Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      Покинуть страну, мытарствовать и жить на чужбине молодой женщине моего положения, да ещё с маленьким ребенком во все времена нелегко. Возможным выходом мог стать мезальянс. Пусть я и поклялась когда-то, что никогда не выйду замуж «ни по любви, ни по расчету», но на вещи нужно смотреть трезво и учитывать интересы Сьюзен.       На объявление Генри я откликнулась ещё до ее появления. Тогда все было иначе и тучи не сгущались над моей головой. Найджел Лекки приоткрыл «золотую клетку», но «пташке» некуда, да и не за чем было лететь. До первых симптомов «болезни вечных», до Сьюзен, мне показалось брачное объявление довольно необычным. Вдовец средних лет приглашал к себе на ранчо в Новой Зеландии женщину с ребенком (предпочтительно женского пола) для работы и проживания с возможностью наследования части имущества. Ни слова про официальный брак, да и в принципе послание вдовца читалось по-деловому «сухо». Но меня оно заинтриговало. Возможно, по причине непонятной ностальгии по другому «Генри» - умершему более восьмисот лет назад сокмену из Западного Йоркшира, на которого я батрачила и впоследствии вышла замуж. А может ещё и потому, что надеялась, что обрету покой и счастье живя на ферме в той части земного шара, куда сам Дьявол бы не доплыл. Остров привлекал тем, что являлся доминионом Британской империи. Не колонией с ее людоедскими законами и налогами, а вполне независимым государством со своим парламентом, своей валютой и всеобщим избирательным правом.              В общем, у меня тогда было хорошее настроение и масса свободного времени. Я написала Генри Д. длинное письмо, приложила несколько своих лучших фотографий и выслала до востребования, не представляя сколько оно будет идти до той «задницы мира». Ответа я не получила, хотя мистер Ди с настойчивой регулярностью обновлял свое объявление в газете. Совру, если скажу, что меня это не задело. Как женщину. Но, видимо фермеру действительно требовалась скорее работница нежели «сожительница» в широком смысле. А в своем письме я не акцентировала внимание на том, что умею по дому и по хозяйству. Чрезмерно увлекшись эпистолярным жанром, я рассказывала Д. о городской жизни, путешествиях за границу, прочитанных книгах, своих нереализованных инвестициях в синематограф и авиапром. Что было ошибкой с моей стороны. Новозеландский фермер, прочитав мое письмо, небось составил обо мне нелицеприятное мнение, счёл городской сумасшедшей или, что, наверное, хуже - преступницей, скрывающейся от правосудия.              Спустя три месяца, утомленный письмами прохиндеек, искательниц приключений, скучающих дурочек и прочих, фермер дополнил свое объявление новыми требованиями: опыт работы в поле, британское гражданство и протестантизм. Неизменным для мистера Д. оставалось предпочтение даме с ребенком обязательно женского пола. Выглядело это требование несколько настораживающе. Уж не тайный ли педофил «наш привередливый островитянин»? С крамольной мыслью я осторожно поделилась с Бетти и Розалин, которые тогда только-только поселились у меня на Тайт-стрит. Женщины в ответ чопорно заметили, что негоже так плохо думать о людях, проживающих в специфической местности. Дело в том, что Австралия и Новая Зеландия – самые отдаленные колонии, куда много лет ссылали каторжан и завозили рабов на тяжёлые строительные работы. Ещё сто лет назад селиться там семьями и заниматься сельским хозяйством могли лишь самые отчаянные. Отсутствие белых женщин привело к насильственной ассимиляции с аборигенками, но гендерный дисбаланс так и не был преодолен. Так что в предпочтениях вдовца не было ничего злонамеренного. Возможно, став законным опекуном чьей-то дочери, Генри рассчитывал на щедрое приданое, или может хотел, чтобы его наследники женились на британке.              С первого моего письма прошло полгода. За это время я успела развестись с Лекки, удочерить Сьюзен, привести в порядок наши документы и скопить достаточную сумму на билет на пароход. Во втором письме я изменила стиль, описала как можно детальней опыт ведения хозяйства, полезные навыки, но без излишнего бахвальства: Генри Д. мог заподозрить меня в неискренности. Ведь по паспорту мне было всего 24 года и лондонская регистрация.       Я заказала фотосет, куда нарядилась куда более скромно, чем на предыдущем высланном фото. На коленях у меня сидела Сьюзен в кукольной шляпке (дабы скрыть на ее голове приютский «ёжик»). Свежие снимки были вложены в конверт и отправлены письмом опять до востребования.       Я почти была уверена, что ответ от мистера Ди непременно придет. Вряд ли у него имелось много кандидаток на переезд к черту на рога, да ещё с детьми. Да к тому же для тяжёлой работы на крупной ферме.              Через два месяца я получила-таки письмо от новозеландца, в котором тот делился со мной определенными опасениями и жаловался на отсутствие отклика от других претенденток. Генри все еще смущал мой возраст. Удивлялся, зачем мне это надо – молодой лондонке, вкусившей соблазнов большого города? Между строк же читалось некоторое презрение ко мне.       Фермер сетовал, что не может найти себе пару из местных вдов и разведенок. После того, как новозеландские суфражистки добились всеобщего избирательного права, женщины «словно с ума посходили», решив, что теперь им можно все. Увеличилось количество разводов. Свободные от обязательств брака, женщины оставляли детей отцам, и уезжали в метрополию или в Штаты. Молодые парни почти поголовно записывались в армию, чтобы привезти невест из британских колоний. Кроме того, местные власти запрещали смешанные браки с майори - новозеландскими аборигенками.       