - истории и богословию. По признанию Салли, Вэнди часами проводит время в библиотеке и изучает книги по истории средневековой Европы. В такие дни она обычно замыкается в себе, да и попросту ведет себя странно.       Между тем, в стремлении к цивилизованной жизни, у девушки нет особого пиетета к красивым нарядам, роскоши, играм со “сверстниками”. Порой она тяготился общением с людьми нашего круга. Ей словно становится скучно и она просится назад, к Гисле и ее семье. Метисы, перемешанные с паманками и чероке, потихоньку уходили из моих владений в Аппалачи, однако я хотел, чтобы они продолжали заниматься сельским хозяйством. Собственно, это тоже являлось целью моего путешествия. Я искал в этой глуши лучшее место для резервации.       “А там будет расти кукуруза и топинамбур?” - поинтересовалась Вэнди, указывая на холм, за которым скрывались развалины форта Нессетити. Отчего-то к кукурузе девушка питала особый интерес. И вообще, она легко вовлекалась в рутинный труд фермера с не присущей для ее “возраста” и “происхождения” сноровистостью. Я не препятствовал этому равно как и прежнему общению с метисами. Несомненно, эти люди были ей ближе.       Мы высадились на берег, заночевали в шалаше и двинулись в сторону форта. Вскоре должны прибыть слуги с землемерным оборудованием. Вэнди снова будет упрашивать покататься на лошади. Она плохая наездница, но я не за нее переживаю. С ней то все будет в порядке, даже если лошадь под ней взбесится. Просто не хочу, чтобы кто-то знал еще, кроме Гислы, меня и Джерома Уорнера. Но больше всего не хочу, чтобы Вэнди специально испытывала судьбу и возгордилась собственной неуязвимостью. Рано или поздно это произойдет, и только Бог ведает, как это все обернется для всех нас. Отверженная богиня. Кажется, я начинаю понимать смысл легенды оджибуэй в пересказе метисов.              15 июня 1775 года, г. Филадельфия, Пенсильвания              Дело принимает серьезный оборот. Между первым и вторым континентальными конгрессами произошло столько событий, что, боюсь, не хватит ни сил, ни времени на дневник. Вчера в Индепенденс-холле целый день старался никому не мозолить глаза и держаться как можно дальше от трибуны. Черт меня дернул надеть полковничий мундир! Единственным делегатом в военной форме оказался я. Все гражданские сидели с постными лицами и на словах очередного оратора “война неизбежна” немедленно останавливали на мне взгляды, в которых явственно читалось: “О, полковнику Вашингтону не терпится примерить генеральские погоны! На ловца и зверь бежит!” Спасибо, господа, за великую честь создавать армию практически с нуля: набрать, одеть, обуть, накормить, вооружить, научить, мотивировать… ничего не пропустил? В мое распоряжение поступит все тот же недисциплинированный контингент: “кабальные” фермеры, сквоттеры, бостонские докеры, метисы. И да поможет мне Бог! О беззаботной сельской жизни можно забыть на годы. Надо срочно укреплять Ма́унт-Ве́рнон: прежде англичан до него доберется голытьба. А если рабы разбегутся? Всех переселить в Огайо? А кто будет сторожить пшеницу, ежели их самих сторожить некому?              В конце мая получил худые вести из Бельвуара от мистрис Фэрфакс касающиеся Вэнди. Она подробно описала что произошло в тот вечер. Надеюсь, Салли хватило благоразумия сжечь все черновики письма. Более двух недель назад в Бельвуар нежданно явилась Вэнди. Одна, без лошади, в грязном пончо и в рваных мокасинах. В резервации, что в долине Огайо на стыке рек Аллегейни и Моногахил, куда переселилась вся ее «родня», случилась вспышка оспы. Заболели все, кроме Вэнди. Старики вроде Гислы и жрицы клана умерли раньше других. Оставшись без покровительниц, единственная здоровая Вэнди моментально попала под подозрение в колдовстве. Не стоит забывать, что девушка застала уже поколение метисов, вторично замешанное на крови шауни, паманков, сашемов. Их вера в «магию белого человека» имела под собой некоторое обоснование. Случались инциденты, бросавшие тень на репутацию колонистов. Я слышал ужасные истории про зараженные одеяла, про блох и вшей в суконной пряже – переносчиков черной чумы. В общем, когда Вэнди собралась в дорогу на поиски доктора, заболевшие одноплеменники велели никого из белых в резервацию не приводить, а ей самой - никогда не возвращаться. «Богиню» снова отвергли.       