Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      Итак, история Вэнди закончилась. История, растворившаяся как соль в океане прошлого Кэтрин Доу. История, которая могла стать сказкой со счастливым концом. Но не суждено. Память семи веков обрушились на меня подобно той лавине, что погребла меня на целое столетие. Мое сознание разлетелось на множество осколков, и чтобы собрать его заново, нужно было пожертвовать несбывшейся сказкой. Подвергнувшись очередному перерождению, прожив 20-летний цикл “спокойной размеренной жизни”, я снова возвращалась к исходной точке: бегство, лес, одиночество.       Нежное французское платье, шелковые гольфы и туфельки из парчи не предназначены для прогулок по лесам. На третьи сутки они превратились в лохмотья. Как всегда, я не ничего предусмотрела, бежав из Бельвуара: ни нормальной одежды, ни запаса пищи, ни ружья, ни пороха. Лишь одна вещь всегда была при мне: огниво - подарок мистера Вашингтона на “совершеннолетие Вэнди”. Отшельничать предстояло минимум месяц, чтобы меня перестали искать. Благо навыки выживания в лесу не только не растратила, но и пополнила знания, проживая в резервации.       Я сознавала, что уже не вернусь. Ни к метисам, ни к белым. И не могу ни в чем винить ни тех, ни других. Все желали мне только добра, но они также являлись прямыми и косвенными свидетелями (мадам Гисла, мистер Вашингтон, доктор Уорнер) моей истинной природы. И если мое изгнание из клана Гислы было “с человеческой точки” зрения оправданным, то благосклонное отношение ко мне “белой знати” я воспринимала бы настороженно. Эти люди знали (или так или иначе догадывались) что я из себя представляю, и тщательно скрывали от меня это знание, словно ожидая очевидные подтверждения оному. Они не были готовы к такому знанию, а раз так - то и мне, как и прежде, опасно “являть себя миру”              Эскизы флага независимых колоний, любезно продемонстрированные мистером Франклином за ужином в особняке Фэрфаксов, оказались спасительной веткой, за которую зацепилась “память Кэтрин Доу”, иначе бы ее окончательно затянуло в трясину забвения. Я не понимала, что происходит. Краски мира исчезли, все вокруг стало черно-белым, и перед глазами замельтешило. Какие-то мелькающие картинки, размытые образы, прыгающие мушки, кривляющиеся линии возникали и быстро исчезали. Сейчас я знаю, на что это было похоже: черно-белый видеофильм на ускоренной обратной перемотке. Возвращающаяся память стала довлеть над моим сознанием, подчинила тело, и побудила к бегству. Ночью в лесу, лежа в медвежьей берлоге, память воскресила образ женщины в белом, склонившейся надо мной, нашивку на ее рукаве, слова, похожие на заклинания… Но этого было недостаточно. По-прежнему не сознавая что делаю, я собрала сосновые ветки, обложила берлогу и развела огнивом костер. Память подсказывала - чтобы собрать из того мельтешащего калейдоскопа образов цельные цепочки событий, нужно пережить состояние клинической смерти.       Я вылезла из берлоги, меня безостановочно рвало какой-то желтой дрянью. Сохранились смутные воспоминания о “предсмертных” видениях; я плыла в бескрайнем море из жидкого стекла, в поверхности которого отражалось штормовое небо. Потом обнаружила себя плутающей в лабиринте из множества комнат, разделенных красными шторами. Заглядывая за очередную штору, мне казалось, что я вижу свои то будущее то прошлое. Но все это не имело смысла, я так и не узнала главного - цели и пути.              Владения Фэрфаксов простирались столь далеко, что за месяц моих скитаний по лесам я натыкалась на охотничьи сторожки, метки на деревьях, засохшее собачье дерьмо. Встречались и люди; чаще рабы, собиравшие ягоды и стрелявшие мелкую дичь. Иногда попадались военные курьеры, путешествующие в одиночку. У одного такого я стащила одежду и ружье, пока тот купался в Потомаке. Тощий мальчишка не старше четырнадцати и ростом с меня, так что мне несказанно повезло: кафтан, камзол, кюлоты и башмаки - все оказались в пору. Однако основные проблемы никуда не делись: ходить по лесу в подобном облачении - верный способ словить стрелу от какого-нибудь “Зоркого Глаза”. Да и где добывать дробь и порох для мушкета?              