Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      Я прибыла в Лондон в канун Рождества. В гостинице, где я сняла номер на неделю, окно выходило на скверик возле торца Королевского госпиталя. К вечеру сквер заполнялся людьми, что выстраивались в очередь к палаточному городку за зданием. Мне отчего-то стало любопытно, я вышла прогуляться и встала в хвост очереди. Выяснила - в восточном крыле госпиталя открылось дополнительное приёмное отделение для "испанцев". Новая эпидемия захлестнула портовые города Великобритании - некая разновидность гриппа с высокой летальностью, косившая всех без разбора: детей, взрослых, стариков. Чихающая, кашляющая, кутающаяся в пальто очередь, смиренно надевала на себя марлевые маски, пропитанные какой-то пахучей дрянью. Маски раздавали сестры милосердия, напоминая о себе звоном колокольчика.        Я отошла, находясь под сильным впечатлением. Все происходящее живописно напоминало мне Италию конца XIV века. Тогда в эпидемии чумы обвиняли крыс, ведьм и евреев. А ныне британцы проклинали правительство, мигрантов и собственную бедность. По возвращению в гостиницу я застала у парадной труповозку. Один из наших администраторов переносил "испанку" на ногах и свалился прямо на рабочем месте.               Даже на следующий день праздничной атмосферы не ощущалось. Полусонные постояльцы бродили по нарядному фойе, искали кому излить душу в баре. Оркестр играл фокстрот, а я завороженно наблюдала за молодой парочкой, разучивающих "лисьи шаги» в ритм музыки.        Странное оцепенение, ту пустоту в голове и необъяснимое чувство растерянности сразу же по прибытию в Лондон, я поначалу списывала на акклиматизацию. Ни на секунду не забывая зачем я здесь и какова цель моей миссии. Однако, мысли в голове сбивались в кучу, копошились лениво и без толку будто осенние мухи. Вспомнила, что подобное уже случалось, кажется, 360 лет назад, когда чуть не заразила лихоманкой королеву во время нашего первого знакомства в Уайт-холле. Так что и на этот раз не исключено, что я подцепила болезнь в летальной форме. И пока все ресурсы моего организма были задействованы на борьбу со смертельной инфекцией, мозг, видимо, позволил себе "небольшой отпуск"              Мысль о поиске дочери через британскую разведку я отбросила ещё на корабле. MI6 — это вам не туповатые мздоимцы из новозеландского погранконтроля. Письмо Сью из плена было адресовано мне, поэтому разведка будет проверять меня досконально. Начиная с паспорта "вечно 24-летней" Кэтрин Лекки, и заканчивая вызовом всех случайных свидетелей этого безумного спектакля-маскарада, что тянется еще с конца прошлого века. Меня вынудят рассказать про Найджела, про незаконное удочерение. Нет. Сью надо вытаскивать своими силами, полагаясь лишь на ...       Хотя, стоп! Почему бы не заставить бывшего посодействовать в благородной миссии? Помнится - за ним должок. Если не передо мной, то перед нашим «общим ребёнком». В противном случае, мне все-таки придется обращаться в MI6, выкладывать все начистоту ради одного запроса в германское правительство о судьбе дочери. Но как скоро придет ответ? Дождусь ли я его вообще, если сяду на скамью подсудимых за компанию с бывшим мужем?              Я понимала, что много воды утекло с тех пор, как мы заключили с Найджелом нашу последнюю сделку, и что этот человек по-прежнему мог быть опасен. Особенно, если я собиралась его шантажировать. Другой вопрос – для кого существовала опасность? Мне терять нечего. Найджел и так отнял у меня деньги, квартиру, родину. Убить меня не получится, сдать в психлечебницу - тоже. Не станет же "великий мистер Лекки" держать «родную дочь» Сьюзен взаперти среди умалишённых. Это вызовет скандал в прессе, расследование журналистов и бросит тень на его репутацию - то, чего он боится пуще смерти.               Как-то сам собой вырисовывался план «долгожданной встречи» с «любящим отцом». Я сделала короткую стрижку – так черная краска крепче и ровней ложилась и визуально менялась форма лица. Чтобы глаза сделать темнее - закапывала сульфат атропина. А слишком выделяющиеся широкие зрачки можно замаскировать затемненными очками.        