Так что Бетти и Розалин оказались правы насчёт Генри Д. Он строил долгосрочные планы касаемо моей дочери, видя в ней лишь выгодное вложение средств. Что ж, не берусь его судить. У самой рыльце в пушку. Для меня Сьюзен тоже «часть плана», равно как и для большинства родителей ребенок – совокупность собственных нереализованных проектов.              В своем ответе я приводила массу доводов «за», сославшись на свои финансовые затруднения, связанные с разводом. Старалась убедить привередливого Д., что с Англией меня более ничего не связывает, и что я ищу лучшей доли для дочери, нежели для себя.       А дела и впрямь шли все хуже и хуже. Злопамятная Джейн Марпл выполнила свою угрозу, "настучав" на меня налоговому инспектору. На квартиру наложили арест и мне пришлось выгнать последних нанимателей. Тех, благодаря которым я могла худо-бедно сводить концы с концами. Нам милостиво отсрочили полгода, чтобы мы могли найти новое жилье. Я продала из домашней утвари все что можно, и каждый лишний пенс откладывала на билет второго класса. Езжай я одна - обошлась бы и третьим классом. Да хоть в трюме, хоть в машинном отделении в куче угля. Но малышка Сьюзен вряд ли переживет подобное приключение.       А мистер Ди все тянул с окончательным ответом, не удосужившись разориться на коротенькую телеграмму. Впрочем, чтобы тот не решил, никаких вариантов у нас кроме переезда не оставалось.       Письмо пришло в аккурат на 4-летие Сью. В качестве подарка не шибко то щедрый Генри выслал немного новозеландских долларов. Их я не стала обменивать, а сберегла на самый крайний случай. Лучшим подарком для нас с дочерью был официальный вызов-приглашение.              Путешествие на пароходе через всю Атлантику длилось два с половиной месяца. Но Сью хватило двух дней чтобы вдоволь налюбоваться морскими видами, и она предсказуемо принялась канючить, требуя вернуться «домой». Я понимала, что держать ее взаперти невозможно. Любознательная и общительная Сьюзен ни минуты не могла усидеть на месте. В каюте со мной ей было тесно. Ее манил неизведанный «трехпалубный мир», набитый до отказа разномастными пассажирами. Чувствовала, что хлебну с ней горюшка.       Пароход представлял собой типичную пирамиду современного общества. Первым классом плыли офицеры Новозеландского Корпуса, возвращавшиеся с англо-бурской войны. С ними делили палубу сынки британских промышленников со своей свитой и личным штатом прислуги. С одиннадцати вечера до самого рассвета наверху оживлялись и не давали спать пассажирам второго класса: оркестр, танцы до упаду, звон бьющихся бутылок, салюты и драки со стюардами.       Наш «мирок» больше шумел днем. С нами ехали эмигранты из Восточной Европы – в основном многодетные хорватские семьи, которых я ошибочно приняла за цыган и запрещала Сью общаться с их детьми. Из кают второго класса выползали погреться на солнышке потрепанные жизнью бакалейщики и коммивояжеры. На палубе курили военные рангом пониже - видимо «списанные» с фронта по ранению. Лишний раз мозолить им глаза не хотелось. Я оказалась единственной «разведёнкой с прицепом», путешествующей в одиночку. Вряд ли мой наряд «а-ля суфражистка» и пенсне на носу отпугнут подвыпивших вояк, возжелай те познакомиться со мной «поближе»       В третьем классе располагался госпиталь для раненых солдат и карантин для тех пассажиров, кому не посчастливилось поймать вшей или инфекцию. На остров заболевших не пускали. И всю дорогу меня не отпускало нехорошее предчувствие, что мы со Сью окажемся среди тех бедолаг.              Я потратила весь неприкосновенный запас долларов во время стоянки в Рио-де-Жанейро, пока пароход грузился углем под завязку. Дальше тот шел до пункта назначения, а значит еды нам с дочерью едва ли хватит до мыса Доброй надежды. Крупы и сухари позволили бы протянуть какое-то время, но я брала в расчет потребности взрослого человека и не учла характер Сьюзен. Та ни в какую не желала есть каши и супчики, что я готовила. После нескольких истерик дочь пошла подъедаться у хорватов, благо что успела передружиться с их многочисленными детьми. Я нервно наблюдала издалека за всем этим «цыганским табором» и молила Бога, чтобы дочь не нахватала вшей.       Уж не знаю, чем она так располагала к себе незнакомых людей, однако я не слышала ни разу ни от кого попрёков или жалоб. Карманы Сью редко пустовали. Матросы и стюарды щедро снабжали ее сухофруктами, при этом озорно подмигивая. Ешь, малАя! Мамке тоже передай.       «Мам! У тебя пиздочёс?» - взволнованно вопрошает моя «добытчица» после очередной своей «вылазки»       «Что?! У кого опять нахваталась нехороших слов?» - делаю строгое лицо, а сама еле сдерживаю смех.       «Дяденьки военные пло тебя говолили. Конфеты давали. Сказали: познакомь с мамкой – дадим еще».       «Нет, милая, я не чешусь, а вот на счет тебя - не уверена. Давай-ка я тебе голову скипидаром помою»       «Нет!» - и ножкой – топ!       «Не будешь мыться – остригу налысо! Будешь знать как нехорошие слова повторять! Ну?»       Тяжелый взгляд из-под бровей, насупленный нос, плотно сжатые губы. Ну точно ирландская кровь!              Несмотря на все мои ограничения, уговоры и предостережения, Сью переболела тропической лихорадкой, а следом свалилась с тифом. К тому времени еды у нас не осталось совсем. Я уговорила обслуживающий персонал третьего класса посильную помощь заболевшим, ибо таковых, помимо Сью, оказалось предостаточно. За работу я просила лишь трехразовое горячее питание и возможность помыться. Корабельный фельдшер убедился, что я не заражена, но тем не менее строжайше запретил покидать карантин. Впрочем, я и не собиралась этого делать до момента прибытия. Пароход наш зашел в Магелланов пролив, огибая мыс Доброй надежды. До Новой Зеландии осталось плыть неделю. Во что бы то ни стало следовало поднять на ноги дочь.       