Чем дальше я двигалась на север, тем чаще замечала на столбовых дорогах военизированные отряды. Впереди шли плохо одетые ополченцы, возглавляемые офицерами колониальной милиции. За ними плелись крестьянские лошади, тянувшие артиллерию. Замыкали колонну маркитанты с обозами с продовольствием. А за колонной, сильно растянувшись, тащились дырявые кибитки с семьями ополченцев.       Я прибилась к самой отстающей повозке, в которой ехала негритянская семья. Мой вид их безусловно насторожил, но я не стала ничего объяснять, а просто спросила куда они держат путь. Похоже все дороги теперь вели на северо-восток: ополчение набиралось из Округа Фэрфакс для обороны Бостона (Массачусетская колония). Мне с ними было явно не по пути. Я отдала неграм свое бесполезное ружье, взамен попросила пару простых платьев да сухарей в дорогу. Побережье Атлантики скоро будет охвачено огнем и далеко не факт, что колониям удастся отстоять независимость. Мне следовало бежать на северо-запад, через провинцию Нью-Йорк, в Квебек. Тогда я наивно предполагала, что канадские французы и индейцы не станут вмешиваться в гражданскую войну между британцами.       Вернуться на историческую родину я уже не рассчитывала. Как и кому доказывать, что я подданная Его Величества? Я, полвека жившая среди поухатанов, вековавшая под аллеганским льдом, два десятилетия обретавшаяся с метисами? Жить среди вечно воюющих белых я тоже не могла. Эти войны сильно проредили численность индейцев Новой Англии. Уцелевшие племена уходили на Запад, в долину равнин. Стиль их жизни менялся на воинственно-кочевой. Миграция, ассимиляция, эпидемии, завезенные из Старого Света, «огненная вода» делали свое черное дело: народ мельчал, рассеивался, деградировал.              К концу года я добралась до провинции Квебек и попала в большую резервацию оджибвеев, протянувшуюся вдоль реки Св. Лаврентия. Когда-то мадам Гисла учила меня их языку. Метисы с особым почтением относились к обычаям своих дальних родственников. Это был миролюбивый оседлый народ, занятый в основном меховым промыслом.       Мне даже не пришлось лгать или притворяться. Всего лишь немного изменить концепт легенды. Я Вэнданаквадоквэ – белая девочка-найденыш, спасенная метисами и ошибочно признанная теми воплощением Отверженной богини. Совет племени долго смеялся над моей версией легенды. Оджибве уважали самоиронию.       «А богиня умеет работать в поле?» - обратился ко мне вождь. Я тогда не знала об их строгом разделении труда на женский (позорный) и мужской (почетный). Поэтому ответила, что умею «вообще всё», чем вызвала новый взрыв хохота. “Богиня” согласилась занять самое низкое положение в иерархии этого общества, лишь бы иметь базовый набор человеческих потребностей. Только теперь нужно было проявить определенную осторожность, дабы не дать повод усомниться в моей “человечности”. Un tel paradoxe!       Я жила в отдельном вигваме в компании “скво” - бывших наложниц вождей, так не вышедших впоследствии замуж в силу различных обстоятельств. Нам поручали самую тяжелую и грязную работу и единственным разрешенным для нас развлечением был виски. В такие ночи я старалась укрыться в поле или в загоне для коз, ибо пьяные дамы столь жарко выясняли отношения, что доходило до поножовщины.              Спустя какое-то время мне удалось добиться расположения среди рядовых и привилегированных жителей резервации. Я лечила, учила писать и читать, обучала французскому и английскому, выхаживала больную скотину, делилась знаниями как победить сорняки и вредителей. Таким образом решив, что я не зря ем свой хлеб, совет разрешил сделать мне собственный вигвам и перебраться поближе к людям, а не жить на выселках.       Все бы хорошо, вот только одиноко проживающая женщина в данном обществе была порицаема, но из-за моего цвета кожи никто из мужчин мне не предложил мне замужество. Даже стать второй или третьей женой. Это была привилегия вдовиц. Вождь счел достойной шуткой свести меня со своим кузеном - старым спившимся неудачником. Лучшей партии белая бесплодная скво была недостойна. Что ж, мне не привыкать….              