Мой теперешний образ вышел чересчур странным, но это было необходимо. Нет не для того, чтобы "папочка" поверил в весь этот маскарад. Найджел умён и достаточно хорошо изучил Кэтрин Бувье-Грэм-Лекки, урождённую Прайор, чтобы поверить в очередную ее "реинкарнацию", как поверил когда-то в «Божену Новак». Прежде всего цель маскировки - не спровоцировать экс-мужа сразу же схватиться за пистолет. А потихоньку раскрыться, подготовить его для конструктивной беседы тет-а-тет. Это - первая часть плана и относительно легкая. Вторая - уговорить помочь мне найти Сью по линии Международного Красного Креста, где у великого мистера Лекки наверняка остались связи.               Расчет оказался верным. Я выстояла очередь в приемное отделение и попала в Королевский госпиталь в инфекционную палату. Доктора предсказуемо не смогли поставить мне диагноз. По их словам, такую температуру как у меня, нормальный человек не может переносить на ногах.       За свою аферу я была сурово наказана; меня раздели догола, обложили льдом и завернули в простыни. Я орала как резаная, вырывалась, но санитары крепко удерживали меня за руки за ноги. Кричала, что пожалуюсь отцу, и кто-то из медперсонала забеспокоился, услышав фамилию Лекки.               Когда температура спала (от скомканных больничных простыней шел влажный пар как после утюга) в палату заглянул завотделением и извиняющимся, заискивающим тоном осторожно выведал у меня все что я знаю о сэре Найджеле. Скорее всего это была проверка, устроенная самим бывшим. Значило ли это, что ему доложили о моем пребывании в инфекционном отделении, едва успев заполнить мою медицинскую карту? Он ждал, что я вернусь? Мистика какая-то!               Впрочем, все оказалось куда прозаичнее. И трагичнее. Сэр Найджел Лекки лежал в этом же госпитале и также лечился от испанки. Разве что палата располагалась его в противоположном крыле, на верхних этажах здания, где лечились богачи и знаменитости.        «Боюсь, он очень плох, мисс Сьюзен», - прошептал на ухо завотделением, виновато улыбаясь, - «Больше не могу сказать ничего определенного»       «А могу я увидеться с ним?»       «Собственно, поэтому я здесь и обязан вас предупредить. Сэр Найджел настоятельно просил, чтобы ваша встреча прошла в тайне. Есть ли кто - то из вашего окружения, кто знает, что вы в здесь?»              Я покачала головой. Даже находясь на пороге смерти Лекки заботился о конфиденциальности всего, что было связано с его частной жизнью. Возможно, оно того стоило, поскольку в глазах моего провожатого читалось бесконечное уважение к моему «отцу».       Отдадим должное – рыцарский титул из рук короля Георга V-ого Найджел получил заслуженно. В Новой Зеландии я почитывала на досуге британские научные журналы, и следила за успешной карьерой бывшего мужа, даже с определенной долей зависти. Ему не исполнилось пятидесяти, когда его фото разместили на обложку The Times c заголовком «Человек года». Последние его достижения касались важнейшей в военное время области – анестезиологии. Благотворительные организации под эгидой Красного Креста, которые он курировал, также щедро финансировались государством и создавали ореол истинного сына отечества.       Разумеется, «занавесочная» жизнь мистера Лекки, придавленная масштабом его публичности, казалась недостижимой для слишком длинных ушей и острых глаз. Сексуальные девиации, криминальные способы решения проблем были лишь мелкими пятнами на «белом рыцарском плаще».              И когда я увидела его, лежащего под марлевым балдахином в отдельной палате, размером с фойе гостиницы, я вдруг осознала, что хотела бы прожить и закончить жизнь так же. Однако вид Найджела вызвал слезы даже у такой циничной суки, как я. Словно стакан, осушенный до дна: пижама висела на нем мешком, голова полностью облысела. Рядом с кроватью стояли капельницы и незнакомые мне приборы с трубками. Говорил он тяжело и медленно. Пневмония сжирала его легкие. Ему вводили норадреналин с эфедрином, поэтому речь пациента была смазанной и «пьяной»       Не стану подробно описывать наш разговор, ибо таковой оказался тяжелым во всех смыслах. Я не могла лгать человеку, находящемся на смертном одре. Сказала все как есть. Найджел на минут десять потерял сознание, затем расплакался и стал просить прощения за Ричарда, за зло в отношении меня. Я не выдержала и спросила, не забыл ли он кого упомянуть в своем запоздалом покаянии?              «Так нечестно, Кэти. Ребенок по уговору достался тебе. Ты за него несешь ответственность».       «Нет, дорогой. Изначально именно ты лишил шанса Сьюзен на другую семью. Ты уничтожил архив приюта».       Найджел лишь махнул исхудалой рукой. Силы покидали его и у меня оставалось не так много времени. Я кратко изложила суть проблемы без лишнего драматизма и давления на совесть. Волонтеры Международной миссии Красного креста обладали иммунитетом, имели право находиться в зоне боевых действий, на оккупированных и «серых» территориях, посещать лагеря для военнопленных. От Лекки мне было нужно ходатайство о разрешении на въезде во Францию, где находились тыловые части ANZAC.              «Корпус расформирован еще год назад», - огорошил бывший, - «И, если я правильно тебя понял, девчонка записалась в добровольцы и прошла курс молодого бойца? Тогда, боюсь, у тебя ничего не выйдет. По всем военным законам она комбатант и обмен производится на общих основаниях».       «Хорош сыпать канцеляризмами, Найджел! Сьюзен – медсестра. Ей все равно кого штопать: своих или немцев».              Он закашлялся, я протянула ему стакан воды, приподняв марлевый саван. Костлявые пальцы больного сомкнулись на моем запястье. Он заставил взглянуть в глаза. Без сомнения Лекки оставалось от силы несколько суток. Маска смерти сковала его изможденное лицо. Взгляд беспокойно блуждал по мне, точно проверяя, нет ли у меня копыт, хвоста, и не прячу ли я рожки в крашеных волосах.       «Неужели я подохну, так и не узнав, ЧТО ТЫ ТАКОЕ?», - тихо, но вполне отчетливо проговорил Лекки.       «Может заключим сделку?» - заставила себя улыбнуться.              Душеприказчиком Найджелу послужил небольшой фонограф у стены. Я передвинула аппарат к изголовью кровати, зарядила чистую пластинку, направила рупор к лицу умирающего и включила запись.       По завещанию Сьюзен - в случае ее удачного вызволения из плена - наследовала часть имущества «отца». С меня, как с бывшей супруги, должны снять арест с личных счетов. Своим поручительством Лекки подтверждал мое право собственности на арестованную квартиру в Челси.       Самую важную часть завещания он надиктовал на отдельную пластинку. Запись предназначалась для его поверенных, которые должны были устроить в ММКК. Найджел посоветовал мне пройти спецподготовку по анестезиологии. У немцев были сложности с этим в полевых условиях, поэтому корочка медсестры, прошедшей обучение, могла стать своего рода пропуском в тыл противника.              Что же касается моей части сделки…то надо ли говорить, что я не стала включать запись на фонографе? Бывший молча слушал меня ни разу не перебив, лишь изредка кашлял и просил воды. И все же я пожалела его, начав исповедь с того места, когда метисы вызволили меня из ледяного плена в Аппалачах. Рациональный ум мистера Лекки отчаянно цеплялся за какое-нибудь научное объяснение. Наверняка мысли его блуждали около крионики – загадочной прикладной науки, которая может и существовала в виде фантастики и научпоп-статей. Знал ли исследователь, какие изменения происходят в организме человека во время заморозки? Сколько из подопытных выжило, и сколько из них теперь бродят среди нас? А главное – остались ли они прежними людьми, с тем же набором функций, химическим составом крови и скоростью физиологических реакций?       Неловко было наблюдать за физическими страданиями экс-супруга, но более аморально, как мне виделось, подсматривать за его нравственными переживаниями. Порой я улавливала в тусклом взгляде Найджела подобие разочарования. Значило ли сие, что он получил-таки ответ на вопрос всей своей жизни, не принуждая меня ко лжи? Если так – значит он умер не напрасно, а моя совесть чиста.              ******       Весной 1918-ого года я оказалась в Лотарингии – землях Германской империи. Благодаря тому бардаку, что царил тогда за линиями фронтов, не без помощи взяток и «женского обаяния», я практически пешком прошагала сотни миль, двигаясь на юг вдоль восточной границы Франции. Эльзасские немцы охотно давали мне приют на ночь, снабжали продуктами и перевозили на плотах через весенние половодья. Я очень плохо понимала их родной язык, а те в свою очередь ужасно говорили на французском. Но мал-помалу узнавала у местных, куда направляются грузовики с пленными солдатами Антанты.       Все дороги вели в Мец – административный центр Лотарингии. Там размещалась комендатура германской разведки и фильтрационный лагерь для военнопленных. После фильтрации одних этапировали в глубокий тыл, других - отдавали под трибунал. Судьба женщин-комбатантов оставалась неизвестна. Ответ я могла получить только у «врага».              