Я лечила тиф средневековым способом – плотно укутывая больную в два слоя шерстяных одеял, отпаивая горячим чаем и заставляя ее грызть сухари. Недоумевающие стюарды раздобыли, как я и просила, самые заплесневелые хлебные корки и сухофрукты.       Не хотелось бы ставить себе в заслугу, но выжили как раз те, кто не брезговал моим чаем с плесенью и сухарями. Остальных капитан корабля распорядился похоронить в море и объявил трехдневный траур. Вместе с тремя хорватскими семьями под воду спустили десять тел раненых солдат Новозеландского корпуса, не переживших возвращения на родину.       Вымотанные физически и морально я и Сьюзен стояли на палубе, слушали крики чаек и почти равнодушно взирали на зеленые очертания долгожданной земли. А «трехпалубный» мир гудел и ликовал: первый класс откупоривал игристое и запускал салюты, во втором – поздравляли, но при этом растерянно улыбались и оглядывали попутчиков тревожным взором, как будто молча вопрошая "что всех нас там ждет?"       Тот же вопрос я задала сама себе, когда, сойдя на берег, не увидела никого из встречающих. Мистер Ди в своем последнем письме обещал, что встретит нас лично, или в крайнем случае наймет сопровождающего. На пристани собралось немного народу. Я долго бродила среди обнимающихся и целующихся счастливчиков и выкрикивала «Лекки! Кэтрин и Сьюзен Лекки!», пока не закашлялась полуистерическим смехом и не зарыдала в голос. Бедняжка Сью с перепугу уткнулась лицом в мою юбку и тоже начала подергивать плечами.              В пограничной зоне я протянула офицеру наши документы и официальный вызов-приглашение. Служащий тут же потребовал от меня свидетельство о расторжении брака (единственный подлинный документ при мне)        "Я оставила фамилию мужа, сэр" - предугадала дальнейший вопрос пограничника. Одинаковая с дочерью фамилия не вызывала подозрений у полицейских, арендодателей, банковских клерков и чиновничьей братии.       Офицер полистал журнал, кому-то позвонил, затем заявил, что по закону меня обязаны встречать либо сам мистер Ди, либо его доверенное лицо. Но в списках никого не оказалось.       "Странно, - смутилась я и протянула пограничнику последнее письмо Генри, в котором тот условился нас встретить прямо на причале, - "И как нам теперь быть?"       "Ждите в транзитной зоне, пока встречающий не объявится. Больше ничем не могу помочь, мэм. Следующий!"              Мы стояли в тесном прокуренном помещении, где было полно таких же бедолаг. Сьюзен встретила знакомых хорватских детей и прибилась к их стайке. А я торчала под окнами погранконтроля с табличкой "Кэтрин и Сьюзен Лекки" в надежде, что кто-нибудь меня окликнет…       - Прошу прощения, мэм! Вы случаем не родственница мистера Найджела Лекки? - за плечо меня трогает молодой офицер, довольно потрёпанный на вид, небритый, тяжело опирающийся на трость. Надо же! Стоило ехать на самый край земли, чтобы услышать из уст местных это проклятое имя?        - Бывшая жена, мистер....       - …Картрайт. Лейтенант Картрайт. А девчушка с вами, стало быть, дочка его? - глаза вояки глядят на меня со странным прищуром.        Киваю, а про себя благодарю судьбу за то, что послала мне «общего знакомого»        - Мистер Лекки - великий человек! Он собрал меня буквально по кускам. В Трансваале буры накормили меня шрапнелью. С ногой пришлось распрощаться, но остальное при мне, как видите. И все благодаря вашему мужу, мэм. Могу я спросить, что привело вас в это Богом забытое место?       "Спросите об этом "великого человека", - хочется съязвить, но вместо этого прошу помочь нам с дочерью выбраться из транзитной зоны.       - Чёртовы бюрократы! - проворчал Картрайт, - Не переживайте, мэм. Пустая формальность. Я поручусь за вас и впишу себя в список встречающих.       - Было бы любезно с вашей стороны, мистер Картрайт. И да, зовите меня Кэтрин. Мы, кажется, с вами ровесники.       Лейтенант, вопреки обычаю, косо глянув на мою выставленную тыльной стороной ладонь, усмехнулся, покачал головой и сказал:       - Извините, Кэтрин, здешние дамы этого не любят. В Окленде при знакомстве просто пожимают руку.        - Учту непременно, - улыбнувшись, «по-мужски» протягиваю ладонь. Картрайт едва касается ее своей, и тут же убирает за спину, видимо стесняясь тремора, - А я могу к вам обращаться по имени, лейтенант?               Томас Ганнибал Картрайт не любил своего имени, считая его претенциозным и обязывающим. Чудом уцелевший на фронте, он пожалел, что избрал карьеру военного. После госпиталя Том сразу же эмигрировал в Новую Зеландию, вложившись в винодельческий бизнес. У него имелась маленькая фазенда в долине Южного Уаикато. По счастливой случайности животноводческая ферма Генри Ди располагалась в том же округе. Так что, нам было по пути.        Я рассказала Тому про карантин на корабле и похороны в Магеллановом проливе. Лейтенант, отвернувшись, тихо выплакался в платок: его бывший сослуживец, которому он высылал вызов-приглашение, оказался в числе тех умерших. Я заметила, как ещё сильней задрожала здоровая рука Картрайта, а глаза нервно забегали. Молодому человеку явно требовалась выпивка. Мне и Сью это не сулило ничего хорошего. С пьяными вояками лучше в одном вагоне не ехать. А до Гамильтона полсуток хода. Впрочем, у кого ещё просить помощи, оставшись без денег с голодным ребенком на руках в чужой стране за тридевять морей?               