После окончания гражданской войны в Независимых штатах, в начале 90-х годов XVIII века, резервация, растянувшаяся на оба берега реки. Св. Лаврентия, вышла на юге за границы провинции Квебек. Не канадские братья оджибве оказались заложниками политической ситуации в недавно образованном штате Вермонт. Какое-то время штат провозгласил себя республикой и начал заигрывать с коренными народами. По слухам, власти Вермонта собирались раздавать индейцам гражданские права и землю в собственность. Но в действительности же все оказалось сплошным надувательством. Причем нас предало родное правительство Новой Франции, договорившись с янки о границах, и вынудив оставить нас “бобровые” места. Фактически мы попали под юрисдикцию США и про всякие там “права и свободы” можно было забыть. Я вслух зачитывала вождю квебекские и вермонтские газеты, а сама с удивлением узнала, что один мой “хороший знакомый” стал президентом США. Я тут же составила Вашингтону длинное письмо с просьбой разобраться в нашей проблеме. Письмо долго ходило по кругу, пока не кануло в канцелярскую “Лету” уже в наступившем XIX веке. Оно не успело дойти до адресата. Мсье Жорж умер от старости, а я, дура, не оставила обратного адреса.              С 19-ого века резервация оджибве перестала существовать как свободная обжитая зона. Отныне бюрократическая казуистика “превращала” леса, озера, реки в частные охотничьи угодья и заповедники. Нас выживали с насиженных мест и прогоняли дальше, на юго-запад. Умеющие читать и писать неплохо осваивались среди белых и оставались в городах. Остальных “обрабатывали” местные дельцы и их юристы.       Волей судьбы мы оказались в неплодородной каменистой части Западной Вирджинии. Для нас власти выстроили дешевые, близко пристроенные, деревянные бараки. Мы перестали причислять себя к какому-либо племени. Мы представляли собой уже многонациональный сброд, погрязший в пьянстве, разбоях, браконьерстве, мародерстве и киднеппинге. В наши лачуги стучались бродяги, беглые черные рабы с Юга, дезертиры.       Я тогда жила в «женской половине» барака, и занималась знахарством. Алкоголизм и оспа усугубляли вырождение коренного населения. Женщины все чаще рожали мертвых и уродов. Мужчины убивали друг друга в пьяной поножовщине. Работы мне хватало.       И вот однажды все резко изменилось. Власти Штата проводили перепись населения, в наш барак пришли приказчики в сопровождении рейнджеров. Первым делом началось отделение «овец от козлищ»: индейцев в одну зону, негров – во вторую, а всех белых, кто по каким-то причинам оказался в бараках, грузили в повозки. Когда дошла очередь до меня, начался ропот. Люди, помня мои добродетели, не желали расставаться со мной. Рейнджеры ударами прикладов и пальбой в воздух быстро остановили бунт.              Жрец поухатанов Плачущий Ястреб когда-то, еще в прошлых моих жизнях, завещал мне написать историю нашего народа. Теперь я осознала, что не имею права на это. История не имела счастливого конца. Я пережила расцвет и падение трех народов: поухатан, метисов и оджибве. Знаю, что лично не причастна к их трагедии, но избавиться от “бремени белого человека” я за все годы так и не смогла. Отныне меня ожидал мир, к которому нужно было привыкать «заново».              *****       - Как вы оказались среди них? - поинтересовался чиновник в синем мундире, когда меня перевезли в Балтимор.       - Наверное, меня похитили во младенчестве, - равнодушно пожав плечами, ответила я. Интервьюер молча кивнул и сделал запись в своем журнале. Мой ответ его не смутил. В то время сбежавшие из резерваций индейцы сбивались в банды, промышлявшие разбоями и киднеппингом. Во всяком случае были первыми в списках подозреваемых.       - «Вэн-да-на-ква-доквэ» - что за странное имя? Никогда не спрашивали своих приемных родителей, сколько вам было от роду, когда вы у них оказались? Когда это могло произойти? Число, месяц… хотя бы год?       Я покачала головой. Чиновник задумался, постучал карандашом по столу и бросил на меня сочувственный взор:       - Не знаю, что с вами делать, мисс. Право, не знаю.… Впрочем, вот что - обратитесь к газетчикам, поведайте свою историю. Если сможете вспомнить хотя бы приблизительную дату рождения, то они поднимут архивы, напечатают статью. И настоящие родители сами вас найдут.              Я последовала совету, но сознавала, что подобных историй - тысячи. Родители смогут признать потерянное во младенчестве дитя лишь в случае: когда повзрослевший ребенок имеет внешнее сходство с первыми.       Все издательства в Балтиморе мне дали отворот-поворот. Мою историю не хотели печатать, т.