Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      Мы смеялись над Чарли Чаплином, танцевали в пабах шейк и хали-гали, а по ночам, разбившись на парочки, целовались и смотрели на звезды, не желая знать, что творится в мире. Поколение, рождённое в последние годы Первой мировой, свято уверовало в парламентское большинство, в Лигу Наций, в их заверения, что «бойня» не повторится. Рухнувшие империи Европы не успели закончить передел земли, но почему-то считалось, что новообразованным государствам не до территориальных споров. Чем быстрее росли в таких странах инфляция с безработицей, тем сильнее народы разочаровывались в демократии и реформах. Революции, ускорившие распад империй, привели к новым, более жестоким, формам деспотий: к фашизму в Италии, военной диктатуре - в Испании. В Германии на выборах победили правые партии, а новый Рейх возглавил бывший унтер-офицер, наглотавшийся газов и "окопной правды", бесноватый реваншист, антисемит и фанатик.        На востоке тоже было неспокойно. Милитаристская Япония захватила Корею, Маньчжурию, умудрилась сгоряча «укусить за неповоротливую задницу русского медведя». А "красная морда медведя", всегда обращенная на запад, рычала и скалилась, обнюхивая и облизываясь на капиталистических соседей.        Призрак "бойни номер два" буквально витал в воздухе, однако вера моих соотечественников (особенно среди молодежи) в силу международных договоров была непоколебима.       "Да не полезет Гитлер на Антанту! Клыки - то «гансам» повыбили в Версале, а новые пока что не отросли. Чехословакию сожрал, но Польшей - подавится, вот увидите!", - Примерно так рассуждали в ливерпульских пабах ветераны "первой бойни". Двадцатилетние девушки и парни демонстративно морщили носы от разговоров о политике, но все же остро ощущали, что если война всё-таки начнется, то она проедется паровым катком по их изнеженным телам и неокрепшим душам. Война - великий приводитель к реальности, а значит, пока есть в запасе время, не лучше ли от нее спрятаться в кинозале, теннисном корте, заднем сидении автомобиля, за стойкой бара? Не слушать радио, не читать газет, и мечтать только о вечном - любви и звёздах.               После 1 сентября 1939 года активно распространялись слухи, что на острове Мэн будут строить военные базы и аэродромы. Обе наши клиники скорее всего перепрофилируют в госпитали, а "доме престарелых" заселят штабистов. Макласки больше переживал за свой "закрытый бокс". Здание не было указано в проектной документации, его не существовало на чертежах и планах. Но когда профессору среди ночи позвонил сам командующий RAF, вопрос о выселении оказался практически решенным.        Макласки нервничал не только по этой причине. Его «проект» похоже зашел в тупик. Я не входила в «круг посвященных» и о результатах исследования собственной кроветворной системы не имела представления. Могла лишь догадываться по возросшему напряжению среди ключевых сотрудников. За пять лет опытов по пересадке половина экспериментальной группы умерла, оставшаяся - не чувствовала каких-либо положительных изменений. Мисс Марпл, пережившая инъекции моих стволовых клеток и тестовые пункции из спинного мозга, старалась снабжать по мере возможности меня информацией о состоянии выживших пациентов.        "Они готовятся сворачивать Проект. Будь осторожна", - последнее, что успела сообщить Джейн на скомканном клочке газеты. В чем выражалось ее беспокойство, я не совсем понимала, но на всякий случай прорабатывала в голове план побега. Меня тревожила неопределенность со стороны гематологов, задействованных в Проекте, касаемо моей персоны. Я еще представляю для них научный интерес, или же из меня выжали все что смогли? Ответ знал только Макласки. Но тот все реже появлялся в асептическом блоке. Санитары и сиделки шептались, что видели профессора в компании военных. Тревога нарастала. Мне было важно знать, что у него на уме.               Во время вечерней прогулки возле пруда, где мне разрешалось бывать в одиночестве, я осторожно ступила на лёд, пробуя его на прочность. Пруд зимой промерзал достаточно, чтобы кататься на коньках. Пока шла по льду, дважды успела «искупаться» в полынье. За противоположным берегом, через бор, проглядывались огни восточной окраины Дугласа. Сбежать из клиники было проще всего, труднее оказалось отыскать в городе машину Макласки. Но мотелей в Дугласе, к моему счастью, всего три. На втором - поиски увенчались успехом. Служебный автомобиль ученого стоял на платной парковке. Я поежилась, стуча зубами. Мокрое пальто задубело от влаги, в волосах позвякивали сосульки.        - Извините за внешний вид, - сказала встревоженному менеджеру, - Не подскажите в каком номере остановился мистер Колин Макласки? Видите ли, я опаздывала на вызов, решила срезать путь и пойти через пруд. Ну и вот, собственно… А пока выбиралась, все из головы выскочило....        - Может врача дождетесь? А я пока принесу одеяло и сделаю чай...       - Очень любезно с вашей стороны, но не стоит беспокоиться. Меня дожидается клиент. В каком он номере?        Менеджер с подозрением меня разглядывал. Наверное, не часто в его мотель забредали вежливые проститутки, вымокшие с головы до ног, с частичной амнезией, и столь "ответственным" отношением к своей "работе".        - В сто первом, - тихо проговорил он, - Но, чтобы больше я вас здесь не видел.        Кивнула в знак благодарности и отправилась к "клиенту". Без стука надавила на дверь и ввалилась в номер. Не обращая внимания на опешившего Колина Макласки, начала быстро снимать с себя сырую одежду.       - Какого чёрта, Хизер? Как ты...       Я забралась голая в кровать, посильней закуталась в одеяло, и обшарила глазами номер в поисках крепкого алкоголя.       - Простите, профессор, у вас не найдется виски?       Если проф действительно приглашал к себе "ночных бабочек" - стало быть он обо всем позаботился.        - Как ты меня нашла? Ты сама сбежала или тебе кто-то помог? - Макласки был потрясен и растерян. Но не похоже, что кого-то ждал.       - У меня к вам, проф, тоже масса вопросов, но дозвольте для начала отогреться. Вы же не хотите, чтобы я умерла от переохлаждения?              Учёный хмыкнул, оценив мою иронию. За семь лет пока меня препарировали словно лягушку, он столкнулся с тремя неразрешимыми проблемами: ускоренная регенерация глубоких ран, непредсказуемая "механика" сворачиваемости крови и, наконец, самая неприятная проблема, хоть и впечатляющая в плане зрелищности - "экспресс-аутолиз", саморазрушение клеток и тканей вне организма. На практике это означало, что ни один «глубокий» образец из меня нельзя извлечь. Ногти, волосы, кусочки эпидермиса, выделения из пор, капиллярная кровь, короче все быстро отмирающие клетки, ведут себя "по-человечески". Но все, что находится глубже подкожно-жирового слоя и соседствует с важными сосудами "активно сопротивляется" любому хирургическому вмешательству.        Я намеренно не посвящала профа в успех австрийских вивисекторов, кои ухитрились-таки извлечь из меня здоровый аппендикс, методично обрабатывая разрез жидким азотом и вливая местный анестетик в спинной мозг через катетер. Могли ли догадываться «гансы с фрицами» в 20-х годах, когда из желания поглубже во мне поковыряться, сами того не ведая, откроют эпидуральную анестезию?        Возвращаясь к Макласки, я бы не хотела, чтобы тот знал, больше, чем нужно. Все, чего он добился за семь лет, занимаясь стволовыми клетками, так это осознание того, что "искал не там". Источник "суприммунитета" находился не в системе кроветворения, а в самой плазме, т.е. одновременно "нигде или везде". Исследования действительно зашли в тупик. К тому же гранты от государства перестали поступать с началом новой войны. А подставные некоммерческие фонды "прикрутили" ещё в середине 30-х.        - Если ваша "лавочка закрывается", я должна, черт побери, знать, - Сделав глоток из фляги профессора, я зажмурилась. Как истинный ирландец Макласки предпочитал Poteen. Живительное тепло растекалось по моим замёрзшим венам.        - Не думаю, что тебе следует беспокоиться. Да, возникли кое-какие трудности. Проект не закрывается, а, скажем, происходит его реорганизация. Я все еще руковожу Проектом, но уже не отчитываюсь перед Учёным советом.        - Что? - опешила я. Худшие мои подозрения сбывались, - Тогда перед кем вы отчитываетесь? Перед военными? Вы собираетесь передать меня им? Я столько лет добровольно служила вам лабораторной крысой, чтобы вы меня так отблагодарили?       - Послушай, Хизер! - проф присел на край кровати, по-отечески положил ладонь на одеяло, и стал оправдываться, - От меня мало что зависит. Времена наступают тяжёлые, правительство национализирует все новейшие разработки в научной сфере. Гемотрансфузиология напрямую связана с войной, ничего не поделаешь.       - А стволовые клетки? А "суприммунитет"? Профессор! В отличие от ваших старух, я не впала в маразм, и мне есть что терять. Попади я в лапы военных, меня будут чистить как луковицу, на живую, слой за слоем. А учитывая мои «особенности» - до костей они доберутся, ох, не скоро. Вы осознаете на что вы меня обрекаете?        - У меня и в мыслях такого не было! - Макласки вскочил с места, зажег сигарету, и начал ходить из угла в угол, бросая в меня оскорбленный взгляд, - Просто не было времени все обдумать. Все сложно, Хизер. Все данные о сотрудниках и пациентах переданы в военное ведомство. Тебя в списках нет, ты нигде и никак не числишься, поэтому своим побегом лишь ещё больше усложняешь...       - Не переводи стрелки, проф, - перебила я. Тело под воздействием крепкого алкоголя согрелось, а голос зазвучал увереннее. Я скинула одеяло, встала с кровати и принялась собирать с пола вещи, чтобы их просушить. Заметила бегающий взор ученого. Странно, он тысячи раз видел меня обнажённой…       "... и неподвижной", - додумала мысль до конца, и снова переключилась на разговор по душам:       - Между нами, если помнишь, был заключен негласный договор. Со своей стороны я выполнила все добровольно взятые на себя обязательства. Но с результатами опытов я тоже имею право ознакомиться. Теорию можешь оставить себе, меня интересует практическая сторона: как мне жить с суприммунитетом? И, главное, как научиться его маскировать?       Да, Кэти, добро пожаловать в 20-ый век. Помимо удостоверений личности придется подделывать и медицинские карты.       - Единственное, что могу сказать - зря я ввязался в эту историю, - Лицо ученого обрело кислое выражение. Он сунул в рот следующую сигарету. Помолчав немного, грустно усмехнулся, — Мой коллега, доктор Кросби рекомендовал мне тебя как «ходячую диссертацию», но ты, мисс С. Л. на деле оказалась «шкатулкой со множеством секретов».       - Ближе к делу, проф! Не может быть, чтобы вы за столько лет ничего не нашли! А как же зонд Руденберга?       - Боюсь, дорогая, что Кросби в своей догадке прав: у тебя воистину «дурная кровь». В генетическом смысле, не обижайся… А генетика крови – наука молодая: современный микроскоп «разглядел» пока лишь хромосому в ядре клетки, а что там в генах – terra incognita. Суть «китайская шкатулка» …       - Давно хотела спросить, почему "Хизер"? Это имя что-то значит для тебя? -  Мой неожиданный вопрос очевидно застал его врасплох. Вспышка удивления сменилась беспричинным радостным возбуждением.       - Как же я об этом сразу не подумал! - он подошёл ко мне, снял с себя очки, нацепил их мне на нос. Затем бесцеремонно собрал мои волосы на затылке, и, немного отстранившись, оценивающим взором глянул на меня. Я достаточно опьянела, чтобы счесть грубое вторжение в личное пространство за своеобразный флирт. Обстановка и моя временная беспомощность к этому располагали. Да и я, в принципе, была не прочь, если б не одержимость Макласки иного свойства, - Кажется, я придумал как тебе выбраться с острова...              План профессора был довольно рисковый, но "сырой" и обрастал все новыми деталям. Хизер Локридж - бывшая аспирантка Макласки, по совместительству врач-ассистент и любовница - исчезла из его жизни в аккурат перед моим появлением. По словам самого Колина, Хизер просто собрала вещи, и не оставив никакой записки, выехала с острова. Все, что от нее осталось - трудовая и санитарная книжки в отделе кадров и пара личных фотографий.        Колин серьёзно отнесся к новой роли. Я сидела под новокаином в зубоврачебном кресле, пока «Пигмалион» иссекал "Галатее" ушные хрящи и делал ринопластику. Искусственные хрящевые вставки приживались вроде неплохо. Мой суприммунитет видимо счел вмешательство пластического хирурга не критичным и "позволил" обрести моему лицу более благородные черты.        Неделю пришлось ходить в бинтах. Ради конспирации. Превращение "пациентки Хизер" в «ассистентку Хизер Локридж» должно было осуществляться вне стен клиники. В Дугласе Колин отвёл меня в парикмахерскую, где мне сделали короткую стрижку и научили пользоваться лаком для волос. Настоящая мисс Локридж ревностно следила за модой, поэтому в моем гардеробе появились бриджи, кардиганы, приталенные пиджаки, комбинезоны. Макласки в салоне оптики выбрал очки, марку и стиль, которых предпочитала Хизер. Данный аксессуар доставлял мне, как человеку с нормальным зрением, определённое неудобство, однако визуально сильно изменял внешность.        - Смотри, не влюбись заново, - щелкнула по носу очарованного моим преображением профа.        - Этика не позволяет, - с сожалением вздохнул тот и еле слышно добавил, - Полагаю, что как учёный, имею право считать тебя «не совсем человеком».       — Вот как? Тогда кто же я для тебя "совсем"? На лабораторных крыс распространяется твоя этика?       - Боже! Хизер, прости, я не то хотел сказать... Ты... В общем, это пока только теория. Согласно ей, homo sapiens не есть венец творения. Эволюция человека никогда не останавливалась. Природа постоянно импровизирует, создает все новые мутации «слепым» методом. Природа не определяет закономерностей. Наоборот, флуктуация определяет природу. Сотни тысяч лет назад кроманьонец, съеденный неандертальцами, являлся, в сущности, флуктуацией. Понимаешь, к чему я веду?       - Не очень. Твой пример с "кроманьонцем" неудачен. Потому что кроме "съеденного" существовали и "не съеденные". Если я - новая ветвь эволюции, тогда где мне подобные?  Почему я никого за всю жизнь так и не встретила?        - Ну, у тебя для этого вся жизнь впереди. Встретишь ещё...       Полегче, Кэти! Не надо ему знать всей правды. Ему проще поверить в то, что я мутантка, нежели "Агасфер в юбке"       - Нет, проф, я как раз таки ошибка природы, флуктуация, если угодно. Хотя бы, потому что современные "неандертальцы" по-прежнему норовят меня "съесть". И вообще, знаешь, я уже, кажется, говорила: меня не интересуют теории. Мне важно знать, что ты задумал и как это связано с твоей "бывшей", чью маску ты пытаешься на меня надеть?               Макласки считал свой служебный автомобиль самым безопасным местом для тайных разговоров. Прежде чем продолжить, он проверил салон на отсутствие записывающих устройств - магнитофонов. Что немудрено, ведь накануне большой войны Британию захлестнула волна шпиономании. Боялись не столько германских шпионов, сколько отечественной разведки. Агенты Ми-5 в глазах обывателя выглядели зловещими призраками, их невидимое присутствие ощущалось буквально на каждом шагу. Паранойя некоторых (за кем водились грешки, как правило) доводила тех до самоубийства. А наш профессор верил в магнитофоны размером со спичечный коробок.        Как и ожидалось, Макласки, почувствовав, что военные сели ему на хвост, начал потихоньку заметать следы. Бегство Хизер семь лет назад лишило Колина не только любовницы, но и сообщницы в его тёмных делишках. Она заведовала черной кассой, связывалась с посредниками, была вхожа в кабинеты чиновников от науки, но главное - умела отбирать подходящих кандидатов для экспериментов со стволовыми клетками. Профессор, конечно, не был столь наивен и неосторожен. У него имелся компромат на случай, если любовница решит продать их общие секретики подороже. Но после того, как НИИ перешёл под контроль военного ведомства стало ясно, что Макласки не выпустят с острова, либо посадят на "короткий поводок". А у него еще оставались незаконченные дела в Туманном Альбионе. Дела, к которым была причастна сообщница.       Моя задача состояла в том, чтобы заранее запутать следы, если все-таки на Хизер объявят охоту. Колин дал мне список адресов, куда я могла обратиться под надуманным предлогом и выяснить - опередила ли меня настоящая Хизер? Если нет, то потребовать доступ в кабинет и произвести выемку документов из личного сейфа на основании генеральной доверенности от профессора. После чего все бумаги уничтожить. В случае, если мисс Локридж меня опередит - бежать и затаиться где-нибудь на пару недель. Ни в одном городе я не должна оставаться больше чем на пару дней, но при этом оставлять следы подобно улитке. Чтобы в любом городе как можно больше людей могли назвать мои приметы, я должна посещать общественные места, раздавать свои визитки, останавливаться в гостиницах с обязательной регистрацией и передвигаться только поездом.        "Ты представляешь, сколько денег уйдет на все эти шпионские игры?" - спрашивала я, все еще силясь понять к чему такие сложности? Почему проф так уверен, что я буду следовать его плану? Только лишь по причине того, что у моей "новой личности" нет британского паспорта?       "А что мне мешает тебя просто "кинуть" и спрятаться в шотландских горах"?        Я не задала этот вопрос вслух, ибо в душе знала на него ответ. Надолго "забиться в нору" в моем случае означает неминуемый запуск "старения". План Макласки предлагал хорошую прививку от "болезни вечных". Профессор частично посвящен в мою тайну и это делает его ценным союзником в борьбе с современными бюрократическими реалиями, когда даже внутри страны перемещение становится все более проблематичным. Кто если не Колин достанет фальшивый паспорт, подделает медицинское заключение, чтобы меня взяли на работу медсестрой? Кроме того, мы так и не закончили исследования. Колин не оставлял надежды вернуться к работе, пусть в условиях неминуемо приближающейся войны. Возможно поэтому он собирался передать лабораторное оборудование на баланс военных, получить госфинансирование и продолжать ставить опыты. Втайне от военных? Невозможно! В общем, при любом раскладе это мне не сулило ничего хорошего. Но сама возможность обрести хотя бы временную свободу перевесила все мои тревожные догадки.              