Давайте на чистоту. Я понятия не имела что за безумие творилось в Европе, немцев я никогда не считала врагами, даже в иные, более мрачные века. Германцы (да и французы тоже) как нация настолько неоднородна, рыхла и рассеяна по всей Европе, что представители ее различаются языком, культурой и религиозной конфессией.       Я была солидарна с Томасом Картрайтом, справедливо возмущавшимся, что Британия сама залезла в эту «кашу» и сагитировала свои бывшие колонии. Я наивно полагала, что все останется в рамках локального конфликта вроде войны в Судане или Трансваале. Однако насмотревшись на характер ранений и увечий на фронте, с ужасом осознала масштаб бедствия. Никогда еще в истории человечества на поле брани не оказывалось столько железа и окровавленного мяса. Столетняя война не шла ни в какое сравнение с бойней Первой мировой.              Международный иммунитет позволял мне относительно безопасно передвигаться по территории врага. Нейтральный статус ММКК разрешал напрямую обращаться к германскому командованию с любым запросом о судьбе военнопленных и раненых. Не учла одного – методов работы контрразведчиков и легкомысленно взяла с собой все документы, что имела при себе. Я не выбросила фальшивые паспорт и военный билет Сью. В комендатуре я заполняла анкету и писала запрос, предъявив удостоверение медсестры-анестезиолога на имя Сьюзен Лекки.       Писарь долго сравнивал мое фото с фотографией дочери, потом бросал на меня хмурый взгляд, и наконец вспыхнул:       «Вы, получается, полные тезки? Я нахожу это довольно странным, мисс. Ждите в коридоре», - а сам начал кому-то названивать по телефону.       Я села на лавочку в конце коридора. Увидела табличку, разрешающую курение. Вдыхая дым папиросы, старалась унять дрожь в коленях. Кажется, я крупно прокололась. Но интуиция подсказывала, что я на верном пути. Иначе немцы «завернули» бы меня раньше. Но раз они приняли запрос – стало быть располагали информацией о Сью.              «Мисс, пройдемте с нами»       Подняла глаза. Надо мной нависли двое в наглаженных мундирах с накрахмаленными воротничками. Хмурые лица штабных не предвещали ничего хорошего.       Завели в какую-то подсобку, где из мебели стоял канцелярский стол и колченогий табурет. Торшер заливал пятнистым светом сидевшего за столом человека, похожего на крота. «Крот» сделал жест рукой, и штабные вышли за дверь, закрыв ее изнутри на ключ. Ловушка захлопнулась.       - Прошу садится, - сдавленно произнес сидящий, раскрывая на столе папку и вынимая из нее какие-то бумаги.       - Ничего, я постою. «Это ведь не займет много времени?», — специально переключилась на английский, и чтобы за показной заносчивостью скрыть дрожь в голосе, - Я волонтер британского представительства ММКК. Вы не вправе меня задерживать…       - Что вы там бормочите? – раздражённо перебил «крот», - Вы на территории Германской империи, извольте отвечать на немецком, фройляйн Лёк-ки!       - Гут, - подчинилась и села напротив контрразведчика. В последний раз я «шпрехала на дойче» в те времена, когда Германия представляла из себя неоднородный ком из сопредельных княжеств и автономий, а Мартина Лютера настигла в поле гроза, - Теперь могу я узнать свой правовой статус?              Допрос продолжался часа, наверное, полтора. «Крот» тыкал мне в лицо фотографиями Сью, знакомил с выдержками из протокола ее допроса, хотя я ни черта не могла разобрать стенографический шрифт. Одно было ясно – Сьюзен не прошла фильтрацию, ее обвинили в шпионаже и посадили в тюрьму до приезда специального трибунала из Берлина.       - Повторяю вопрос: с какой целью вы оказались в Лотарингии, кем вам приходится эта девица и откуда вообще у вас сведения о ее местонахождении?! – Контрразведчик разошелся не на шутку, выскочил из-за стола и навис надо мной, потрясая фальшивыми документами Сью, - И почему, скажите на милость, у вас одинаковые имена и фамилии?!       Удар кулака по столу вывел меня из оцепенения. Я что-то промямлила про «гуманитарную миссию по поиску пропавших без вести женщин-комбатантов», но все более отчетливо понимала, что мне нечем крыть. И дочь не вытащила, и сама попалась.       - У меня две версии, фройляйн Лёк-ки. Первая – британская разведка настолько поглупела, что отправила своего агента прикрывать провал предшественника, не соизволив придумать им разные имена! Вторая версия - вы, чертовы бриташки, делаете из нас кретинов! Кто из вас обеих Сузанн Лёкки, отвечайте!!       - Свяжитесь с французским филиалом ММКК. Там подтвердят мою личность, - Мне лишь оставалось тянуть время.       - А кто тогда сидит за решеткой?! – «Крот» был вне себя от ярости. Зажег папиросу, и жадно глотая дым, стал расхаживать по комнате словно тигр в клетке, - С меня хватит! Мне некогда разгадывать эти шарады! Пусть вами занимается Имперская безопасность.              ******       Меня везли в тентованном грузовике в неизвестном направлении. Рядом посадили каких-то гражданских сельского вида с неясным правовым статусом. Разговаривать с ними мне запрещали конвоиры. Высадили нас глубокой ночью на территории старинного замка. Я имела приблизительное представление об устройстве тюрем в таких местах. Про центральное отопление можно смело забыть. Электричество провели – и на том спасибо.       Я была помещена в одиночную камеру с влажными каменными стенами и отличной слышимостью. Моя волонтерская полевая форма была грязная и во многих местах рваная, но я молила Бога чтобы ее не отобрали. Продуваемость в подземельях хорошая, а по ночам там холод собачий.              Так или иначе мне дали месяц освоиться в новых условиях, то ли забыв о моем существовании, то ли специально вымораживая, чтобы я попривыкла к холоду после заката. И если с едой худо-бедно можно еще было смириться, но о спокойном сне оставалось только мечтать: неоновые лампы горели круглосуточно с одинаково яркой интенсивностью. Слышимость стен заставляла вздрагивать от странных шорохов, постоянного лязга открываемых-закрываемых дверей, пения, разговоров и криков в соседних и смежных камерах. Днем еще терпимо, но после отбоя охрана пряталась от холода в башенках с прожекторами, и негласно давала «добро» на разговоры заключённых с соседями.       Я-то помалкивала. Голоса в камерах раздавались преимущественно мужские. Непристойные попытки познакомиться наталкивались на мое упорное молчание и от меня вроде отстали.              Порядки здесь несли отпечаток немецкой щепетильности и проявлялись в любви к порядку и различным предписаниям. В моей камере были шкафчик для бланков. «Жалобы» и «просьбы» отличались по цвету, с пропечатанными матрицами «общих» слов и прочерками, заполняемыми собственноручно. Карандаш прилагался к шкафчику. Все обращения следовало писать на имя старшего надзирателя. Вербальные просьбы и жалобы заключенных охрана игнорировала. Таким образом, после одной «просьбы» и трех штук «жалоб» я добилась, чтобы меня отвели в баню. Форму, теплые чулки, ботинки и исподнее забрали в стирку, взамен выдали казенное белье и пару шерстяных одеял.              На следующее утро меня отвели к адвокату. Именно так представился молодой человек в штатском. Я понадеялась, что он гражданский адвокат, попросила его связаться представительствами ММКК. Тот даже ухом не повел, а продолжал листать мое дело, лишь кивнул в мою сторону, предлагая занять стул.       - Ничего не скажу, пока мне не дадут увидеться с моей… сестрой, - заявила я.       - Сестрой? - нахмурился Herr Anwalt, открыл другую папку, бегло просмотрел содержимое, и загадочно улыбаясь торжественно ее захлопнул. Затем подсунул мне авторучку и чистый бланк с «имперским орлом».        - Что писать?       Молодой человек поскреб бородку, оглядел меня насмешливо, сложил пальцы домиком, вздохнул и покачал головой:       - Буду с вами откровенен, мисс. Все, что вы напишете - правду или ложь — все это не будет иметь значения…       Сэр! Вы точно адвокат?       - … вы, кажется, не совсем понимаете, куда попали. Это Особый, Третий "В" отдел Имперской безопасности. Сюда люди не попадают случайно. Вина или невиновность не играют здесь никакой роли. Суда так такового тоже не будет. Война, барышня, диктует свои законы. Вы пересекли границу чужого государства, находящего на военном положении. Да, да, не смейте возражать - я все знаю: и про «иммунитет», и про вашу «гуманитарную миссию». Вы британская шпионка под прикрытием, и если будете по-прежнему отрицать сей факт, то…       Лже-адвокат выдержал многозначительную паузу, вздохнул с "сожалением", подводя меня к неприятному выводу.        - Я не буду ничего писать, пока мне не организуют встречу.…       - ...с сестрой. Да, я слышал. У вас в Британии принято давать сестрам одинаковые имена? Ну, полноте вам, мисс Лекки! Скажите спасибо, что вы пока на этапе предварительного следствия, и с вами беседую я, гражданское лицо.       Значит, я права. Никакой ты не адвокат, а дознаватель из "той же конторы". Впрочем, это обстоятельство не повлияет на мою ситуацию.  Я облажалась, это факт. И как выкручиваться – не знаю.              - Что мне грозит в случае отказа от сотрудничества?       - Особый режим, допросы третьей степени до добровольного согласия сотрудничать.       - А после? Меня обменяют?       - Боюсь, что нет. Обмену подлежат комбатанты, прошедшие "фильтрацию". А вам, голубушка, «светит» срецтрибунал - 10 лет лишения свободы и 5 лет исправительных работ на благо германской империи.        - Столько же дали Сьюзен..., - рассеянно пробормотала я и внезапно ощутила слабость во всем теле. В глазах предательски защипало.       — В том-то и казус, - резко помрачнел дознаватель и замолчал. Долго и задумчиво смотрел в окно, нервозно постукивая карандашом по столу, - Две Сьюзен Лекки, два одинаковых дела, два одинаковых приговора.... Хм…       Я знала причину его смятения. Бюрократическая машина Германии - четко слаженный, смазанный во всех нужных местах, отлаженный механизм. Безотказность оного требует своевременного ремонта и замены деталей. Но что произойдет, если в этом механизме случайно окажется "лишняя деталь"?              *****       "Сделка со следствием" могла выглядеть довольно странно со стороны независимого наблюдателя. Я подписывала все бумаги, что мне подсовывали, даже не пытаясь вчитываться в текст. Все равно бы ни черта не поняла. Я добровольно обрекла себя на тюремное заключение в обмен на свободу Сью. Хотя гарантий никто не давал, если не считать короткого свидания, которое должно было состояться через три месяца после оглашения приговора.       Порядок был таков, что мне пришлось пройти все формальности, что прошла моя дочь. Я буквально шаг за шагом повторяла ее судьбу. Доходило до маразма. Меня этапировали тем же маршрутом, что и Сью: грузовик- централ - тюрьма, поезд - централ- новая тюрьма. И всюду нужно заполнять анкеты, заявления, добровольные согласия и т.д. К тому времени я так поднаторела в немецкой грамматике, что без труда читала местные газеты.               Но все эти бесконечные бюрократические издевательства по итогу оказались бесполезны. Вместо Сьюзен в комнату для свиданий явился судебный пристав и вслух зачитал мне свидетельство о ее смерти. Я вырвала из его рук бумагу, вгляделась в буквы и словно позабыла латинский алфавит. Буквы составляли слова, смысл которых до меня никак не доходил... «Испанка»? В тюремном лазарете? Серьезно?       Разве Сью для этого переплыла обстреливаемый Ла-Манш, штопала раненых под бомбами дирижаблей? Да она больше рисковала получить заражение крови от трупного яда в медсанбате, или подцепить тиф с туберкулёзом в фильтрационном лагере! Но умереть от испанки? Не иначе злой рок преследовал "семью Лекки".              «Вот справка о кремации тела. Ознакомьтесь и подпишите», - пристав, переждав деликатный момент, протянул мне ещё один бланк, - «Поскольку вы настаиваете, что покойная приходилась вам сестрой, администрация сочла нужным поставить вас в известность и сообщить номер ее ячейки колумбария».       Да вы, блядь, издеваетесь что ли?              С устранением "казуса Сузанн Лёкки" мое дело о шпионаже в пользу британской разведки сдвинулось с мертвой точки. Немецкая бюрократическая машина заработала как надо. На допросах я молчала, не в силах выдавить из себя и слова. Часть меня оказалась запертой в той же ячейке, где сорок дней бесплатно хранился пепел дочери. Часть меня плохо воспринимала происходящее. Я подписывала, все, что от меня требовали, лишь бы оставили в покое.        До оглашения приговора меня обследовал психиатр, но не нашел каких-либо отклонений, не взирая на мое сомнамбулическое состояние. Я ходила, еле волоча ноги с вечно опущенной головой и с застывшим взглядом.       За пять лет я ни разу не подала прошения об амнистии, не писала жалоб, не просила адвокатов связаться с британскими властями. Даже когда закончилась мировая бойня, мне было все равно.       