Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      Уж чего-чего, а за девять веков я так толком и не научилась распоряжаться деньгами. Особенно теми, что мне «упали с неба». Не хватало опыта, знаний и способностей копить и преумножать богатство. В начале пути я лавировала между нищетой и бедностью, зарабатывая кусок хлеба тяжелым трудом, и принимала подобное положение вещей за добродетель. В «францисканский» период моя вера в «грех стяжательства» только укреплялась, словно я игнорировала тот факт, что Орден под конец своего существования сам погряз в сребролюбии.       Уважение к деньгам росло медленно. Тому способствовали идеи Жака Кальвина и последующее перерождение христианства. Англиканская церковь учила презирать нищету, если та была не «испытанием Иова», но лишь следствием собственной глупости, невежества, безграмотности и лени.       В свое время я по-своему трактовала притчу Спасителя нашего «о талантах», полагая, что речь в ней идет о преумножении человеческих добродетелей, но англиканские пасторы советовали смотреть шире, так сказать «кальвинистским взором». А с этим была беда. Я не любила деньги, как они того, возможно, заслуживали. Следовательно, те платили мне той же монетой. Такой вот каламбур.              Как ни странно, мистер Лекки тоже был в каком-то роде «бессребреником», что, возможно, не вязалось с его образом. В отличие от своего покойного отца, Найджел никогда не сибаритствовал. Наоборот, был прижимист, скромен, практичен в своих жизненных запросах. Его раздражали напускная роскошь и бесцельная трата денег, однако вкладывать он их тоже не особо умел. В чем сам признался и мне советовал не заморачиваться на «низменных материях»       - Ты не забыла, котенок, что наш брак – это «прачечная» наших репутаций? А «прачкам» нужно платить. И вовремя. Жертвуй больше на благотворительность, помогай приютам, госпиталям. Напрямую, без посредничества церкви.       - А что, если инвестировать в этот…как его там…синематограф? Слышала, в Брайтоне, в фотографическом клубе прошли удачные запуски. Говорят, зеваки целый шиллинг платили, за то, чтобы только одним глазком взглянуть!       - Ох, Кэти, – по-стариковски ворчал Лекки, - Движущиеся картинки – какой вздор! Тебе опять покоя не дает проклятый целлулоид? Я столько сделал, стольким заплатил, чтобы избавить Лондон от порнографической грязи…. Помяни мое слово: эти дельцы не угомонятся, и теперь вся эта мерзость будет еще и в движении. Куда катится наш мир?       Спорить с молодым мизантропом - неблагодарное дело. Мы достаточно редко виделись, чтобы превращать наши «нейтральные» разговоры в «махания кулаками после драки». Обид и претензий к Найджелу у меня осталось предостаточно, но наши договорённости мы оба соблюдали четко. Я почти с мазохистским удовольствием исполняла роль «жены-бороды», появляясь на светских приемах, коих, к счастью, было немного. Мистер Лекки пусть не был фигурой публичной, но читал лекции по полевой хирургии, выступал с научными докладами в военной академии. Он работал ведущим хирургом в Королевском госпитале и больнице Св. Варфоломея. Заработал репутацию самого молодого ассистента кафедры военно-полевой медицины. Более того, к моему безмерному удивлению, Найджел являлся учредителем благотворительных организаций под эгидой Красного Креста, связанных с помощью раненым, беженцам и военнопленным. Также курировал отделения психбольниц, где пребывали солдаты и офицеры, получившие контузию и ментальные расстройства на войне.              Найджел влился в лондонское общество и перестал ощущать прежнее отторжение, связанное с его участием в боевых действиях в Судане. Общество с лицемерием относилось к бывшим воякам. Отставников считали за людей второго сорта, если те не дослужились как минимум до полковника.       Светские приемы помогали налаживать не только социальные связи. Так я получила должность учителя французского в школе-пансионате для девочек из аристократских семей, получив возможность раз в неделю выбираться с подопечными на природу, ездить на мини-экскурсии в Шотландию и Уэльс.       Несколько раз сопровождала мужа в заграничных поездках. Самыми запоминающимися были Балканы и Российская империя. В Петербургской академии Найджел читал лекции, после чего мы гуляли по городу. Я только диву давалась. Никогда прежде мне не доводилось бывать в Восточной Европе. Санкт-Петербург мне напоминал одновременно Венецию, Копенгаген и лондонский Ист-Энд, утопающие в снегу. С трудом верилось, что русские варвары способны построить типичный европейский город на Ингерманландских болотах.       По возвращению домой, на Тайт-стрит, я приводила в порядок квартиру, брала зонтик и совершала моционы по набережной или по мосту Альберта, переваривая опыт заграничных вояжей.              Постепенно чувство свободы, выстраданное за годы жизни с Ричардом Грэмом и трехлетним вынужденным отшельничеством в браке с его сыном, начало казаться плоским и невкусным. Освободившись от клетки, я не нашла неба — лишь бескрайнюю, зыбкую пустыню, в которой некуда было идти. Именно в этой неподвижности и зародилось «старении вечных». Свобода, за которой не последовало новой цели, оказалась лишь иной формой пустоты — и в этой пустоте проросли первые ростки болезни. Я начала испытывать знакомое, леденящее покалывание одиночества. Да, того самого, когда часы уединения растягиваются в липкую, бесформенную массу, и кажется, будто само время тихо пожирает тебя изнутри. Кусочек за кусочком.       