Спустя неделю после отплытия из Мэна в Туманный Альбион я прочла ту жуткую заметку из "Таймс" и поняла, что, если кто и кого "кинул", так это Колин Макласки. И всех. Поджог дома престарелых вместе с пациентами (Бедная Джейн это предвидела), исчезновение ключевого персонала НИИ и самого профессора, противоречили логике предшествующих событий и нашим планам. Невозможно поверить, чтобы проф был способен на подобное зло. Связь между его побегом и трагедией была слишком очевидна, чтобы заподозрить факт, что его крупно подставили. Кто? Нетрудно догадаться.                Восемь месяцев я колесила по Великобритании, не желая нигде подолгу останавливаться. Но не в угоду плану Макласки, а из страха за себя. Я была почти уверена, что проф исчез не по собственной воле, что его удерживают на секретной военной базе, где он вскоре продолжит свои опыты. Осталось лишь дождаться, когда поймают его любимую "лабораторную крысу", что в бегах.        Нужда заставила меня искать работу. Все деньги, несмотря на жёсткую экономию, были потрачены на постоянные переезды. Так в начале октября я очутилась в Ливерпуле. Из центра занятости меня направили на военный аэродром в медсанбат. На записи в трудовой книжке Хизер Локридж наниматель даже не взглянул, его интересовало наличие прививок и отметки о прохождении санминимума. Должность операционной медсестры мне все равно не светила. Меня устроили санитаркой с обязанностями прачки и уборщицы. Еще вменялось стерилизовать перевязочный материал в автоклаве и затаскивать готовые биксы в грузовик, который отвозил их на соседний аэродром. Начмед показал мне фронт работ и посоветовал быстрее восстановить паспорт, так как на военных объектах строгий учёт и частые проверки.        Первая неделя выдалась тяжёлой. Не в физическом, а в моральном смысле. Я не была единственной среди гражданских рабочих, однако военное начальство предпочитало гнобить именно нас. Рядовые солдаты из медроты жалели меня, дарили шоколадки, а я в благодарность таскала втихаря медицинский спирт из стерилизационной.              Один из солдат в воскресенье получил увольнительный и он пригласил меня в паб. Согласившись, я опасалась, что нас там встретит толпа пьяных ливерпульских матросов, но на удивление в пабе было тихо и почти безлюдно. Бармен сообщил, что у моряков и летчиков все отпуска буквально накануне выходных отменили и объявили общий сбор.       "Ну, наконец то!" - обрадовался мой спутник, - "Дадим Гитлеру по жопе! Отомстим за Лондон!".       "Правильно, сынок! А то все дергаем тигра за усы, вместо того чтобы вдарить как следует по наглой усатой морде!" - поддержал бармен.        Я пила свой лагер да помалкивала, недовольная тем, что вместо свидания вынуждена слушать разговоры двух мужиков о политике. В разговор обязательно встревал «третий», потом еще кто-нибудь, и все заканчивалось одинаково: битьем о пол пивных кружек и распеванием гимна "Боже! Храни короля!".       Сказала, что мне нужно в туалет, а сама тихонько смылась из паба. Остаток выходного оказался безнадежно испорчен, и чтобы избавиться от мрачных мыслей, забрела в ближайший кинотеатр и купила билеты на три сеанса подряд.              Ранним утром аэродром атаковали германские бомбардировщики. Звук сирен застал меня еще в автобусе по дороге на работу. До базы оставалось меньше полумили, и водитель ничего лучше не придумал, как прибавить газу. Небо облепили гудящие черные тени. Трассирующие очереди зениток разрезали предрассветную мглу и высвечивали брюхо бомбардировщика. Брюхо исторгало из себя сотни падающих бомб, напоминавших издалека рой визжащих мух.       Впереди внезапно рассвело. Адское зарево ослепило кабину водителя и тот инстинктивно надавил на тормоз.       "Сдавай назад!" - закричали пассажиры.       "Куда? Не видите, что ли, они дальше летят?»        "Чёрт, поворачивай на Мерси-сайд! У них клин вроде на северо-восток прёт", - советовал какой-то умник.       