к. в них не было шокирующих подробностей для любителей пощекотать нервишки. Индейцев предпочитали выставлять безжалостными чудовищами, подвергающих белых детей невообразимым пыткам, извращенцами и каннибалами. Опускаться до подобной лжи, чтобы найти несуществующих родителей, мне не хотелось. Впрочем, справедливости ради, стоило заметить - жути я навидалась, живя в бараках. Но все то являлось следствием проводимой социальной политики Штата.       Газета “Балтимор Сэтердей Визетер” ухватилась за мою “несколько расширенную” историю, да и то, скорей благодаря тому, что журналист явно запал на меня. Тщедушный молодой человек с безумным взглядом черных глаз, явно любитель выпить. Я запомнила его имя, потому что позже он прославился как писатель Эдгар А. По.       Статью отдали в печать. И пусть шума не получилось, люди все же откликались. Писали письма в редакцию, сами приезжали из соседних штатов, чтобы посмотреть на меня. Большинство, разумеется, меня не признавало. Остальным - не подходила «по возрасту» с момента похищения.              А пока я жила в сиротском приюте, подрабатывая прачкой и посудомойкой. Сложнее всего оказалось встраиваться в непривычную иерархию. Доселе я более двухсот лет жила в системах особенного почитания старших членов общества. В нынешнем мире ставились во главу угла личные заслуги и провозглашенное одобрение социума. Короли, вожди, аристократия как будто резко стали архаизмами. В США установилась демократия по римскому образцу, что меня по невежеству пугало. Я считала, что это исторический регресс.       В общем, мне необходимо было восполнить серьезный пробел в знаниях. Я стала посещать школу, где изучала “правильный” английский, меня «заново» крестили в баптистской церкви, истоки которой проистекали из английского пуританизма. Мое новое имя во Христе совпало с именем данным мне при рождении: Кэтрин. Но более удивительным стал тот факт, мне дали фамилию Doe. Так в штате Мэриленд обозначали круглых сирот, бездомных и неопознанные тела в моргах.              Та газетная «история» поутихла, и я уже было смирилась с участью быть «ненайденной», но спустя год после выпуска статьи, приют посетил прилично одетый молодой человек, представившийся как Ричард Прайор-младший. Он хотел переговорить с глазу на глаз и пригласил в свой экипаж на улице. Напротив нас сидела леди примерно моего возраста - супруга Ричарда - Элизабет. Мы вежливо кивнули друг другу.       «Мисс Доу, я, наверное, прихожусь вам единокровным братом» - начал Прайор-младший, - «Мой отец сейчас при смерти, и последняя его воля – найти пропавших первую жену и ребенка. Он служил 26 лет назад в лагере резервистов в Западной Вирджинии. На лагерь напали предположительно “охотники за скальпами” - орда с Дикого Запада под предводительством вождей шауни и сиу. Отец рассказывал - там был ад кромешный. В гарнизоне офицеры жили со своими семьями…. Никого не пожалели…. И, в общем, отец потом так и не нашел тел. Убедил себя, что жену и ребенка взяли в плен. Но спустя столько лет всякая надежда иссякла. И вот, за неделю до болезни, отец прочел статью про вас»       «Поймите нас правильно, мисс Доу» - вмешалась Элизабет, - «Мы с Ричардом не то, чтобы вам не верим. Ведь столько лет прошло. Вы были малюткой и конечно ничего не помните. И свекор мой вряд ли узнает вас сейчас. Но позвольте ему увидеть вас. Пусть это будет ложью во спасение. Надеюсь, Господь не осудит нас строго»              Через неделю я предстала перед Прайором-старшим, лежавшем на смертном одре. Старик был так плох, что не мог уже говорить, плохо реагировал на происходящее. Я чувствовала себя аферисткой, но отступать было поздно.       «Здравствуйте, отец» - наклонилась я и прижалась лицом к небритой щеке умирающего. Глаза старика заблестели от слез. Он «признал» меня. Или ему так хотелось в это верить – пусть. Он умер с чистой совестью и легкой душой, что, наконец, «отыскал» свое дитя.       На похоронах Элизабет передала мне медальон свекра. В нем он хранил портрет первой жены - «моей» матери. Признаю, у нас имелось много схожих черт. Но что это доказывало? “Белые все на одно лицо” - говорят индейцы.              