Изменения подкрадывались исподволь: в плечах поселилась глухая, каменная усталость; шаги стали замедленными и осторожными, будто я боялась распылить себя в пространстве. Спина непроизвольно сутулилась, будто под невидимой тяжестью веков, а походка теряла лёгкость, становясь тяжелой, мерной — как шаг к незримой могиле.       Даже ход мыслей стал тягучим и вязким. Возникало навязчивое желание всё упростить до примитива, до полной утраты смысла. Пропало всякое любопытство к новому, а прошлое — навязчиво перебиралось, как чётки, и упаковывалось в глухие архивные ящики сознания. Мозг расчищал площадку. Теперь я понимаю для чего — для бесконечной ревизии собственных грехов. Исповедь и покаяние бессмертных. Вот истинная Вечность! Персональный ад, уготованный мною же по «доброй воле», где я и грешница, и судья, и палач.       Если и существуют другие, подобные мне, то я почти убеждена, в каком состоянии они пребывают. И поверьте, скорая смерть была бы милосердием по сравнению с их участью. Эти "вечные" - неподвижные, немые свидетели самих себя, чьё сознание тлеет в окаменевших телах. ****       "(я) НЕ (хочу) УМИРАТЬ" - снова и снова кричу в повторяющемся каждую ночь сне.       "Я могу сделать так, что этого никогда не случится. У меня есть дар, и я передам его тебе. Дитя! Я слишком стара, я очень многое повидала. Сия ноша мне теперь не по плечу. Освободи меня. Прими мой дар" - Златокудрая ведьма в серебристо-белой сморщенной одежде вновь тянет ко мне руки. Зачем? Что я могу предложить ей взамен? Ее прекрасное лицо умоляет меня «принять ее дар», но я молчу, не в силах пошевелить губами. Мне кажется, что я опять упускаю нечто важное и… просыпаюсь.              Не умывшись и не переодевшись, ищу чистый лист и карандаш. Рисую, снова сосредоточившись на деталях сна, не в силах постичь суть оного. После - рву рисунок в клочья. Бесполезная мазня. Сон включал помимо видений, странные невыразимые звуки и ощущения. Я не видела ангелов, но слышала их и понимала. Отчётливо видела перед собой лицо незнакомки, но уста ее были сомкнуты: щелчки, скрипы, похожие на шуршание иглы по заезженной пластинке патефона, являлись ее способом общения. Возможно ли, что белая ведьма явилась из другого мира? Того, где нет разницы между прошлым и будущим? В мир, который я однажды заглянула, блуждая по лабиринту из красных штор, неслышно ступая по зигзагам из черных и белых линий?       Это объясняло и странное облачение гостьи, флаг США на рукаве и звуковые сигналы, вместо обычной речи. Вероятно, я «расшифровала» их по-своему, с позиции маленькой девочки из темных веков. От того и слышался мне «сказочный» пафос в голосе женщины, которую я сразу же приняла за белую ведьму. Та пыталась говорить со мной на понятном мне языке. Вот что! Все эти «дитя», «прими мой дар» «освободи меня»       От чего тебя освободить, моя бессмертная сестра? Не от той ли жизни, которую ты сама мне уготовила? Сколь долго ты боролась со «старением вечных», страшась одиночества и не желая добровольно замуровывать себя в каменном мешке горного монастыря или деревянной лачуге на необитаемом острове? И как долго ты искала способ разрушить собственные чары, чтобы освободиться, не прибегая к случайной жертве вроде меня?       «Случайной ли?» - искорка неожиданной мысли вспыхнула и тут же погасла.              Но если подойти к той истории рационально, то мы заключили с Насой (отныне так я условлюсь именовать мою предшественницу) честную сделку. Наса спасла меня от верной смерти ценой вечной жизни. Добровольность моего выбора – теперь вопрос риторический. Другой вопрос - что получила взамен Наса? Неужто смерть физическую? Глупо. Ангелы предупреждали, что после «передачи дара» врата рая для нас обеих закроются навсегда. Наса не стала бы так рисковать: прожить тысячи лет, чтобы раствориться в небытие? Нет, уж, спасибо, я уже «понюхала», что это такое. Хватило всего сотни лет подо льдом, чтобы только приблизиться к вечному небытию. Не верю. За всем этим крылось что-то иное, до чего я ещё не доросла. Во всех смыслах.       «Старение вечных» это болезнь, и Наса, находясь на вершине самопознания, безусловно нашла лекарство. Но что могло заставить бессмертную преодолеть толщу времён и найти способ передать свою силу обычному человеку? И почему именно мне?              «Да пошла ты!» - швыряю недопитую бутылку вина в гобелен с изображением пастушки. Одно из немногих приятных опций нашей расы – напиваться до свинячьего визга без утреннего похмелья и вреда для печени.       «Спасибо тебе за это, сука!» - опрокидываю стол с фарфоровым сервизом. Хватаю кочергу у камина и крушу вокруг все, на что падает мой пьяный взор. Осколки битой посуды впиваются в пятки, но это не та боль, которую я хочу. Мне нужно чувствовать ее «человеческим» сердцем, «проживать» ее как маленькие дети, делающие первые шаги.       Пытаюсь сделать глубокий надрез на запястье – и нож выскальзывает из руки. Поднимаю, снова пытаюсь, и осознаю, что не могу этого сделать физически. Резко перехватываю нож в левую руку и провожу по шее, в наивном намерении обмануть Сверх-контроль, довлеющий над моим одурманенный сознанием. Однако лезвие только щекочет кожу, и незримая сила вновь заставляет меня выбросить нож.       «Блядство!» - в бессилии сползаю по стене на пол и рыдаю в голос. Ни радости, ни разочарования мне сие открытие не принесло. Да, я лишена сомнительных привилегий в виде самоистязания и самоубийства, но разве это повод испытывать Господа?        Ненависть и презрение к себе придали мне сил, и я снова принялась разрушать собственную квартиру. Безжалостно, с несвойственным мне истерическом упоении.              