Томас настоял на том, чтобы сопровождать нас до владений мистера Ди, купил билеты на поезд и сводил поесть в ближайшее кафе. После всего пережитого на пароходе я не верила собственной удаче. Бескорыстие молодого военного безусловно мне льстило, но вряд ли сие было обусловлено преклонением перед хирургическим талантом моего бывшего.        - А миссис Картрайт не станет возражать? - бросила наугад, так как не заметила кольца на пальце левой руки. Лейтенант старательно прятал искалеченную руку в длинном рукаве шинели.        - Я всего лишь помолвлен, - открылся Том, - Собираюсь жениться на вдове соседа. Они хорваты, у них самые лучшие виноградники в долине. А вы, Кэтрин? Выйдете замуж за этого вашего фермера? Было бы здорово сыграть общую свадьбу....       - Для начала бы неплохо узреть вживую своего нареченного, - проворчала в ответ. Мало того, что "нареченный" целый год мурыжил меня с окончательным ответом, так еще и не встретил. Если бы не Том Картрайт, что было бы со мной и Сьюзен - одному Богу известно.               Мы высадились на безлюдном полустанке за несколько остановок до Гамильтона. Лил какой-то противный липкий дождь, ноги утопали в хлюпающей грязи. Из лондонской поздней весны мы очутились посреди оклендской зимы. В этой части света многое шиворот- навыворот, как позже выяснилось. Конец июля 1904 года в северной части Новой Зеландии встречал нас сезоном холодных дождей и влажными туманами.       Мы добрались до постоялого двора, где высушились и заночевали. До резиденции Д. оставалось несколько миль, и хозяйка двора советовала с рассвета добираться верхом на лошадях из-за размытых дождями дорог и оползней. Улучшения погоды меньше, чем через неделю ожидать не стоило.       Лицо Томаса омрачилось.       - Я не смогу управиться с лошадью. Чертов протез... Да и рука тоже...       - Ничего страшного. Доберёмся сами. Вы и так для нас сделали достаточно, мистер Картрайт, - с плохо скрываемым сожалением ответила я, а про себя вспоминая, когда в последний раз ездила верхом.        - А юная леди не забоится прокатиться на лошадке? - Том повернулся к Сью.       - Настоящей? - недоверчиво нахмурилась дочь. Получив утвердительный кивок, Сью оживилась у меня на коленях, настраиваясь на очередное приключение, требуя незамедлительно показать "лошадку"       - Лошадке нужно хорошенько поесть и выспаться, чтобы утром у нее были силы везти вас обеих. Так что давай, тоже доедай и собирайся баиньки. А нам с твоей мамой надо кое-что обсудить.              - Считаете, он может пригодиться? - интересуюсь у Тома, заметно нервичая. Вороненая сталь и рукоять револьвера в мелких царапинах и ржавых точечках наглядно демонстрировали его неоднократное применение по прямому назначению.        - Хотелось бы надеяться, что нет, - Серьезный взгляд отставника как будто подтверждает его слова, - Небольшая страховка от пьяного быдла. Не забывайте, Кэтрин, молодая симпатичная мамочка вроде вас в наших краях - ценная добыча. Особенно берегите малую. Для нее у меня как раз жених подрастает.        - Право, Томас, не знаю как вас и благодарить, - неимоверным усилием воли подавляю желание уткнуться ему в грудь и расплакался от переизбытка чувств.        - Ещё успеете, - подмигивает на прощание лейтенант, - Мы же почти соседи теперь. Приезжайте в гости. Не доезжая до Гамильтона, восемь миль на юг прямо до фермы "Вайнона".        - Вайнона - имя вашей нареченной? - выуживаю из себя неучтивый вопрос.         - Нет, от слова "вино", - смеётся Том.              *****       Кто-то из мудрых говорил, что история повторяется дважды: в первый раз в виде трагедии, во второй - в виде фарса. Добравшись благополучно до ранчо Генри Ди, мы в принципе и не ожидали теплого приема от хозяина. Вот только он забыл нас предупредить, что покинет сей бренный мир. Рабочие, разбиравшие старый сарай, на мой вопрос, где я могу найти управляющего, с нескрываемым злорадством ответствовали, что тот до сих пор отмечает "девятины" по почившему в бозе мистеру Ди.        "Теперь я точно никогда не узнаю какое у него лицо" - в предчувствие приближающейся паники мысленно сосчитала до десяти. Сью, почуяв недоброе, крепко вцепилась мне в юбку и подозрительно затихла.        Промокшие до нитки, по пояс в дорожной грязи, мы стояли у ворот особняка и смиренно ожидали аудиенции. Управляющий делами Д. не счёл нужным даже представиться, брезгливо взял у меня письма, вызов-приглашение усопшего, мое разрешение на въезд в Новую Зеландию и велел снова ждать в сторожке садовника. Пожилой негр напоил нас липовым чаем и организовал горячую ванну.  Пока я купала Сью в деревянной кадке в бане - пристройке за сторожкой, с улицы окликнули:       "Мисс Лекки! Срочно одевайтесь и следуйте за нами"       Попросила старика присмотреть за дочерью, а сама, с отвращением оглядев свое платье, вышла на крыльцо. Двое хорошо одетых джентльменов, также не представившись, по дороге ввели меня в курс "срочного" дела. Судя по специфической лексике, они производили впечатление юристов, причем представлявших интересы разных сторон. Выяснилось - меня пригласили на оспаривание завещания Генри Ди.                Ох, и угораздило же вляпаться в чужие юридические разборки! Ферма покойного Д. оказалась на грани разорения из-за притязаний соседей. Родственники Генри, указанные в его завещании, проживали в Европе и Штатах и не торопились вступать в наследство человека, живущего у черта на куличках. Поэтому ферма некоторое время оставалась без хозяина. В конце концов ее выставили на аукцион. Соседи Генри радостно потирали руки в надежде на стартовую цену, но вмешался некий австралийский животновод, который пожелал выкупить ферму вместе с долгами за максимальную цену. Не успели отпеть грешную душу мистера Ди, как все наследство оного ушло с молотка. Остались лишь юридические формальности, к чему, собственно, я и была привлечена.         