Без лишних слов становилось ясно, что аэродрома больше нет. Он тонул в огненном "рассвете". Бомбы рвались уже здесь, на улице, вырывая с корнем деревья и сдувая жестяные крыши с новостроек. На месте падения вздымались столбы огня и дыма.       "Вот ублюдки! Зажигательными по жилому кварталу бьют!".       "К черту все! Надо валить нахрен! Водила, выпусти меня!", – проорал кто-то над ухом. Я оцепенела от ужаса, вжавшись в сиденье и вцепившись пальцами в подлокотник.       Мощная взрывная волна резко крутанула автобус, и он стал заваливаться на бок. Я не выдержала и закричала, но мой крик заглушил пронзительный визг авиабомбы. Прямое попадание перерубило двухэтажный автобус пополам и его разнесло точно консервную банку. Вспыхнувшая горючая смесь, раскаленная до тысячи градусов, мгновенно высосала весь кислород в радиусе взрыва, уничтожая все, что дышало, кричало, молилось. Стирая в кровавую пыль, превращая в черный пепел, погребая под обуглившимися обломками все, что имело органическую структуру. За секунду вся моя "дурная" кровь выкипела, мясо выгорело до костей, а ударная волна смела мой скелет, расшвыряв его на сотни тлеющих угольков...                *****       Черно-белые зигзаги пола, которого почему-то не касаются мои ноги. Я проплываю по длинному узкому коридору, огороженному с обеих сторон сплошной стеной из темно-красных штор. Мерцающий холодный свет не имеет источника, он проистекает словно отовсюду. Я хочу заглянуть наверх и понимаю, что не могу этого сделать. В этом странном мире не существует таких понятий как «верх и низ». Откуда я это знаю? Почему это место выглядит таким знакомым? И звуки - едва слышные шорохи, скрипы, щелчки, тонущие в каком-то низкочастотном жужжании, похожем на отдаленный звук трансформаторной будки. Кажется, вспоминаю, что так переговариваются между собой здешние духи.       Впереди из-за штор выглядывает узколицый мужчина и приветствует меня недоброй ухмылкой. Я хочу поскорее проплыть мимо него, но тот провожает меня долгим взглядом из-под треснувших очков. Даже за темными стеклами хорошо видны его глаза – сплошные жуткие бельма.       «! нилоП, яинеджор нед яндогес янем у окьлот ен отч, ошорох каК» - Голос узколицего звучит так, словно сломанный патефон проигрывает пластинку задом наперед.       «День рождения?», - удивленно переспрашиваю, хотя не слышу своего голоса. Немудрено - ведь у меня нет рта, - «А разве я не умерла?».       Вместо ответа мужчина с белесыми глазами гадостно хихикает и скрывается за шторой. Я следую за ним.       Передо мной возникает комната (ложа) с тем же антуражем как в коридоре, но с наличием некоторого интерьера: малахитовый чайный столик, зеленый пузатый диван с стиле модерн, винтажные лампы и античная статуя из гипса. Эклектичный дизайн ложи дополняет более агрессивное мерцающее свечение, отчего возникает неприятное ощущение давления, будто комната стремится полностью поглотить мое бестелесное существо.       Внезапно комнату пронзает столб неонового света, подобно мощному софиту. В ослепляющей белизне на зеленом диване материализуется человеческая фигура. Затем свет гаснет, и я уже могу узреть посланника. Старуха, очень дряхлая, почти лысая, с редкими седыми длинными прядями, неопрятно свисающими со сморщенного лба. Она тяжело дышит, взгляд ее бельмастых глаз рыскает по мне. Кажется, она меня не видит физически, а только чувствует мое присутствие.       На старухе странного покроя комбинезон серебристо-белого цвета с нагрудными и наплечными цветными нашивками. Чья-то нелепая и злая шутка - облачить пожилую женщину в этот водолазный костюм для глубоких погружений. Но четыре буквы, обрамляющие синий овал, пронзенный красной стрелой, заставляют меня содрогнуться от неожиданно пришедших воспоминаний.       «N.A.S.A! Это ты? Какого черта здесь происходит? Что это за место такое?» - Приближаюсь, хочу рассмотреть лицо предшественницы, и вдруг с ужасом узнаю свою бабушку Сесилию, умершую восемь веков назад, не дожившую год до столетнего юбилея. Электрическое жужжание нарастает, и я начинаю прислушиваться к еле различимым щелчкам и поскрипываниям, что извлекала Наса-бабушка через странный на вид прибор, который я точно где-то видела и даже знаю его название. Дешифратор. Да! Как и много лет назад Наса общается со мной из иного измерения, где размыты такие понятия как жизнь и смерть…       «Как прошлое и будущее» — Это уже не мои мысли, а ее раскодированный сигнал, - «Ты видишь Сон спящего Белого Великана. Смерть не конец. Смерть лишь захлопнутая книга, которую наскучило читать. Я здесь для того, чтобы помочь тебе отыскать закладку».       «Ты вытащишь меня отсюда?»       «Да, но учти, снова взявший твою книгу не станет перечитывать прочитанное до закладки».       «Наса! Не понимаю твоих загадок! «Сон Белого Великана» – это медитация? Не может быть. Я не успела. Я вообще разучилась медитировать. И, кстати, можешь объяснить, почему я вижу здесь свою бабушку? Она…»       «Времени мало. Духи нижнего мира обеспокоены. Уходи».              Неведомая сила заставила меня взглянуть на стену из штор позади дивана, на котором полулежала Наса в образе бабы Сэсил. Алая стена зашевелилась. Извивающиеся складки штор создавали впечатление языков пламени разгорающегося костра. Вся моя бестелесная сущность запротестовала от мысли приблизиться к стене колышущегося «огня» хотя бы на шаг, однако свободной воли в «нижнем мире» не существовало. В моем сознании как-то сами собой сложились строки заклинания для осуществления «перехода»:              Сквозь мрак грядущего? Былого?                         Маг слышит глас иной,                                     Меж двух миров заклятья слово:                                                 «Огонь, иди...                                                         за мной!» - скомандовал пожарный. Служебно-поисковый бигль в радостном предвкушении добычи припустил вперед хозяина, нарезая круги и громко, призывно лая. К полудню неугомонный Барри нашел еще с десяток тел гражданских. Живых (если те вообще умудрились выжить в этом аду) искали под завалами на другой стороне улицы, а здесь местность представляла из себя сплошную воронку. Утренний ливень превратил вспаханную взрывом землю в вязкую кашу из глины, сажи и человеческого праха. В кашу вмерзли обломки подземных труб и прочий металлический хлам, острые кромки которого, предупреждали спасателей о столбняке и гангрене. Пожарник нахмурился. Барри залез по пузо в это адское болото и зашелся в лае.        "Здесь нечего ловить, дружище, зря стараешься", - покачал головой хозяин. Трупы – те, что можно опознать, в эпицентре взрыва такой мощности, сущая фантазия.        "Что?", - Ему показалось, что он слышит чей-то слабый стон откуда-то из… Чёрт! Не может быть!              Выжившую пожарник вытаскивал на пару со знакомым констеблем из добровольной дружины. Больше никого не стали звать. За выживших полагалась премия. Спасатели старались не думать каким образом несчастная оказалась в воронке, в черно-бурой вязкой луже глубиной по щиколотку. Как она – голая, дрожащая от холода, вымазанная с головы до пят глиной, копотью, сплошь покрытая обугленными струпьями с кровавыми прожилками - могла вообще дышать?        "Чуешь озон?", - потянул носом воздух констебль. Запах был сильней чем после грозы, и он исходил от спасённой.        "Да, странно", - пожарник не стал говорить напарнику, что сталкивался с подобным явлением, когда находил обгоревшие трупы бомжей в трансформаторных будках.        Женщина тихонько скулила, ее тело свело судорогой. А Барри все не умолкал и лаял на свою "добычу". Она ему явно не нравилась. Людям, впрочем, тоже. Констебль снял с себя дождевик, завернул в него женщину, стёр грязь с ее лица и обнаружил абсолютно отсутствующий взор серо-голубых глаз. Лицо выглядело достаточно юным, чтобы обращаться к выжившей с приставкой "мисс". Констебль проводил взглядом напарника, посланного за санитарами и «премиальной косточкой» для Барри, сунул в рот свисток и изо всех сил дунул в него.       ***       - Мисс! Вы меня слышите? - Парамедики склонились над девушкой и фонариком просвечивали ее зрачки. Та мычала что-то нечленораздельное и не могла сфокусироваться на одном предмете. На первый взгляд чудом выжившая барышня показалась частично слепой и парализованной. Но с выводами никто не спешил.       - Можете назвать свое имя? - старший бригады похлопал девушку по щеке. Та наморщила лицо словно младенец, приготовившийся заплакать, - Скажите свое имя! - настаивал медик, без лишних сантиментов дергая девицу за нос, хлопая в ладоши над ее ухом.        - Ду... Катррыин… ду!        - Француженка? - предположил кто-то из бригады.       — Это шок. Ничего мы не добьёмся. Наше дело маленькое – отвезем в больницу. Бери носилки! - скомандовал главный.        ***       В госпитале девушку отмыли от грязи и сажи, осмотрели, взяли полпинты крови на анализ, но не обнаружили никаких внешних и внутренних повреждений. Она озадачила больше психиатров, неврологов, в какой-то мере даже педиатров, поскольку характер ее двигательной активности позволял предположить, что девушка разучилась ходить. В психологическом смысле она была ребенком около двух лет.        