Я взглянула на часы. Стрелки показывали без четверти десять. Злорадно улыбнулась, вспомнив про обычаи британцев. До десяти вечера вы могли делать у себя дома все что заблагорассудится. По закону муж имел право бить жену, но строго до времени Ч. В противном случае соседи начинали звонить в полицию, и «нарушителя тишины» арестовывали за … нарушение тишины.       Слышу звонок, но не в дверь. Это новомодный аппарат фирмы «Белл» - подарок Найджела на первое рождество в новом веке. Вспомни как говорится черта:       - Добрый вечер, Кэти. Похоже в нашей «прачечной» забастовка? Только не делай удивлённое лицо. Неужели ты думала, что я не буду за тобой приглядывать? В последнее время с тобой что-то неладное происходит.       - Не поверишь, дорогой, но как раз все налаживается. Я чувствую себя живой как никогда. Достаточно возненавидеть то, что любят и ценят простые смертные: собственное эго и красивые фантики, за которыми оно прячется.       - Кэтрин, ты, что, пьяна? - встревоженный голос мужа вынуждает меня перестать озвучивать свои мысли. Одиночество научило меня разговаривать самой с собой и размышлять вслух.       - Так, - сопит в трубке Найджел, - Соберись и приведи себя в порядок. Через час приедут мои люди и приберутся у тебя. Если полиция заинтересуется шумом – не обессудь. Нянькаться с тобой я не намерен. Один мой звонок – и ты окажешься в Бедламе.       - Найджел! Не надо никого, приезжай один, пожалуйста. Мне так одиноко.       - Найди себе мужика, в чем проблема? - злится Лекки, - Или мне передать Батисте твои пожелания?       - Боже, нет, только не он, умоляю.       - Хорошо, черт побери, я приеду, но не рассчитывай на утешение подобного рода.              Не помню какие чары я применила, чтобы затащить Найджела в постель, но мне так хотелось, чтобы меня жёстко отымели - почувствовать себя грязной, жалкой и бесполезной. Из чувства легкой мести, Лекки отыгрался на мне по полной: привязал к кровати, запихал в рот платок (на случай бдительных соседей) и насиловал, наверное, не менее получаса, щедро одаривая мое вздрагивающее тело шлепками и засосами.       Закончив, Лекки отвязал меня, вытащил кляп, обнял за плечи и прижал к себе. Сей контрастный жест нежности заставил меня еще пуще разрыдаться на плече мужа. Найджел «по-отечески» взял меня за подбородок, вынуждая выдержать его взгляд. Господи! Как же он походил на Ричарда в этот момент!       - Я начинаю серьезно беспокоиться, котенок. Дело ведь не только в «бешенстве матки», я прав?       - Найджел, я действительно тебе благодарна, - давясь горечью слез тихо проговорила я, - Тебе трудно это будет понять, но это так. Ты вернул мне вкус к жизни. Пусть и таким пошлым способом…       - Вздор! Ты что-то не договариваешь. Сколько тебе полных лет, Кэт? – его пальцы сильней сдавили мой подбородок.       - Сорок… два, – растерялась от неожиданности, кляня себя за то, что к таким вопросам нужно быть готовой всегда.       - Ну, по моим подсчетам тебе должно быть сейчас не меньше пятидесяти, если учесть, что мой отец был с тобой знаком еще до моего рождения. Но даже такой развратник как он не мог закрутить роман с 10-летней девочкой. А я чуть было не поверил в твои сказки про «генетические аномалии», «менопаузы у японок»       - Для начала я выслушаю твои предположения, - я встала с кровати, накинула плюшевый халат, поискала мундштук с недокуренной папиросой. Перенятая у Ричарда привычка «давай помолчим, мне надо многое обдумать и принять решение»       - Думаю, ты не та, за кого себя выдаешь. Я не вижу другого объяснения, - В глазах Найджела блеснула искорка тревоги. А я облегченно выдохнула. Теперь мне не нужно придумывать что-то новенькое. Муж сам подсказал «правильный ответ на сложный вопрос». Схема была отработана мной еще в XV веке в Каталонии. Когда «возраст» скрывать было уже невозможно, я внезапно исчезала из дома и возвращалась уже под видом «бастардки», удивительно похожей лицом на свою «непутевую мать». Интерпретации под напором обстоятельств менялись, но суть оставалась неизменна. Юридические казусы меня мало волновали, я просто выигрывала для себя время.       - Окей, дорогой, - открыла мини-бар и достала бутылку скотча, - Будешь? Разговор предстоит долгий.              Оказывается, пережитый стресс и шотландский виски отлично прочищают мозги. Найджел слишком умен, чтобы поймать меня на сущей мелочи в том чудовищном потоке лжи, что я на него вылила. Итак, я была зачата приблизительно в 1875-ом году, когда моя мать – эмигрантка из США Кэтрин Прайор-Бувье – проживала в Сохо и вела сомнительный образ жизни, эпизодически встречаясь с адвокатом Ричардом Грэмом. Так что настоящий отец мой неизвестен. Мать скрывала свою беременность от Ричарда, и, самостоятельно произведя меня на свет, подбросила на порог соседнего дома, где жили польские эмигранты. Меня подобрала бездетная пара актеров, а те, видимо, решили использовать «подарок судьбы» в своих корыстных целях. Божена Новак с малолетства обучалась ремеслу попрошайки и мелкой мошенницы, и с «подачи» приемного отца ублажала педофилов в трущобах Ист-Энда.       Когда Божене исполнилось пятнадцать, она встретила на улице свою настоящую мать. Внешнее сходство обеих было поразительным. Девушка долго следила за ней и выяснила, где та живет и чем занимается. Подбросив в почтовый ящик анонимное письмо с шантажом и угрозами, Божена организовывает тайную встречу с матерью. Кэтрин, терзаемая чувством вины, раскаивается перед дочерью и соглашается на задуманную ею аферу. Миссис Грэм тогда оказалась в ужасном положении и страдала от сифилиса, которым ее заразил Ричард. Кроме того, Найджел Лекки настойчиво просил руки Кэтрин, тогда как та приготовилась бежать из Лондона.              - Получается, в ту веселую брачную ночь в Белгравии я трахнул тебя?! – воскликнул Лекки. Я боялась иной реакции на свою «исповедь», но похоже его забавляло происходящее. Он издал сардонический смешок, налил себе еще скотча.       - Теперь ты мне дашь развод, Найджел?       - Все равно не понимаю, зачем он тебе? Если даже на секунду поверить в то, что ты мне рассказала….       - Затем, чтобы убраться из этого проклятого города навсегда! - вспыхнула я, чувствуя, что снова пьянею, - Моя мать совершила ошибку, сделав это слишком поздно.       - Черт подери! Вы – бляди - мне спутали все карты! – Найджел вцепился обеими руками в рукоять своей трости, исподлобья зыркая на меня, - Ну, почему именно сейчас? Чего тебе не хватало? Провернуть такую аферу, чтобы в один день все проебать? Кэт… тьфу, как тебя там - Божена?       - Зови по-старинке. Спектакль нужно доиграть до конца. Мне нужен официальный развод и моя доля.       - А мне нужны наследник и его законная опекунша! – Лекки стукнул тростью о паркет.       — Вот оно что, – хмыкнула я, - Жены-бороды уже недостаточно? Влиятельные шишки стали о чем-то догадываться?       Осторожней, Кэтрин, ты играешь с огнем!       - Да всего лишь необходимые формальности, - ничуть не стушевался муженёк, - Детей я презираю не меньше, чем женщин. Мы возьмем ребенка из приюта без процедуры усыновления. Или удочерения…пол неважен. Выдадим ребенка как за своего. У него будет фальшивое свидетельство о рождении – на тот случай, если ты решишь его оставить себе и, впоследствии, шантажировать и доить меня. Учти, Кэти, вы с приемышем не получите ни пенни из моего кармана.       - Снова предлагаешь сделку?       - Сделка с прожжённой аферисткой? Исключено! Я предлагаю условия без гарантий. Мне ничего не стоит спалить твои апартаменты вместе с тобой. А могу упечь тебя за решетку или сплавить в сумасшедший дом.       - Хорошо, какие твои условия?       - Делаем все, как я сказал: фотографируемся, выходим на люди, принимаем поздравления и расходимся раз и навсегда. При разводе за тобой останется только квартира. Остальное я забираю в качестве отступных и компенсации морального вреда.       — Это все?       - Не все. Ты исчезнешь не только из Лондона, но и из страны. И не дай Бог наши пути с тобой когда-нибудь пересекутся.              *****       Около года ушло на юридические формальности. Найджел с помощью своих адвокатов добился ареста всех моих счетов и заставил отказаться от части имущества в пользу наследницы. «Наследницу» Лекки выкупил за взятку в приюте для отказников. Младенцев и детей до года быстро разбирали, поэтому нам досталась девочка трёх лет. Так что для пиара Найджелу пришлось выдумать новую историю. Мы всем говорили, что наша дочь Сьюзен Лекки лечилась в Европе. Сделав «семейный» фотосет, немного покрасовавшись на публике, мы разбежались каждый по своим углам, готовясь к тихому разводу.       «Люди Найджела» вломились в приют и подожгли архив, уничтожая все свидетельства трехлетнего пребывания Сьюзен. Узнала я об этом из газет и даже мысленно поблагодарила мужа за «прозорливость». Я собиралась оставить девочку себе и у меня потихоньку вырисовывался определенный план на счёт нас обеих. Естественно, «папашу» не собиралась ставить в известность.              Как и обещал, он отставил меня ни с чем. Оставались квартира в Челси, за которую нужно было ежемесячно платить и немало, трехлетка на руках, которой требовалась нянька, ибо мне предстояло зарабатывать на жизнь. После развода я автоматически лишилась «блатного» места в школе-пансионате для девочек.       Пришлось сдавать апартаменты квартиросъёмщикам. Я и Сьюзен переместились в чулан, где раньше я хранила горы старых платьев и туфель. Все это пришлось продать, как и викторианскую декоративную мебель и кучу всякого дорогого и бесполезного теперь хлама. Высвобождая таким образом больше места в квартире, я могла вместить больше постояльцев. Выбирала их в основном по платежеспособности и по роду деятельности. Студенческие пары (особенно с детьми), на мой взгляд, самые ответственные и дисциплинированные в этом плане. Ещё у меня жили две сорокалетние «барышни»-телефонистки.       - У меня в «смежной» одна кровать, может возьмёте угол в гостиной? – торговалась я перед их вселением. Но те принципиально отказывались переплачивать пол шиллинга.       - Нас все устраивает, мисс Кэтрин. Мы живём «бостонским браком», так что поместимся и на одной кровати, - загадочно улыбаясь уверяла одна из «барышень»       «Ах, вот как теперь это называется - «бостонский брак»? – ворчала про себя, - «А с виду не скажешь. Заурядная пара «синих чулков»       - Вы не будете возражать, мисс, если мы порекомендуем нашу подругу? Ей нужен угол на пару недель. Только если не очень дорого.       - Конечно, пусть приходит, что-нибудь подыщем» - согласилась я. Лишний пенни – лишь бы в дом.               Новая постоялица оказалась пунктуальной, позвонив в дверь ровно в назначенный час. Я вышла в парадную и обомлела. Передо мной стояла Эбигейл Марпл и выглядела ровно так же, как и 32 года назад на пароходе, следовавшим из Балтимора в Лондон:       - Не может быть! Эби! – не удержавшись, воскликнула я, и тут же закрыла рот ладонью. От волнения закружилась голова, а сердце готово было выскочить из груди от внезапной мысли: «а, что, если она… такая же?»        - Прошу прощения? – Посетительница побледнела и сделала шаг назад. Я заметила, что она одевалась так же бедно и безвкусно, как и ее подруги, но в остальном женщина была вылитая миссис Марпл, - Ах, вы, наверное, меня спутали с маменькой, - растерянно улыбаясь, проговорила она и снова отступила назад, - А, собственно, откуда …?              