Юристы заверили меня, что по новозеландским законам даже нареченная имела право на какие-то крохи от «наследственного пирога». Что суд может признать письма и официальный вызов покойного фермера в качестве доказательства «формального согласия» на брак. А поскольку в данной ситуации затрагивались интересы несовершеннолетнего ребенка, то суд автоматически включал «прецедентное производство» - то есть выносил решение в нашу с дочерью пользу. Разумеется, решение могли оспорить законные наследники, но вряд ли те стали бы претендовать на клочок невозделанной земли и требующий ремонта гостевой домик.              - А не случится ли так, господа, что, подписав нужные вам бумаги, новый собственник – этот ваш «австралиец» - не вышвырнет меня с моего «клочка»? - резонно вопросила я, - Я ведь приезжая.       - Поданную Британской империи? – присвистнул от удивления самый говорливый адвокат, - Исключено, мэм. Но не переживайте, мой клиент разводит мериносов, он не позарится на ваш огород.       - Тогда, простите, кто – ваш клиент? – в недоумении перевела взгляд на коллегу «говоруна»       - Государство, мэм. Окружной суд Окленда. Еще вопросы будут?       Да боже упаси! Ричард Грэм, в бытность свою юристом, рассказывал мне как судьи наживаются на комиссионных сборах. Впрочем, не стоило умничать с этими людьми. В ближайшие месяцы мне предстояло брать ссуду в банке и оформлять кучу разрешительных документов.              *****       Минуло десять лет. Я перестроила бывший домик для гостей в жилой барак с хлевами и амбаром, самовольно расширила свой участок до водной скважины, высадила дубовую рощу и разрешала Сью пасти скотину на территории австралийского животновода. Мериносы и страусы Спенсера Миллза нещадно вытаптывали мало-мальски пригодные для возделывания земли, а тот гнал их дальше, не заморачиваясь ограждениями и межеванием. В сезон стрижки шерсти все наемные работники Миллза бросали работу в поле и устремлялись на ферму. Только там можно было заработать нормальные деньги. Короче, фирма австралийца «цвела и пахла», и на отшельницу с дочерью, живущую на отшибе и добывающей пропитание неблагодарным крестьянским трудом, смотрели свысока, хотя и с долей опаски. Мало ли сумасшедших в нашем мире?       Мои хорошие отношения с соседом были также обусловлены и общим знакомством с Картрайтом. Овец Миллза и виноградники Томаса включили в концессию, где пайщики получали какие-то гранты от государства. Я в этом плохо разбиралась, но лейтенант после выгодной женитьбы действительно сильно преуспел.       Стабильно раз в неделю Том заезжал на своем громыхающем красном «студебеккере», поднимая пыль столбом, и долго сигналил перед домом, пока я не соизволяла выйти.              «А где наша невеста?» - неизменно вопрошал водитель, по-дружески целуя меня в щеку.       «Дешево не отделаетесь» - ухмылялась я, пародируя дурацкий свадебный обычай у хорватов.       «Тогда украдем скупую сваху!» - и хватал меня за шею, притягивая здоровой рукой к своей груди. В такие моменты мне не хотелось сопротивляться. За все эти 10 лет я отвыкла от близкого общения с мужчинами, но сие бремя несла безропотно, памятуя лондонскую распущенность. Само-искупление – не просто осознанный выбор, но еще одна прививка от «старения вечных»       «Сью, детка! Поздоровайся с мистером Картрайтом!» - кричала я в окно, зная, что дочь не выносит, когда я флиртую с Томом. К его визитам Сьюзен предусмотрительно убегала из дому. К тому же приемный сын бывшего лейтенанта – 17-летний увалень Драго - не нравился Сью. Но Томас всерьез вознамерился за него сватать.       «Чего уж там, ладно, - сдавался Картрайт и просил передать от Драго личный презент моей дочери. Обычно это была книга в твердой обложке. На месте Сью я бы долго не раздумывала.              К своим четырнадцати годам «ирландское отродье» вымахало на голову выше меня, носило шестой размер обуви и ело как не в себя. Я нехорошо поглядывала в сторону холма, из-за которого торчала резиденция Миллзов, и как бы невзначай интересовалась у юной леди не было ли у той задержки? Но позднее успокоилась - живот и щеки Сью оставались впалыми, а ее длинная тощая фигура, видимо, разобьет еще немало молодых сердец.       Из пухлого гиперактивного «гадкого утенка» Сьюзен Лекки превратилась в изящную «царевну-лебедь». Густые волосы цвета вороньего крыла, заплетенные в две тугие косы, прикрывали (на мой взгляд) слишком широкий лоб. Аккуратные уши, греческий нос гармонировали с узким лицом с точеными скулами. Резкие очертания губ придавали лицу несколько надменное выражение. Но самой его красивой частью были, конечно же, глаза. Большие, темно-карие с длинными черными ресницами, которым, наверное, никогда не понадобится тушь.              С самых ранних лет я приучала Сью к труду, и, каюсь, где-то перегнула палку, не учитывая характер времени и окружающую действительность. Руководствовалась я собственным опытом, не догадываясь, что за пасторальными пейзажами нашей новой обители, там, вдали за вечными холмами и долинами бушевал XX век. Лишь изредка напоминавший о себе по радио, в телеграммах со всего мира, звенящими без устали телефонами, чадящими автомобилями и паровозами. Ручной труд стал архаизмом, позорным рудиментом средневековья, но я по-прежнему цеплялась за него, как за спасительную соломинку из боязни утонуть в быстрых водах Нового времени. Я просто не могла угнаться за ним. Моя истинная природа отключила эту функцию. Для живущих вечно нет смысла «шагать в ногу со временем», для бессмертных не работают все три закона диалектики. А посему конфликт с подрастающей дочерью был предопределен.              