Так я обрела новую семью. Прайоры были потомками пилигримов, владели табачной и пшеничной плантациями в штатах Мэриленд и Кентукки. Также в их активах имелись мельницы, рыболовные артели, скотофермы, маслобойни и сыроварни. О богатстве новой семьи я не могла судить объективно. Я столько лет жила в вигвамах, горных хижинах, лачугах, что дом мне казался чуть ли не дворцом английского герцога. Даже резиденция лорда Фэрфакса “Бельвуар” проигрывала манору Прайоров и в размерах, и в архитектурном решении.       Как и большинство американских помещиков Прайоры эксплуатировали труд африканских рабов, что, в сущности, не удивительно, ибо чтобы возделывать тысячи акров плодородной земли не хватало наемной рабочей силы. Не подумайте превратно: я не защищаю рабство. Бывшие колонии жили за счет притока эмигрантов, но белые мужчины гибли в бесконечных войнах, вместо того чтобы спокойно обрабатывать землю. Негры своим трудом спасали молодую страну, как бы кощунственно это не звучало.              Свободного времени и личного пространства стало хоть отбавляй, и я быстро заскучала, просиживая днями напролет в богатой библиотеке покойного «отца», примеряя наряды «матушки» и красуясь на светских приемах. Мать Ричарда, вторая супруга Прайора-старшего, скончалась за год до его болезни. Главой семьи стал Ричард, унаследовав имущественные права, что тому было в тягость, ибо мечтал о военной карьере.       Через год Элизабет родила Уильяма, на следующий год – Анну. Детей с пеленок окружали заботой няньки и гувернантки, но я таки уговорила “невестку” назначить меня старшей нянькой. Элизабет удивилась и спросила, чего же мне не хватает. Я не могла сказать правду, что своих детей у меня никогда не будет. Это отразилось бы на моем вероятном замужестве. Ричард самостоятельно подыскивал мне выгодную партию, но был столь придирчив в данном вопросе, что помолвки затягивались на непозволительно долгий срок. А я уже готова была выть от скуки: беготня с и игры детьми понемногу спасали.       Светские приемы осточертели однообразием лиц, блюд и застольных развлечений. С дамами из высшего общества не о чем оказалось разговаривать. А я находила общие темы с наложницами гарема Селима, с фрейлинами Елизаветы, даже со оджибвейскими “скво” было что обсудить. Пасьянс, клавесин, пережеванные по многу раз сплетни. Какую бы я интересующую для себя тему не подняла - дамы возмущенно вращали глазами, шикали на меня и порицали.       “О, мисс Кэтрин, боже, неужели вы аболиционистка?” - возмутилась самая начитанная леди, когда я похвасталась, что поощряю совместные игры детей Ричарда с детьми рабов. Меня это так достало, что я бросила карты и выскочила из-за стола. Решила подсесть за мужской стол, поближе к Ричарду, в надежде что там разговаривают о политике, истории или хотя бы религии. Но мужчины по большей части обсуждали бизнес и мое присутствие сочли крайне неуместным. Мой “единокровный брат” меня публично за это отсчитал. Дома мы поругались, и я сказала, что выйду замуж за любого, кого тот сочтет нужным, ибо хочу избавиться от его “отеческой заботы”. Ричард не на шутку обиделся и почти не разговаривал со мной аж 10 лет.              Когда мне официально стукнуло “тридцать шесть”, пришла пора потихоньку “уходить в тень”. Я переселилась в другое крыло особняка, в мезонин, чтобы лишний раз не пересекаться с “родственниками”, однако ужины и праздники семья обязывалась собираться в общей столовой. Любой разговор с Ричардом и Элизабет начинался с упреков. Я позволяю играть господским детям с детьми прислуги и рабов. Я катаюсь на лошади в летнем платье, и об этом судачат соседи. А еще меня видели с мотыгой в поле в закатанных до колен штанах среди полуголых рабов.       “Я так и не поняла, Ричи, в чем главный грех - в мотыге, штанах или неграх?”       “В том, что мы вообще обсуждаем подобные вещи за столом!” - заключил брат и ушел в себя.       “Кэти!” - примирительным тоном сказала Элизабет, - “Согласись, ты ведешь себя неподобающе. Еще нас задевает, что ты намеренно избегаешь нашего общества. Извини, что говорю это, но порой мне кажется… что мы тебя совсем не знаем….       Женская интуиция подсказывала сестре правильный ход мыслей, но лучше бы для Лиз ничего не “знать”. Я ухищрялась как могла: подкладывала «толщинки» в корсаж платьев, гримировала на лице морщинки, натирала сушащей мазью шею. Без толку. Я никак не хотела становиться старше 25-ти.       