Ну, конечно! Какая ж я дура! Как могла забыть о Джейн Марпл? Но хуже, что Джейн меня тоже узнала. Ее лицо сковала маска ужаса.       - Заходи в дом, - Я обняла ее за плечи, и та в послушном оцепенении поплелась за мной. Благо, что дома, кроме детей, никого не было. Студенты на учёбе, «барышни» на работе. «Детский сад» оставался на мне. Молодые пары доплачивали мне отдельно, за то, что я присматривала за их пятилетками. И пока те с моей Сьюзен сооружали в гостиной очередную башню, у нас с Джейн была короткая возможность поговорить.              - Мисс Кэтрин, это и в правду вы? Или..., - испуганно косилась на меня женщина, снимая пальто в прихожей.       «Или дочка? Или внучка?» - раздраженно подумала я. Что Джейн, что мои бывшие – всему находили рациональное объяснение. Новый век – новое мышление, ничего не поделаешь. В позапрошлые века люди больше верили в мистику, однако не могли с ней мириться. А в нынешний, двадцатый – не верили почти ни во что, зато легко смирялись с тем, что неизбежно.       - Метод омоложения по рецепту Элжбет Батори, слышала о таком? – Делаю максимально несерьёзное лицо, в надежде немного растормошить мою неожиданную гостью.       - Шутить изволите? – робко улыбается Джейн, - Надеюсь, это не кровь постояльцев?       - Разумеется нет, дорогая. С тебя я ничего не возьму по старой дружбе. Или мы так и не подружились на корабле? – снова обнимаю ее за хрупкие плечи и в материнском жесте наклоняюсь к ней лицом, дабы поймать ее взгляд.       Голубые глаза все так же проницательны, брови вразлет придавали лицу несколько удивленное выражение. Светло-русые волосы, видимо не знавшие покраски и завивки, пушились и выглядели не совсем ухоженными. Маленькое пенсне, нацепленное на чисто британский «шнобель», тонкая полоска губ, чернильное платье с белым кружевным воротником, выдавали в Джейн типичный «синий чулок» Однако худоба делала ее значительно моложе своих лет.              - Ты все еще мисс Марпл, или уже чья-то миссис? – небрежно спрашиваю, доставая из шкафа чайный сервис.       - О, нет, что вы, замужество не про меня, - та же застенчивая улыбка, - А что на счет вас, мисс Кэтрин?       - Давай без этих условностей. Я старше тебя всего на десять лет, пусть и выгляжу моложе.       - Но как это возможно? – оглядываясь по сторонам, вопрошает полушепотом мисс Марпл, точно боясь, что разговор могут услышать другие и подумать о нас бог знает что.       - Тебе ведь можно доверять, Джейн? – Разливаю по чашкам индийский чай, а сама мысленно перебираю «версии», одной из которых была «научно-фантастическая» и предназначалась для Найджела Лекки. Но в виду его связей с различными научными сообществами, тот легко бы смог уличить меня во лжи.       - Думаю, можно, - уверенно кивает головой гостья, - У меня не особо есть с кем поделиться секретами, мисс….       - Просто Кэтрин. А как же твои подруги? Они мне рекомендовали тебя.       - А, Бетти и Розалин? Не то, чтобы мы дружим… Просто вместе ходим на собрания суфражисток в Гайд-парке. Да, и я, в принципе, не хотела бы навязывать им свое общество. Они… как бы сказать…в общем, им хорошо и вдвоем…       - Бостонский брак? – ставлю чашку возле Джейн и открываю пакет с молоком. Сливок и сахара нет, извини.       - Ага, - И мысленно благодарит меня за то, что избавила ее от объяснений, затем напоминает мне про «доверие»       - Хорошо, но прежде давай условимся, что в этом доме для всех я – дочь твоей знакомой, уговор?       - Знаешь, - гостья оставляет чашку, опускает глаза и нервно разглаживает складки своего платья, - Пожалуй, не с этого следовало бы начинать. Бестактно с моей стороны о чем-либо тебя спрашивать, помимо того, что меня не касается. Ты - наймодатель, а я наниматель. Давай сразу прочертим линию, Кэтрин, уговор?       Вот это пинг-понг! Ай, да, мисс Марпл! Да вы всё та же стервочка!       Шум в гостиной привлёк наше внимание. Моя Сьюзи снова принялась демонстрировать другим детям свой «приютский нрав». Извинившись перед гостьей, побежала разнимать и успокаивать малышню. По завершению «миротворческой» миссии, вернулась к чаепитию, но дальнейший разговор с Джейн носил сугубо деловой характер.              ****       Профессия мисс Марпл была наиболее распространённой и не менее востребованной в начале XX-ого века, чем, скажем, телефонистка. Она стучала на печатной машинке в отделе технической литературы безвестного издательства в Лондон-Сити, но получала унизительно мало, чтобы банк ей одобрил ипотечный кредит. Эбигейл после своей кончины кроме долговых расписок и пары старомодных платьев не оставила дочери ничего. После нашего прощания в порту 32 года назад рано овдовевшая миссис Марпл вышла замуж за викария – ужасного зануду и скупердяя, превратившего жизнь матери и дочери в сущий ад. По достижению своего совершеннолетия Джейн, получив домашнее образование, решила сбежать из дома отчима. Ее отловила полиция и вернула домой. Викарий сказал, что она не его дочь, и бедняжку отправили в работный дом, куда-то в Йоркшир. Эбигейл отыскала Джейн лишь спустя пять лет, последовав ее примеру и сбежав от тирана. Всю оставшуюся жизнь обе мыкались по северу Англии, меняя места проживания и работы, до той поры, пока викарий не задумал отойти к Господу. В своем завещании он оставил Эби старый дом в Оксфорде и какие-то накопления. Дом требовал ремонта и обслуживания, поэтому женщины решили продать его и купить квартиру в Лондоне, а оставшиеся деньги вложить в дополнительное образование. Молодая Марпл записалась на курсы машинисток, а старшая замыслила открыть ателье. Однако жизнь распорядилась иначе. Эби резко подкосила чахотка. Вся ссуда, взятая ею на бизнес, ушла на оплату лекарств и докторов. Тем не менее миссис Марпл отошла в мир иной, когда Джейн исполнилось 30.       