Имелась и куда более прозаичная причина почему я плохо справлялась с воспитанием Сью. Это отсутствие результирующего опыта. Сколько бы в далёком прошлом у меня не было приемных детей, не помню ни одного из них, кто бы дожил до возраста согласия. Если и доживали, то при разных обстоятельствах покидали меня. Для девочек это было раннее замужество, либо монастырь, либо они станоаились воспитанницами в доме богатого и влиятельного сеньора. В средние века отрочество отнюдь не романтизировалось. Сей этап жизни отроки предпочитали пережить быстрее, прыгнув во взрослую жизнь. Не то, что сейчас. Научно-технический прогресс к началу XX века (с учётом развитых стран) увеличил продолжительность жизни, сократив детскую смертность. Количество детей в семье уменьшилось, и родители уже могли позволить себе роскошь - «продлить детство" взрослеющим чадам. Впрочем, не помню такого времени, когда бы старики не жаловались на "потерянное поколение". К несчастью для себя я оказалась в сонме ворчащих стариков.                Нет, младшая мисс Лекки не росла белоручкой: охотно помогала мне по хозяйству. Обещанные мной еще в Лондоне "коловки, овецьки и клолики" требовали от девочки просыпаться до зари и поздно ложиться. Пасти нашу скотинку Сью было в радость - так девочка чувствовала себя более свободной. Постепенно стала замечать, что дочь меня словно стесняется, хотя, видит бог, я ни в чем не попрекала ее понапрасну. До открытия начального класса приходской школы я учила ее грамоте своими силами. До какого-то момента Сью была прилежной ученицей, но по мере взросления она все более недоверчиво оглядывалась по сторонам, на меня, на наш бесхитростный быт, и стала ощущать некую неправильность во всем что было связано со мной.       Общение с соседскими детьми вынуждало Сьюзен завести специальную копилку для неудобных и преждевременных вопросов, и я частенько слышала характерное "позвякивание", когда дочь во время вечерней молитвы за столом подолгу всматривалась в мое лицо.        "У тебя, что, только одна фотография?" - возмущалась Сью, вновь спрашивая об отце. Да, то самое единственное семейное фото, которым Найджел "отстирывал свою репутацию". И нужно быть бесчувственным болваном, чтобы не заметить фальшивые улыбки "счастливых" родителей, напуганные фотовспышкой глаза малютки из приюта.               "Копилка вопросов" звякала ещё не раз. Однажды Сью схватила меня за руку и не отпускала, придирчиво рассматривая каждую чёрточку на моей ладони. Затем для сравнения приложила к ней свою, и я почувствовала кожей как темно-карие глаза прожигают во мне дыру.        "Ты меня знаешь, мам, я плюну в лицо всякому, кто назовет тебя белоручкой. И у тебя нет оснований считать меня таковой. Но как можно объяснить ЭТО?"       Я сделала умное лицо и снисходительный тоном прочла дочери лекцию о пользе хлопчатобумажных перчаток и "кашалотового крема".        "Ненавижу, когда ты меня выставляешь идиоткой!" - и дверью - хлоп!         Через пару лет «хлопаньем дверьми» заканчивался почти любой наш разговор. Я не была посвящена в перипетии личной жизни дочери, лишь знала - с мальчишками Миллзов, рыжими близнецами, Сьюзен дружила (дралась и подбивала на шалости) лет с семи и у всех троих сохранились чисто приятельские отношения. Драго Картрайта, как уже говорилось, она невзлюбила (к нашему с Томом сожалению). Но именно "благодаря" бесплодным ухаживаниям Драго, Сью встретила в Гамильтоне некоего солдатика или морячка (доподлинно неизвестно)        Картрайт-младший получил права на вождение папашиной машины и не преминул похвастаться Сью. Он возил ее по городским магазинам и не скупился на подарки. Сью почувствовала себя "истинной леди" и нагло пользовалась бесхребетностью Драго, покупая платья, косметику и нижнее белье из журнала мод. И все для того, чтобы на спине несчастного влюбленного броситься в объятья другого парня.       Возвращаясь из Гамильтона, взволнованно-воодушевленная барышня тут же бросалась распаковывать коробки с платьями и крутится перед зеркалом. Иногда разрешала мне разделить с ней чисто женские радости. К семнадцати годам она "налилась аки яблочко" да в "нужных местах", а маломерки отдавала мне на перешивку и донашивание.                "Святые угодники! Это точно нижнее белье?" - настороженно спрашиваю, рассматривая кружевное бесстыдство на великолепном теле Сьюзен. Да я на эротических сессиях у Ричарда скромнее одевалась!»        Улыбка дочери медленно сползает с лица, а в глазах мелькает хорошо знакомый мне страх:        "Мам! Тебе сколько лет?"       Зеркало комода, в котором мы отражаемся, врать не умеет. На первый взгляд разница очевидна: в росте и манере одеваться. Рядом с юной, высокой, стройной, любовно разглядывающей свое отражение, девицей стоит деревенская клуша непонятных лет, одетая в ковбойку, брюки, заправленные в сапоги, с простецкий платком на голове.        "Раздевайся!" - приказывает Сью, развязывая ленту на новой коробке, - "Кое-что купила для тебя"       В копилке снова звенит. Я понимаю, что, если сейчас выполню просьбу дочери она разобьёт чертову копилку вдребезги.        - Сьюзи, милая, не стоило так тратиться…       - Ты слышала, что я сказала?! – снова впивается в меня горящим взором, - Раздевайся! Тебе самой от себя не противно? Да, блин, ты хоть знаешь, что про тебя люди говорят?       - Для тебя это так важно? – почти сквозь зубы проговариваю.       - Да, черт возьми, важно! Мы, чай, не в лесу живём. Как бы ты не пряталась от людей, они все видят и слышат. А каково мне приходится, ты не думала? Я вынуждена отвечать на глупые расспросы, о чём-то врать, оправдываться за тебя. Только на хрена мне оно надо?       - Сью! Выбирай выражения!        - Мама, перестань! Я уже не маленькая девочка, чтобы меня одергивать! Понимаешь, просто мне не нравится, когда нас начинают сравнивать…       - Ты меня стыдишься?       — Это не стыд, это.... не знаю, как назвать, - Сьюзен отворачивается, ежится так, словно ей внезапно становится холодно, садится на кровать и раздражённо натягивает на себя чулки.        - А ты попробуй, милая. Мне это важно. Возможно, я что-нибудь смогу в себе изменить, - сажусь рядом, глажу по волосам, упираюсь лбом в ее плечо. Сью заметно вздрагивает. «Материнские» жесты отныне не срабатывают.              - Действительно хочешь знать, что я думаю? Порой мне кажется, что я совсем тебя не знаю... - вижу, как губы дочери предательски дрожат. Похожее выражение лица я наблюдала в день, когда Генри Д. нас не встретил на причале, а у меня случилась истерика, - Порой ты разговариваешь и ведёшь себя как… пожилая монахиня. Вот смотрю на тебя, слушаю, что ты говоришь - а в голове у меня - будто картинка надвое разорвана, и не склеиваются никак половинки, понимаешь?         Нехотя киваю. Из моей груди вырывается тяжкий вздох:       - Ты боишься меня, Сью. Я кажусь тебе чужой. Чем ближе я нахожусь, тем острей это чувство, ведь так? Вдали от дома, от мест, что хранят следы моего пребывания, ощущение чего-то чужеродного пропадает. И поэтому, лет, наверное, с девяти ты неосознанно держишь дистанцию между нами. Ты предпочитала выпас, сенокос, нежели помогать мне по дому. Копая со мной грядки, ты всегда норовила занять место поодаль. Тебе казалось, что так работа спорится быстрее. И в школу ты ходила с куда большим удовольствием, чем слушала мои уроки. Став старше, у тебя возникли противоречивые чувства: ты начала избегать меня осознанно, подавляя в себе чувство вины за это. А потом возможно кто-то из твоих друзей в шутку предположил, что я неродная тебе мать, и ты ухватилась за эту идею, как за спасительную соломинку. Хороший повод возненавидеть меня и не бояться причинить боль. Например, уйти из дома, не оставив даже коротенький записки....              Сьюзен с потрясающим хладнокровием выслушала мою отповедь, не перебив ни разу, будто заранее рассчитав время и место для серьезного разговора. 16 лет – возраст достаточный, чтобы разменять одну большую ложь на несколько маленьких. Другое дело – в разнице наших восприятий этой «лжи»       - Отец хоть настоящий? – искорка слабой надежды блеснула в темных глазах.       - Да, но он отказался от тебя, - Маленькую ложь полезно разбавить щепоткой полуправды.       - Ну и отлично! – Сью резко вскочила с места, подлетела к комоду, и принялась выгребать вещи с полок и вешалок, - Все равно менять фамилию… Кстати, мам! Раз уж у нас сегодня День запоздалых откровений, позволь мне сообщить тебе, что я ухожу из дома. На этот раз окончательно. Я остаюсь в городе и выхожу замуж…       - Могу я узнать его имя? – Осторожно полюбопытствовала я. Посеяв ветер, пожинать бурю мне не хотелось.       - Нет, не сейчас. Я слишком зла на тебя. Нам обеим нужно все это «переварить» как-то по отдельности, понимаешь? Вдали от тебя мне действительно лучше, ты сама так сказала…. Надо дождаться пока не улягутся страсти.       - Он хотя бы ирландец?       Дочь изумлённо покосилась на меня, но лицо ее по прежнему выражало обиду и недоверие.       - Да, и его зовут Рэнди, - все же созналась Сью, смущенно пряча улыбку, - Но больше я ничего скажу!       И сдержала обещание. Больше она ничего мне не сказала. Возможно, потому что больше я ее никогда не видела.              *****       Наверное, как и многие новозеландцы я наивно полагала, что война, третий год бушевавшая в Европе, косвенно не затронет остров, находящийся на самом краю света. И искренне недоумевала от количества добровольцев, отбывающих в порт Окленда на вербовочные пункты и военные лагеря. Столица Южного Уаикато, Гамильтон словно встрепенулся, резко разбуженный от долгой спячки. Подобную картину я наблюдала в Балтиморе во время Гражданской войны в США. Город просто кишел автомобилями, интендантами и проститутками. Война за тридевять морей смотрела на меня с уличных прокламаций, передовиц газет; орала мне в ухо общественным радио, голосами вербовщиков и глашатаев из числа городских сумасшедших. Летние кафе наводнились молодыми офицерами, не пропускавшими ни одной юбки.       «Том! Не мог бы ты забрать меня на машине? Я боюсь возвращаться поездом» - Позвонила Картрайту из переговорного пункта. Поделилась с соседом новостями о Сьюзен. Вернее, с их отсутствием.       «Да не переживай ты! Сью уже взрослая и сама о себе позаботится. Просто, если этот Рэнди не ее выдумка, молись, чтобы он не заделал ей ребенка, а сам не свалил на фронт»       «Я уже не знаю, что и думать. Ни писем, ни звонков. Бог с ней - пускай «принесет в подоле», лишь бы вернулась»       «Не хочу заранее тебя расстраивать, Кэт, но попробуй обратиться в Оклендский призывной пункт. Пусть проверят списки записавшихся на курсы медсестер. А я пока попытаюсь через свои старые связи «пробить» этого Рэнди»              Мы с Томасом зачастили в столицу. У соседа имелась веская причина составлять мне компанию: ежегодно Том отмазывал приемного сына от срочной службы, «занося кому надо». Картрайт проклинал на чем свет стоит войну, британцев, собственное правительство, пропаганду милитаризма в СМИ, новозеландских молодых идиотов, жаждущих сдохнуть за Восточную Силезию, Эльзас, Лотарингию….       «Слышала? Близнецы Миллза сбежали на фронт. Они с отцом были на выставке в Веллингтоне. Там до них доебалась на улице какая-то провокаторша и нацепила парням «белое перо» Бедняга Спенсер рвет и мечет. Если, не дай Бог, я застану твою Сьюзен за подобной хуйней – не обижайся, Кэт, я повыдёргиваю ей косы!»       Мы лежали в одной постели в прокуренном гостиничном номере. Общие тревоги и волнения вынудили нас броситься в объятья друг друга в наивном надежде справиться с ними подобным образом.       Том раздражённо шелестел газетой, погруженный в чтение. Я раскурила папиросу и сунула ему в рот. Левая рука сорокалетнего отставника высохла еще больше. Что ж, спасибо «великому Найджелу Лекки» за то, что все "остальное" у Тома «работало исправно"       «Бред какой-то!» - жуя папиросу, возмущался бывший лейтенант, - «В России свергли царя, какие у нее теперь обязательства перед Антантой? Зачем русским продолжать оттягивать на себя восточный фронт? Русскому крестьянину тоже нужна Силезия? И я определенно не понимаю нашу молодежь. Чего она так рвется воевать?»       Я молчала, озабоченная больше своими проблемами. Томас Картрайт и Спенсер Миллз, чертовы лицемеры, лучше бы засунули в задницу свой «антимилитаризм». Уж кто-кто, а они - то наживались на этой войне, и неплохо.              Полгода я ждала вестей от Сьюзен. Следы ее терялись в Окленде. В центре по вербовке добровольцем мне отказывались давать какую-либо информацию, ссылаясь на достижение девушкой «возраста гражданской ответственности». В переводе с чиновничьего языка на человеческий сие означало, что родительского согласия на то, чтобы погибнуть на войне семнадцатилетнему ребенку не требовалось. Загсы также не разглашали сведения о регистрации браков за последние месяцы. Да и вряд ли Сью и Рэнди сочетались бы официально.       В военкомате, где записывались на курсы медсестер, надо мной сжалились и посоветовали написать заявление на получении известий от дочери в специальной ячейке «до востребования». Любая весточка - от нее ли самой, или опосредованно, через командование, шла не адресу на конверте, а прямо – в комиссариат, где подлежала перлюстрации и отправлялась в ячейку.              Письмо пришло в октябре 1917-ого года. Сью писала, что находится в германском плену. Где конкретно – в тексте было вымарано во время перлюстрации. Никаких подробностей дочь не сообщала, лишь просила прощения за все ранее сказанное и уповала на мою расторопность. Свои документы она потеряла, уже находясь на линии фронта, и немцы не могли установить ее личность. Чтобы попасть в обменные списки, как военнопленной, Сью заставили восстанавливать и выслать «живые» корочки.       «Хорошо, если я все сделаю, то как документы доставят германскому командованию? И в какие сроки?», - задала я вопрос военкому. Тот виновато пожал плечами, ответив, что любые контакты со стороной противника проходят по линии британской разведки - MI6 Building, офис которого располагался, как вы думаете, где? Правильно - на берегу Темзы.              «Ну что ж, детка», - рассуждала я, возвращаясь домой в расстроенных чувствах, - «Ты была частью моего плана, и настала пора его исполнить. За все в нашей жизни приходится платить»       Я выгребла всю имевшуюся в доме наличность, часть заняла у Томаса, уклоняясь от его расспросов. Я собиралась вызволять дочь из плена самостоятельно, а зная, как Том умеет отговаривать, ничего ему не сказала.       В Окленде купила модное молодежное платье, покрасила волосы в черный цвет и зашла в фотоателье. Попросила фотографа выставить свет таким образом, чтобы глаза на фото выглядели темнее. На что тот счел нужным предупредить, что меня могут "развернуть" на погранконтроле, и что неразумно так относиться к документам, удостоверяющих личность.       «Что поделать, - томно вздыхала я, кося под дурочку, - «Жениху из Лондона нравятся брюнетки»       Еще неделя ушла на экспресс-восстановление паспорта Сьюзен. В качестве доказательства я предоставила свидетельство о ее рождении и свой паспорт. Платье, разумеется, пришлось надеть другое. А еще "эдвардарианскую" шляпку, старушечье пенсне и старательно морщить лоб во время беседы с чиновником.       С военным билетом и удостоверением медсестры пришлось серьезно раскошелиться, однако найти людей, подделывающих документы военнослужащих, оказалось несложно. Кому война – а кому мать родная. А что до немецких бюрократов - то я была уверена, что те не изменились за века: по прежнему смотрят сначала на бумажку, и только потом на человека. Так что с ними не должно возникнуть проблем.              На пароходе до меня наконец дошла вся серьезность ситуации. Это был билет в один конец. Я мысленно распрощалась с приветливой Новой Зеландией, давшей мне приют и надежду на спокойную размеренную жизнь. Беззвучно давясь слезами, старалась сохранить навсегда в памяти образы хороших людей: семьи Картрайтов и Миллзов, учителей Сью, приходского священника, знакомых продавщиц-майори, торговавших рыбой на рынке в Гамильтоне.       С момента исчезновения дочери я приобрела привычку «смертных» - часто смотреть на часы и заглядывать в календарь, казалось бы, без видимой причины. Выдавая себя за Сьюзен Лекки, я словно впитывала в себя частичку ее стремительной души, чувствовала, как непривычно сильно бьется сердце, будто вместо одного их стало два и им тесно в одной грудной клетке. Я не знала, чем объяснить сей феномен, не иначе как родством душ. С одной лишь оговоркой, проверенной горьким опытом: нам надлежит быть разлученными.