Во избежание кривотолков, нужно было что-то предпринимать. Я взяла у Ричарда ссуду на постройку собственного дома, в миле от резиденции Прайоров, чем снова его удивила.       «Ричи» - сказала я, - «Я хочу кроличью ферму. Поверь, я знаю в этом толк. А еще мне давно пора замуж. Но кто меня возьмет в таком возрасте и без приданого? А если еще узнают, что я с рождения жила в индейской резервации…»       Прайор счел эти доводы разумными и согласился дать взаймы без процентов. На эти деньги я наняла плотников, купила двух рабынь, съездила в соседний штат Кентукки и выбрала дорогую породу кроликов для разведения.              Я построила маленькую фазенду в лесной окрестности, развела огород, разместила клетки и занималась фермой, не привлекая к себе лишнего внимания. По выходным навещала племянников – Уильяма и Анну. Мы ездили в Балтимор, на ярмарку, посещали церковь. Часто я приглашала их к себе погостить. Им нравилось гулять по лесу, гладить кроликов, играть с моей сенбернарихой Гислой, и слушать мои истории, которые дети принимали за страшные сказки.       Вскоре я вышла замуж. Ричард и Элизабет, узнав кто мой избранник, немедленно разорвали со мной все связи. Прискорбно, но это было для всех нас лучшим решением. Досадно, что они не позволили и детям общаться со мной. Впрочем, будучи подростками, вопреки запрету, Уильям и Анна навещали меня, но, став старше, перестали вовсе. Но мне уже было проще это пережить, ведь в моей жизни появился Ришар Бувье.       Канадец по происхождению, он работал молочником в Луисвилле. В этот город я заезжала всего два раза: в первый - чтобы купить “тётушек” Молли и Долли на невольничьем рынке, во второй - посетить “ярмарку женихов”. Старинную народную забаву, где мелкие фермеры могли найти пару под стать. Мой “венок невесты” достался сорокалетнему широколицему усачу, который обошел соперника с большим отрывом в соревновании по дойке кентуккийских коров. Не думала, что способна с первого взгляда влюбиться… в мужские руки. Боже, волосатые предплечья здоровяка Бувье и ловкие пальцы я предпочла бы видеть не только на коровьем вымени….              Ришар бросил работу в Кентукки, переехал ко мне и с охотой включился в работу. Мне с “тетушками” не получилось совладать с отделкой кроличьих шкур и заготовкой мяса на зиму. На мое счастье, нареченный был старомоден и не торопил с близостью. А мне нужно было представить его Ричарду и получить “отеческое” благословение. Как и я, Бувье, тяготился общением с людьми не “своего” круга. Его простота слишком бросалась в глаза, и ему импонировало то, что я была “отрезанным ломтем” в богатом семействе.       Так что мне следовало отвечать брату и его жене на бестактный вопрос почему, когда меня сватали респектабельные женихи, я предпочла им сноровистого работягу из низшего сословия? Что мне везет на «Ричардов»? Ришар – французский вариант этого имени. Все “Ричарды” в моей жизни оставляли глубокий след. В разной степени, но все они были достойными людьми. И все были мной любимы. И Бувье не стал исключением.              Мы прожили «душа в душу» двадцать лет. Для своих шестидесяти с лишним супруг выглядел хорошо, на здоровье никогда не жаловался, и казалось душою не старел никогда. Мы любили друг друга, но в нашей любви отсутствовала страсть. И это не позволяло нам копить взаимные обиды, манипулировать и довлеть друг над другом. Когда Ришар хотел выглядеть строгим мужем и рачительным хозяином, я легко подстраивалась под новые правила игры. Когда я “выходила за флажки”, он молча уходил в работу, и я, за неумением долго обижаться, первой просила прощения.       За все то время Ришар меня ни разу не спросил, почему я не старею. Наверное, как всякий приземленный человек, он подспудно боялся ответа на свой вопрос. Тем более, я не старела физически. Но в духовном смысле мы “росли” вместе и в какой-то отрезок времени разница в психологическом возрасте перестала ощущаться.              Бувье скончался скоропостижно и на моих глазах. Острая сердечная недостаточность. В жаркий полдень он перекладывал черепицу на крыше. Затем спустился испить воды. На беду, я несла полные ведра из колодца. Ришар обнял меня за талию, зачерпнул ледяной воды, сделал несколько жадных глотков, остальное вылил себе на голову. Я фыркнула и пошла дальше, а муж, не дойдя до лестницы, медленно осел на землю и застонал. Ужасно то, что я ничем не могла ему помочь.       