Тем вечером у Фэрфаксов гостил Бенджамин Франклин и был в числе приглашенных на ужин. Вечер во всех смыслах обещал быть интересным. Салли привела Вэнди в порядок и уговорила присоединиться к столу. Франклин привез с собой эскизы флага независимых колоний, которые конгресс планировал укрупнить и объединить в штаты. Проект декларации о независимости еще витал в филадельфийском воздухе, но старина Бен вечно "бежал впереди телеги". Четыре холста были выставлены в гостиной и Бен воодушевленно объяснял смыслы и значения каждой детали флага. Салли обратила внимание на странное поведение Вэнди. Взор девушки застыл на холсте, уголки ее губ подрагивали. Салли дотронулась до ее руки и спросила все ли в порядке. Вэнди не отреагировала, и, продолжая зачарованно разглядывать рисунок, стала еле слышно что-то нашептывать. Затем неожиданно на ее лице появилась гримаса полного недоумения. Вэнди обвела всех присутствующих растерянным взглядом, резко выскочила из-за стола и бросилась к дверям. Хозяева и гости Бельвуара не сразу пришли в себя, пока не заслышали переполох во дворе. Вэнди вскочила на первую попавшуюся лошадь и умчалась в сторону леса.       Бросаться в погоню после заката – рискованная затея. Егермейстер (это у него моя подопечная угнала лучшую кобылу) отложил поиски до утра. Препираться со старым и опытным следопытом, в котором текла кровь басков и шауни, не стал даже лорд Ферфакс.       Салли была обескуражена выходкой Вэнди. За все то время, что та провела в имении Фэрфаксов, ничего подобного и близко не случалось. Девушка остерегалась гулять в одиночку, всегда предпочитая сопровождение. Даже живя с метисами, она никогда не оставалась без присмотра, тем более в лесу, и уж тем более после сумерек. Возможно бегство Вэнди спровоцировали смерть Гислы и последующее изгнание из резервации. Но чем обидели ее в Бельвуаре? Салли и Дж. Уильям всегда были добры к ней.       С восходом отряд охотников двинулся на поиски. К полудню старший следопыт учуял гарь от ночного костра. Они забрели в самую чащу леса, пока не вышли к руслу высохшего ручья. Там всюду встречались старые бобровые хатки, спрятанные в густой траве и валежнике. В одну из таких «ловушек» вполне могла угодить Вэнди.       Далее Салли приводит описание того, что видел и говорил егермейстер. Вначале отыскалась его кобыла, откликнувшись на трубный зов хозяина. Затем, по запаху гари следопыт определил место ночлега беглянки: старая медвежья берлога, наспех заваленная сосновыми ветками. Почему Вэнди сделала землянку, а не шалаш, догадался один следопыт. И догадка заставила его содрогнуться от суеверного ужаса. На дне землянки все еще чадил прогоревший костер и спускаться вниз было смертельно опасно. Картина вырисовалась следующая: девушка выбрала это место не для ночлега, а для ритуала Чудь, при упоминании которого, следопыт-полукровка, всякий раз нервно сплевывал. После того, как едкий дым горящей хвои заполнил все пространство землянки, у Вэнди не оставалось шансов.       «Ее забрал Вендиго». Ответ егермейстера не устроил Салли. Если Вэнди не нашли мертвой, стало быть, ей удалось выбраться наружу? Значит она оставила следы? Так почему отряд прекратил дальнейшие поиски?       «Я видел следы, мэм. Ее рвало кукурузным пюре. Очень скверный знак. Вы не понимаете, мэм, с чем мы имеем дело. Редкий человек переживет обряд Чудь. Но ежели переживет – то это хуже смерти. Эта ваша Уэнди уже не человек, не ищите ее, не навлекайте на свой дом злых духов. Поверьте, мэм, я знаю о чем говорю»       Только на следующий день Салли решилась составить мне письмо. Благодаря ее дотошности в деталях, я смог хоть ненамного, но приблизиться к тайне Вэнди. Кстати, случайно ли созвучие имён: Вэнданакадокве и Вендиго? Подробное описание истории, что я оставляю в своем дневнике позволит потомкам и придирчивым историкам отыскать следы Отверженной Богини, возрождающейся в теле юной девы, но проживающей человеческий цикл развития личности. Может я был и рад посвятить этому оставшуюся жизнь, но не имею на это право в наш трудный век. Судьба независимых колоний зависит в том числе и от правильности моих решений. Клянусь, если мы выстоим в предстоящий час великих испытаний, если мне удастся выжить на поле брани и сохранить голову от петли, я вернусь к нераскрытой тайне Вэнди.