Отношения с противоположным полом у той никак не складывались. И не я тому виной, набожившая много лет назад «юной сыщице» судьбу старой девы. Блокирующими факторами ее сексуальности были влияние отчима-викария, первый негативный опыт и чересчур яркое впечатление от книги «Грозовой перевал» Э. Бронте. Джейн делила всех ухажёров на «Линтонов» и «Хитклиффов», но реальная жизнь доказывала наивность и ошибочность ее представлений. Мисс Марпл грезила об идеальном сочетании данных типажей в одном мужчине, и всякий раз обманывалась в ожиданиях. Мужчины - прирожденные лицедеи, они умело меняют маски. Однако Джейн, не внявшая когда-то моему шутливому совету – не задавать неуместные вопросы – без конца испытывала и проверяла на прочность потенциальных женихов, используя полицейский принцип «обвиняй всех, невиновных установит суд»              Чем больше я о ней узнавала, тем меньше мне хотелось сочинять легенды про себя. К чести мисс Марпл, она не изводила меня «тем самым вопросом», пока однажды я не наткнулась научно-популярный журнал, забытый ею на кухне. Как бы случайно. Глянула на разворот, а там - статья о крионике и первых экспериментах по замораживанию живых организмов в жидком азоте. Я бы поверила в «случайность» находки, если бы не подчеркнутые красным карандашом строчки про возможность подобных экспериментов над людьми. Не удивилась бы и тому, что моя «юная сыщица» проводила собственное расследование, чтобы потом «припереть меня к стенке», подобно Пинкертону.              Шли месяцы, и наши вечерние посиделки с Джейн Марпл затягивались до поздней ночи. Я не сразу осознала, что влюбилась. Поглощенная повседневной рутиной: дети (свои да чужие), готовка, стирка, уборка, походы на рынок, оплата счетов, я постепенно избавлялась от непрошенных мыслей, самоедства и смятения, терзавших меня незадолго до развода. Внешняя суета вытесняла внутреннюю. Болезнь под названием «старение вечных» медленно, но отступала. Сьюзен и Джейн являлись важными компонентами «лечебного снадобья» от таковой. Но оставался еще один, самый главный, и его-то я как раз не торопилась добавлять в «ведьмин котел»       Найджел Лекки периодически напоминал о себе звонками и телеграммами, в которых интересовался, когда я выполню свою часть сделки – покину Великобританию навсегда. А однажды кто-то из его «шестерок» углем накарябал на дверях парадной три рисунка: пароход, череп с костями и крест с полумесяцем. Напоминая таким образом о возможности выбора между бегством, смертью и психушкой. Разумеется, я выбрала первое, но в такие моменты почему-то спотыкалась на мысли о Джейн.       Разум уже кричал во всю - в Лондоне мне не место. История повторялась. Триста с лишним лет назад я проживала нечто подобное: и болезненную влюбленность, интриги, разврат, неравный брак и чужие поломанные судьбы. Но сердце томилось в ожидании малейшего намека от Джейн, «пригласительного жеста», таящегося, как мне казалось, в обычных движениях ее глаз и уголков рта. И пусть я давно научилась считывать тайные знаки «благосклонности» женщин, желавших вступить со мной в связь, мисс Марпл не проявляла ко мне той доли интереса, на которую я рассчитывала. Ее взгляд выражал скорее научное любопытство.              По воскресеньям Джейн проводила время в компании Бетти и Розалин. Женщины брали с собой сэндвичи, садились на трамвай и отправлялись в Гайд-парк. Я уже начала серьезно ревновать Джейн, даже осознавая, что это глупо. Та была в принципе асексуальна. Да и «барышни» мне особо хлопот не доставляли: плату вносили в срок, приходили с работы позже всех и, ступая тихо, дабы не разбудить детей, почти сразу ложились спать. Они даже между собой общались редко. Видимо накладывался отпечаток нервной и ответственной работы, где приходилось много разговаривать, быть усидчивыми и предельно внимательными.       Меня больше раздражало то, что по возвращению со своих «сборищ», все трое пребывали в каком-то возбужденном состоянии. Игнорируя ланч, женщины собирались в гостиной за ворохом свежих газет и дискутировали на черти пойми какие темы. А мы с детьми в это время играли в железную дорогу. Случайно встречаясь взглядами с Джейн, я ловила в ее глазах то ли упрек то ли презрение. Розалин и Бетти тоже снисходительно улыбались, когда, невольно слушая их диспуты, я, на правах хозяйки, встревала в разговор.              «Вы действительно верите, что брак — это рабство для женщин? Так с вами солидарны мужчины - хозяева заводов и фабрик. Эмансипируя женский труд, они занижают стоимость мужской рабочей силы. Капиталист получает двух рабов обоего пола по цене одного»       «Всеобщее избирательное право? А что оно женщине даст? Представительство одиночек в Парламенте государства, где правит король-мужчина, передающий трон по мужеской линии? Или верите этим новеньким популистам, как их там… лейбористам? Так они «подхватят ваше знамя» лишь на время предвыборной гонки»       «Не в обиду будет сказано, мисс Кэтрин, но, кажется, вы путаете «теплое с мягким», - возражает вкрадчивый голос Бетти, - «наше движение провозглашает политическую повестку, а не покушается на основы государственного строя. Боже упаси! Мы суфражистки, а не марксистки»              Внутри меня копилось раздражение. Не из-за этой троицы, обсуждающей газеты, но из-за того, что общественная жизнь и работа выкрадывали у меня Джейн. Я верила, что только любовь сорвет с нее множественные наслоения из чужих идей, самообмана, внутренних комплексов и противоречий. И тогда, возможно, я увижу ее настоящую. Счастливую.       «А как на счет тебя и Сьюзен?» - тут же поймала себя на мысли и прикусила губу. Бывший и его сподручные не оставят нас в покое. Нельзя сидеть на месте и «выдавливать» из себя влюбленность. Насущные проблемы никуда не делись. Этот город сводил меня с ума, соблазнял и развращал, едва не похоронил живьем. Что, если моя дочь когда-нибудь узнает, чем я занималась все эти годы, живя здесь? Что ее приемный папаша – холодный расчетливый ублюдок, загубивший собственного отца? Что неродная мать – его сообщница, чья бесконечная ложь, безволие и желание «плыть по течению» привели к трагедии? Где я – настоящая? Где я – счастливая? Эти вопросы я себе старалась не задавать, возможно, поэтому и «выдумала» любовь в Джейн Марпл.       «Линии, что та «прочерчивала» между нами, были условны, в зависимости от ее настроения и степени моего «натиска». Не думаю, что женщина специально дразнила меня. Ее смущало, что я не беру с нее ежемесячную оплату, каждый вечер приношу ей в комнату чай с печеньем. Наши непринужденные посиделки становились для Джейн своего рода повинностью. Но в то же время ее не покидало осторожное желание изучить меня как «неведомую зверушку»       А что, если отрубить тебе голову? Как быстро отрастет новая?       В отличие от Элизабет мисс Марпл не обладала необходимыми для этого «инструментами». Но как еще ей доказать, что я живая, настоящая и что заслуживаю любви?              Джейн стоит, припертая мною к стенке. Мой язык, встречая преграду из плотно сомкнутых зубов, вылизывает десны. Я захватываю ртом верхнюю губу и нежно посасываю ее, вырывая из пленницы первый вздох (наслаждения?) Оковы с сжатых челюстей падают - я протискиваю свой настырный язык и «приветствую собрата» Джейн. Та мычит и делает робкую попытку отстраниться. Плотнее прижимаюсь к ней телом. Левой рукой обнимаю за шею, правой - задираю подол и просовываю ладонь внутрь. Чуть приспускаю чулок и мои опытные пальцы проскальзывают под резинку панталон. Мисс Марпл снова дергается, мычит громче, но я и не думаю ослабить хватку…       «Мам!»       Черт!       Оборачиваюсь. На ступенях стоит Сьюзен и испуганно таращит на нас глаза. Воспользовавшись моментом, Джейн отпихивает меня, но остается стоять у стены. «Сыщицу» разбирает смех, а я небось красная как вареный рак.       «Ты зацем делёсся с тётей Дзейн?» – Уголки губ дочери предательски подрагивают. Еще чуть-чуть и она разревется.       - Ты почему не в постели? – на эмоциях вскрикиваю я.       - Мы играем, Сьюзи, - сквозь сдавленный смех доносится голос «тети Дзейн», — Это у нас игра такая.       - Иглаете? – ребенок недоверчиво хмурит брови, но, замечая мой гневный взор, медленно пятится назад.       - Сью, детка, вернись в кровать. Мама сейчас поднимется к тебе, только пожелает спокойно ночи мисс Марпл.       Последние два слова проговариваю почти сквозь зубы. Разрываюсь меж обеими: кого успокаивать первой?              - Джейн, я…       Сглатываю слюну. Какие, к черту, здесь уместны слова? Женщину душит истерический смех, она сползает по стене, садится на пол и обнимает голову руками. Худые плечи ее вздрагивают, но уже от беззвучных рыданий.       Я поборола сиюсекундное желание присесть с ней рядом и попросить прощения. Я не чувствовала за собой никакой вины, да и побоялась усугубить и без того неловкую ситуацию.       - Ваше счастье, мисс Кэтрин, что я не могу обратиться в полицию, - немного придя в себя, проговорила Джейн. Она встала, раздражённо отряхнулась, разгладила юбку и гневно уставилась на меня, - «Бобби» не принимают заявления даже за мужские домогательства, но поверьте, я этого так не оставлю!       - Видимо, я неверно растолковала твои намеки… Господи! Джейн! Ты же не маленькая девочка…       - Намеки?! Что вы себе навыдумывали?! За кого вы меня принимаете? Я не… - Неприятное слово застряло комом в горле, - Или вы считаете, если я суфражистка и состою в приятельских отношениях с Бетти и Розалин, это дает вам право делать «соответствующий вывод»? У вас искаженная картина мира, мэм.       - Прошу, не принимай мой порыв близко к сердцу, - Слово «мэм» сильно резануло слух. «Линии» мисс Марпл превращались в «огненные рвы», - И, пожалуйста, давай просто все оставим как есть. Клянусь, я более не стану нарушать границы твоего личного пространства, но я не смогу отринуть разом чувства к тебе.       - Ах, «чувства»? – Обесценивающая ухмылка в ответ. Жизнь неоднократно доказала, что в лесбийских парах первая признающаяся в любви в дальнейших отношениях становится более зависимой от второй. Но даже обладая «нулевым опытом», Джейн мгновенно почуяла надо мной власть. Она как-то сразу выпрямилась, стала еще выше и лицо ее буквально перекосило от отвращения, - А может вы просто не привыкли получать отказ от тех, кого вы считаете зависимыми от вас? Так ведут себя мужчины, мисс Кэтрин. И все, довольно! Я больше ничего не хочу вам объяснять и доказывать.       Джейн стремительно прошагала мимо меня задев плечом (нарочно?) и направилась в свою комнату собирать вещи.       «Ну и катись ко всем чертям!» - завопило уязвленное эго, а разум отказывался признавать правоту ее последних слов. Я привыкла получать желаемое. Судьба преподносила мне мужчин и женщин на блюдечке. Наверное, так моя «неординарная» природа избавляла меня от желания «копаться» в ней, компенсировала годы вынужденных уединений, тысячи миль пройденных дорог и сотни незакрытых гештальтов. Но главное – защищала от «старения вечных». Что же получается - я использовала всех тех людей? Как паразит или как симбионт?       