Я долго не могла смириться. Мне казался вопиюще несправедливым столь краткий миг счастья, отмеренного мне Судьбой. Я не задумываясь променяла бы все свое бессмертие и неуязвимость на то, чтобы состариться вместе с человеком, который был мне одновременно и мужем, и отцом, и старшим братом, и верным товарищем, и надежным компаньоном.       Я слышала про женщин из племени сиу дохристианского периода. Те считали вдовство бесчестьем. Верная жена не должна становиться скво. Они вскрывали себе запястья на могилах мужей. На счастье или на беду - такого себе позволить я не могла.       Разделить печаль оказалось тоже не с кем. Тётушки Молли и Долли были разлучены со своими семьями, но изредка все же получали от них весточки.       Что до моих «родственников» - мы давно перестали общаться. Племянница Анна давно вышла замуж, покинула отчий дом. Уильям Прайор унаследовал от Ричарда плантацию и рабов, но погиб, не дожив до сорока в очередном походе против апачей. Все активы достались его сыновьям, которые учились в Вестпоинтской академии.              Но как известно беда не приходит одна. Одной мне трудно было справляться на ферме. Расходы росли, доходы падали. Но вовсе худо настало, когда президент Линкольн издал Прокламацию об освобождении рабов. Началась новая гражданская война. Вирджиния, Мэрилэнд, Кентукки, Делавэр - северные рабовладельческие штаты - поддержали Конфедерацию.       Владения Прайоров пришли в упадок и вскоре их конфисковали сепаратисты, разместив в особняке госпиталь и лагерь для новобранцев. Добрались, разумеется, и до моей фазенды. Солдаты произвели замеры участка, строений, и «закинувшись бумагой», якобы указом президента конфедератов Дэвиса, реквизировали мои запасы на зиму и увели коров.       «Чем я буду кормить своих рабынь, если мне самой жрать будет нечего?!» - возмущалась я.       «Мэм, на вашем месте я бы уезжал отсюда побыстрей», - честно признался офицер - фуражир - «Скоро здесь все будет перекопано, день и ночь будет работать артиллерия. Вы оглохнете раньше, чем добежите до укрытия»              Молли и Долли перевалило за шестьдесят. Я выдала им вольную, но идти им было некуда, поэтому тётушки остались у меня в качестве наемных работниц. Платить мне было им нечем, и мы питались тем, что росло на огороде. Оставшихся кроликов пришлось забить и засолить на зиму.       Как и предсказывал конфедерат война добралась до Западной Вирджинии и Мэриленда. Прайор-манор – когда-то великолепный особняк - превратился в пылающий, изъеденный снарядами, форт. Мы с тетушками спасались внутри здания: помогали раненым, кашеварили, стирали, прибирались в комнатах и безуспешно пытались предотвратить мародерство защитников форта.       По ту сторону фронта солдаты Союза выжигали леса и вытаптывали плантации своей кавалерией. Смотреть на все это было больно и страшно. Среди как синих, так и серых мундиров можно было разглядеть черные и индейские лица. Несложно понять мотивацию первых. Негры с нашей стороны защищали своих хозяев, ибо считали сие своим священным долгом. “Освобожденные” негры армии северян сражались за обещание гражданства и земли в частную собственность. Но какие выгоды преследовали на этой войне индейцы – для меня осталось загадкой.              Отбив атаки «северян», конфедераты покинули квартиры в Прайор-маноре, оставив только госпиталь, охрану и один артиллерийский расчет. Мне и тетушкам разрешили вернуться на ферму - восстанавливать разрушенное хозяйство. Относительно спокойно, пусть и впроголодь, но мы пережили несколько зим. Пока однажды на фазенду не прибыл отряд в синих мундирах. Солдаты Союза обыскали ферму, перекрыли дорогу в лес и окружили дом.        - Мадам Бувье? – Я открыла дверь. На пороге стоял молодой офицер. Он снял шляпу, и лицо его показалось мне знакомым: рыжая челка, голубые глаза, длинные бакенбарды и «кавалерийские» усы.       - Вдова Бувье, - поправила я, - Что вам нужно? Запасов у нас нет, дезертиров не прячем, негритянки - вольные.       - Я Ричард Прайор Третий. Вся эта земля принадлежала моему деду. Теперь она в федеральной собственности США. Даю вам время на сборы до утра. Честь имею!       