Сокамерницам быстро наскучивало издеваться надо мной. Оскорбления, побои, домогательства, мытье отхожих мест я переносила с каким-то пугающим, «не-христианским» смирением. Были конечно и те, кто жалел меня, заступался, пытался растормошить, добиться хоть каких-то проявлений эмоций, но старания оказывались тщетны.       Приняв судьбу безропотно, могло так статься, что я сама довела себя до состояния «выжатой половой тряпки». Возможно, причина крылась в неудачной медитации, навык которой я утратила, пребывая в «ледяной тюрьме» между XVII – XVIII веками. А может – в «болезни вечных», правда в какой-то «остропротекающей» форме.              После войны агрессивные империи распались, но в политическом смысле и Веймарская и Австрийская республики соблюдали статус-кво, в надежде, возможно, на скорый реванш. По-прежнему тайная полиция задерживала иностранцев, пропаганда не изменила воинственной риторики в отношении стран Антанты. А те в свою очередь не торопились возобновлять дипломатические отношения и вызволять своих граждан из развалин империй. Обо мне также забыли: ММКК, Ми-6 и 2-ой Новозеландский корпус. Впрочем, сама виновата. Безумная авантюра по спасению дочери в одиночку с помощью поддельных документов изначально была обречена на фиаско.              Весной 1924-ого меня перевели в закрытый санаторий где-то под Веной. За возможность гулять в ботаническом саду и кормить уток в пруду, я дала добровольное согласие на научные эксперименты. На умалишенных пациентах испытывали косметику, бытовую химию, новые лекарственные препараты и даже комбикорм для животных. И странное дело - мне становилось лучше. Чем больше моя кровь всасывала ядовитой дряни, тем быстрее самоочищалась. Врачи-испытатели зловеще перешептывались за спиной. Я не видела, что они делали с моими анализами, но всякий раз на забор крови из вены приходила новая медсестра. А предыдущие, при виде меня, бледнели и ускоряли шаг.       Древний фармацевтический «монстр» Merck KGaA периодически засылал в санаторий своих торговых представителей, спешивших испытать новые местные анестетики in vivo. Желающих добровольно подвергнуться вивисекции не нашлось даже среди самых безнадёжных в психиатрическом плане пациентов. Видать, меня сочли самой «безнадежной», поскольку я единственная согласилась. Это был шанс выторговать для себя улучшенные условия пребывания в закрытом учреждении, послабление режима, а возможно и амнистию.              Хирурги готовились вырезать у меня аппендикс. Я попросила прикрепить сверху зеркало, чтобы наблюдать за ходом операции. Эскулапы не сильно удивились, так как знали о моем «бэкграунде». Про себя решила, что нельзя упускать шанс научиться проводить полостные операции и узнать о действии новых средств для местного наркоза. Испытать, что называется, на собственной шкуре.       Успех эксперимента превзошел все ожидания. Расчёт дозы препарата, действие его по времени оказались математически точны. На радостях один из ассистентов при зашивании сломал иглу, и, дабы не портить общее впечатление, оставил обломок у меня внутри. Я сделала вид, что не заметила «косяка» и зря. На следующие сутки обломок заметили на рентгеновских снимках и назначили новую операцию. На сей раз мне не дали зеркало, и я не могла видеть расширенные от ужаса зрачки хирургов, засвидетельствовавших «отросший» за ночь удаленный аппендикс.       «Зашивайте, сестра! Вы ничего не видели. Никто… из вас… ничего… не… видел. Ясно?», - услышала голос главврача по репродуктору. Никто из-за такой «ерунды» не собирался портить результаты эксперимента.              После инцидента с аппендиксом, главврач написал характеристику, пару рекомендательных писем, и под свою личную ответственность, выпустил меня из клиники. С этими документами в Вене я должна была обратиться в военный суд за ходатайством о досрочном освобождении. За ворота санатория я выезжала в труповозке вместе с телом какого-то туберкулёзника. Сопровождал его весьма опечаленный молодой господин в очках – видимо близкий друг.       «Знаете, кто это?» - Он поднял на меня блестящие от слез глаза. Я покачала головой. – «Величайший писатель XX-ого века Франц Кафка. Но знаете, что самое смешное, фройляйн?» – И тут плечи молодого человека задрожали, и он дал волю чувствам, - «Об этом никто никогда не узнает, включая его самого…»              В Вене меня «отфутболивали» везде и отовсюду. Ни одно военное ведомство не знало к какому месту приложить мое ходатайство. Никаких документов на руках больше не было. Я обратилась в местное отделение ММКК и попросила связаться с британскими коллегами. На том конце провода сообщили, что нужно делать официальный запрос через посольство Великобритании. Для этого мне нужно «всего лишь» поехать в Швейцарию, поскольку бывшие страны - члены Тройственного Союза не успели за 5 лет наладить дипломатические связи. На мой вопрос – а выпустят ли меня за границу без документов с непонятным правовым статусом - австрийские коллеги беспомощно разводили руками.       «Лишняя деталь» снова угодила в бездушную бюрократическую машину. Спустя годы мне доведётся прочитать книгу покойного Кафки «Замок», где я с ужасом узнаю себя в главном герое, вспомнив свои мытарствах. Всякий раз общаясь с чиновниками и получая очередной отказ, у меня появлялось нарастающее ощущение, что я делаю все неправильно. Победить бюрократическую машину нельзя, но можно обхитрить, «повернув время вспять». Нужно последовательно повторить тот же путь, только задом наперед. План выглядел безумным, но он сработал.       С помощью журналистов я дозвонилась да бургомистра города Мец, откуда, собственно, и начались мои злоключения. Выезд туда мне был запрещен: Лотарингия теперь входила в состав Франции. Бургомистр пообещал, что отыщет в архивах бывшего германского командования любую бумажку, где я оставляла свои анкетные данные и подписи. Не совсем «свои», а дочери, пользуясь ее фальшивыми документами, о чем еще не раз сильно пожалела.              Через полгода я все-таки добилась пересмотра дела о шпионаже в берлинском суде. Мне выдали разрешение на въезд в Веймарскую республику, где я проживала в дешевой гостинице под полицейским надзором. Суд долго не мог найти свидетелей, а у меня рука не поднималась написать письмо Томасу Картрайту. Иначе вскроется еще большая ложь. Бедняга Том не знал, что мне придет в голову выдавать себя за Сьюзен.       По итогам пересмотра обвинение с меня не сняли и остаток срока тюремного заключения заменили на исправительные работы. Что в стране, переживающей послевоенный кризис, рост инфляции и безработицы, звучало как смертный приговор. Но мне повезло с профессией. В германских больницах стояла острая нехватка младшего медицинского персонала. Мне предложили заключить договор с госпиталем для ветеранов войны. В качестве поощрения руководство обещало выхлопотать вид на жительство. Я согласилась, куда ж деваться.              Последующие пять лет промчались словно в тревожном сне. Я буквально жила на работе. Ночевала в сестринской, в коморке у кастелянши, иногда (в случае проверок) в женском отделении на свободной койке. Больничная кормежка меня вполне устраивала. Сама работа была не в тягость, разве что пациенты вели себя агрессивно и развязно в отношении персонала. Самое трудное было отбирать алкоголь и не быть за это жестоко наказанной. Меня выбрасывали в окно, душили в приступе ПТСР, забивали костылем, обливали кипятком из чайника, неоднократно пытались изнасиловать. Начальство постоянно выгораживало пациентов, отчего многие сестры не выдерживали и сбегали. Я же со своим британским акцентом и клеймом «шпионки» почти всегда попадала под раздачу.       В минуты отдыха писала письма в Новую Зеландию на ферму «Вайнона». Не помышляя о возвращении, я лишь ставила Тома в известность, что жива и у меня все хорошо. Письма поднадзорных скорее всего читали, поэтому я не могла сообщить многого из того, что случилось за эти годы.              Чудо пришло вместе с теплым рождественским снегом 1929-ого. Заработало британское посольство в Веймарской республике, а у как раз меня закончился срок «каторги». Вид на жительство уже не привлекал. Читая берлинские газеты, слушая радио и просматривая кинокомедии, у меня складывалось стойкое ощущение, что «версальский мир» серьезно «шатается» и еще немного, все начнется по новой. «Бойня номер два» проглядывалась из витрин пивных, где громко спорили ветераны «бойни номер один», в злых речах уличных декламаторов партийных газет, убеждавших сограждан о необходимости реванша. Среди немецких подростки стало модно вступать в какие-то военизированные кружки и спортивные секции.       Получив справку об освобождении, я незамедлительно обратилась в свое посольство и была репатриирована в Великобританию.