Я тщетно пыталась вспомнить, скольких из сонма женщин и мужчин я сделала по-настоящему счастливыми. А Сьюзен? Что я чувствую по отношению к ней, когда она всего лишь часть очередного «плана» двух со-зависимых проходимцев – Найджела Лекки и меня (если уж по-честному)              С тяжелым сердцем я поднялась наверх, заглянула в наш чулан и застала дочь притихшей, но не спящей. Мне следовало не устраивать разборки с Джейн, но в первую очередь успокоить Сьюзен и уложить ее спать. Было слышно, как внизу копошится мисс Марпл. Я не хотела ее отпускать поздно вечером: за окном давно смеркалось, а сквозь щели посвистывал промозглый осенний ветер. Еще раз посмотрела в окно и заметила странное оживление перед домом: из-за стриженных кустов «живой изгороди» вырастали тени, вспыхивали и гасли «светлячки» сигарет. Соглядатаи Найджела наблюдали за фасадом и отмечали всех, кто входил и выходил из парадной.       Долговязая женская фигура в длинном пальто направлялась к мосту Альберта, на стоянку кэбов. Из тени выскочил маленький человек в котелке и пошел следом за ней.       «Для ее же блага» - тешила я себя надеждой, что этот шпик заодно проследит, чтобы с Джейн ничего не случилось по дороге в гостиницу. Осознание того, что я больше никогда ее не увижу, почему-то не приходило. Поймала себя на странной мысли - а не специально ли я «форсировала» недавние события, чтобы выгнать нечаянно «спутавшую мне карты» Джейн Марпл? – «Выкинь ее из головы. Пора позаботиться о себе и дочери. Вернуться к изначальному плану»              - Мам! Почитай сказку, – сонная Сьюзен упорно не желала засыпать в одиночестве. Я взяла с полки «Географию для детей», немного полистала и прилегла рядом с девочкой.       - Давай лучше я тебе почитаю про один чудесный остров. Он далеко-далеко отсюда, в Тихом океане… – и монотонным усыпляющим голосом начала рассказывать про Новую Зеландию, по ходу адаптируя суховатый текст учебника под трёхлетнюю Сью.       - А мы поедем туда? – она повернула ко мне голову. Я провелась рукой по отросшему темному «ежику» волос. В приюте всех детей стригли «под ноль», и я гадала какого цвета у Сьюзен будут волосы. Взглянула ее в озорные карие глаза, улыбнулась и молча кивнула.       - А скола? – Понятия «время» и «расстояние» для трехлеток непостижимы. Для них «скоро» это, в лучшем случае, «завтра», а «завтра» - то волшебное слово, в которые верят даже взрослые.       - Когда немного подрастёшь, - с наигранной грустью отвечаю я, - Помнишь, что я говорила? Дети растут во сне. Чем скорее заснешь – тем быстрее вырастишь.       - А там живут кенгулу?       - Кенгуру? Хм… не уверена, - Призадумавшись, бегло перечитаю страницы с картинками, - Хотя возможно какой-нибудь новозеландский фермер держит у себя на ранчо австралийских страусов. Почему бы ему не держать кенгуру?       - Ланчо? Что такое «ланчо»?       - О, детка, я уверена, тебе там понравится. Только представь – огромная лужайка, на которой пасутся лошадки, коровки, овечки…       - И клолики? – блеснули глаза Сьюзен.       - Кролики живут в клетках, милая. Но их можно будет доставать оттуда и пускать играть на лужок.       - Плавда? Не влёшь? –недоверчиво переспрашивает дочь, заглядывая мне в глаза. Бедный ребенок, родившийся и живущий в четырех стенах, видел животных только на картинках.       - Провалиться мне на месте, ежели вру, - улыбаюсь, треплю Сью за пухлую щечку. Затем притворно озираюсь по сторонам и перехожу на заговорщицкий шепот, - Доча! Только пусть это будет наш с тобой маленький секрет, хорошо? Ты ни с кем не должна разговаривать о Новой Зеландии…       - Даже с Тимом и Лео? – вскидывает бровь. Дети студентов-квартирантов постоянно донимали мою малышку неучтивыми расспросами про меня, и почему с нами не живет ее отец. Я решила на этом сыграть.       - Ты же знаешь мальчишек? Они такие противные – всем про всё рассказывают. Нет, Сью, если кто-то узнает – мы никуда не поедем. И ни моря тебе ни парохода, а про кенгуру можешь забыть. Ну, что, поклянемся?       Сцепившись мизинцами, мы трижды прошептали «клянусь». Я обняла дочь, поцеловала ее в лоб, пожелала спокойной ночи и немного полежала рядом, дожидаясь, когда та наконец уснет.              Я сидела на кухне, курила и прислушивалась к необычный тишине. Редкий день, когда в квартире, кроме меня и спящих детей, никого не было. Студенты праздновали где-то вечеринку и предупреждали, что ночевать не придут. Розалин и Бетти по обыкновению задерживались, но к полуночи обещали явиться. Вероятно, мне предстояло объясняться с ними по поводу Джейн, и я боялась, что эти суфражистки из чувства солидарности, тоже съедут отсюда. Иди потом ищи новых квартирантов. А мне нужны такие, которым бы я доверяла.       Дело в том, что полновластно распоряжаться собственностью я не могла. Британские законы запрещали женщине получать прибыль от сдачи в наем жилой площади, поскольку женщина не имела право самостоятельно заполнять налоговую декларацию. Вдовы и разведенные совершали сделки с собственностью через поверенного. У кого таковых не имелось – шли на риск и действовали незаконно, договариваясь с нанимателями о скидках за «молчание». Так что угрозы мисс Марпл («… я этого так не оставлю!»), согласитесь, имели под собой некоторую почву.       Так, еще раз, по британским законам я, женщина, имела ограниченное право во владении имуществом! Может, борьба суфражисток не так уж бессмысленна? Как всегда, я отстаю от жизни….              Докурив и сделав глоток скотча для смелости, я взяла нож и вскрыла письмо с пометкой «до востребования». Оно лежало еще с утра. Перед тем, как забрать его из ячейки почтового отделения, я убедилась, что за мной не следят люди Найджела. Это письмо я ждала полгода.