Вот так да! Внук не только пошел против деда, но и отказался от наследства в пользу государства. И что мне оставалось делать? Показывать «Третьему» истлевшие страницы договоров о ссуде, аренде земли, мою долговую расписку тридцатилетней давности?              Я уложилась в один саквояж. У меня осталось всего два приличных платья: повседневное и выходное для воскресной службы в церкви. Деньги, фамильные ценности, дорогие платья – все ушли на оплату долгов и вложены в ферму. Я была разорена. Куда ехать – понятия не имела. В лесах и горах теперь тоже неспокойно. Спрятаться не получится: там полно индейцев, воющих непонятно за кого и за что. Глупцы! За триста лет так и не научились главному – не доверять «бледнолицему брату». Они не нужны ни янки, ни южанам. Мужчин выпустили из резерваций лишь за тем, чтобы те окончательно решили «индейский вопрос» их же собственными руками.       Единственно правильным решением, пожалуй, было, затаиться среди людей, слиться с толпой в крупном портовом городе. Ближайший только Балтимор. Пришлось распрощаться с бывшими рабынями, которые служили мне верой и правдой столько лет:       «Я не могу вас взять с собой. Там для вас нет работы, и житья вам там тоже не будет. На юге пока что сытнее»       «Нет, мэм, мы наймемся в госпиталь. Когда война – очень много стирки» - рассудили Молли и Долли.              И не только стирки, поняла я, когда прибыла в Балтимор. Война — это очень много дерева. Плотники, столяры, бондари, гробовщики за месяц превращались в зажиточных буржуа. Война – это еще тысячи миль качественной и прочной ткани. Я нанялась на фабрику шить синие солдатские мундиры для армии «северян». Жила в фабричном подвальном общежитии, так как мест в гостиницах не хватало, а квартиры в аренду сдавали только офицерам.       Из-за наплыва военных, в городе повсеместно открывались питейные заведения, казино, бордели. Развлечения доступные лишь мужчинам. Для женщин в чепчиках – походы на рынок да церковь по воскресеньям.       Я же по выходным гуляла в порту и смотрела на прибывающие корабли с иммигрантами из Европы. По трапу спускались побитые жизнью люди с одним узелком на плече. Их тут же встречали вербовщики с плакатами «Послужи дяде Сэму!» и агитировали воевать за янки. А в это же время по следующему трапу, на тот же корабль поднимали гробы. Так происходило из дня в день безостановочно. Портовые воришки обчищали карманы зазевавшихся бедолаг и те, потеряв последние сбережения, громко рыдали сидючи на котомках. И словно стервятники на добычу, слетались вербовщики и, дружески хлопая по плечу, предлагали поучаствовать в сомнительной лотерее. Билет стоил недорого – одна человеческая жизнь.              Я толкалась среди ирландских, голландских и русских эмигрантов, пытаясь выяснить как там сейчас в Европе. На меня глядели как на полоумную. В толпе, заслышав чистую британскую речь, я разыскивала бывших соотечественников. В последние время я безнадежно затосковала по Лондону.       Завязала дружбу с австралийским стюардом, обслуживающим рейс Лондон-Кейптаун. За лапшу, которую австралиец мне вешал на уши, я расплачивалась короткими, отнюдь не «романтическими свиданиями». Я говорю “короткими”, потому что Тео кончал уже от вида моей обнаженной груди.       «Извини, у меня получается только с портовыми девками. А ты слишком красивая и чистая» - заявил он.       «Сочту за комплимент» - пряча улыбку, ответствовала я, - «Так ты меня возьмёшь "зайцем"? Я могу влезть в любой сундук и сидеть там месяц, питаясь одной крупой как мышь»       «О, Кэт, я не могу так рисковать. Потерять такую работу! Да и что тебе делать в Лондоне? Надеешься выйти замуж за богатого маменькина сынка? Мир огромен, Кэт. Ты была в Вест-Индии? А в Рио? Через полгода я заработаю, вернусь за тобой, и мы махнем в Бразилию, а там …»       Бла-бла-бла и все в том же духе…. Дело осложнялось еще тем, что просто взять и купить билет до Лондона в то время оказалось невозможно. Англо-американские отношения обострились в период Гражданской войны. Порты не пропускали британские корабли, не продавали билеты гражданским лицам, возжелавших навестить родственников в Англии. Незаконно попасть на редкий рейс – привилегия людей с деньгами и связями. За неимением оных, мне пришлось ждать окончания войны, копить средства на жизнь в Лондоне. Покинуть Новый Свет я смогла лишь летом 1869 года.