Не имея возможности для лечения и реабилитации таких пациентов, ее перевели в специализированную клинику для душевнобольных. После массированных налетов люфтваффе клинику вместе с персоналом и пациентами успели эвакуировать в южную часть Шотландии - Лоулендс. За четыре года наблюдения, удалось установить только имя пациентки. Кэтрин Доу. Родных и знакомых в Британии отыскать не удалось, любые данные о ней в различных ведомствах также отсутствовали.        Подобно ребенку мисс Доу пришлось научиться заново ходить и разговаривать. Иногда с ее речью случались странности: она могла внезапно перейти на другой диалект. Специально приглашенный лингвист с удивлением обнаруживал то грубое старо-эссекское произношение, то "язык Шекспира". Временами Кэтрин разговаривала на совсем уж непонятном языке, издалека напоминающий французский. Она вплетала в свою речь испанские, итальянские, немецкие, французские слова, американские жаргонизмы и Бог знает чего еще. Сотрудники в шутку прозвали пациентку "Nowhere girl", тогда как справедливости ради стоило бы ее именовать «Everywhere girl»               Положительная динамика в лечении Кэтрин Доу наметилась на третьем году пребывания ее в клинике. Чистый шотладский воздух, бассейн и гимнастические упражнения, несомненно, пошли девице на пользу. Однако ничего из своей прошлой жизни она так и не вспомнила. Когнитивные способности ее значительно улучшились, умственное развитие мисс Доу стали соответствовать интеллекту тинейджера. Но все же врачи столкнулись с определенными трудностями в ходе наблюдения. У пациентки по непонятной причине невозможно определить группу крови, приводили в замешательство и необычные коагуляционные свойства крови. Сии обстоятельства никак не влияли на общее состояние пациентки, как и тот факт, что у девушки отсутствовали месячные. А поскольку клиника не специализировалась на гинекологических дисфункциях, нет необходимого оборудования для исследований, следовательно, бесплодие психиатрической пациентки не являлось приоритетным наблюдением.       Большее беспокойство за Кэтрин вызывает у палатной медсестры. Мисс Доу проявляет необычайный интерес к источникам электропитания: розеткам, выключателям и т.п. Неоднократно персонал заставал ее в странном оцепенении, когда она завороженно смотрела на щитовую комнату в конце коридора. Щитовая всегда заперта и доступ в нее только для электротехнического персонала, однако это не помешало девушке среди ночи попытаться проникнуть туда. Лечащий врач прописал ей дополнительный курс антидепрессантов, так как обозначились суицидальные тенденции.              На четвертый год состояние пациентки в целом стабилизировалось, хотя амнезия начала беспокоить уже ее саму. Попыток «играть с электричеством» мисс Доу не прекращала, несмотря на все меры предосторожности со стороны персонала. На вопрос доктора зачем она это делает, отвечала, что только так сможет вспомнить все. Стоял вопрос о переводе Кэтрин в палату интенсивной терапии, но после разговора с лечащим врачом девушка на время затихла и не совершала попыток убить себя током.       Консилиум оставил решение о медикаментозной коррекции поведения и дальнейшем наблюдении. Режим был ослаблен, и это оказалось ошибкой. Пациентку застукали в мужском туалете, когда та держала под струей воды украденный из комнаты отдыха радиоприемник. Очевидец произошедшего утверждал, что у шнура приемника Кэтрин оторвала вилку, оголила провода, соединила их вместе и засунула в розетку для электробритвы. Ее спасло то, что она не знала, что такое двухфазное электричество и защитное заземление. Соединенный конец провода был воткнут в нулевую фазу, а сама мисс Доу стояла на резиновом коврике.       «Что ж, сама напросилась!», - заключил лечащий врач и перевел суицидницу на «интенсивку». За неделю были назначены три сеанса шоковой терапии и курс хлорпромазина. Наблюдения обнаружили устойчивую положительную динамику в коррекции поведения, но психологические тесты и энцефалограмма выдали парадоксальные результаты. Объявленный по этому поводу консилиум не состоялся в виду внезапной скоропостижной кончины главного врача клиники. Пока персонал готовился к похоронам, Кэтрин ухитрилась сбежать из клиники.       Выяснилось, что с самого первого сеанса ЭСТ пациентка симулировала многие пост-терапевтические симптомы. Лекарства, что она принимала под личным контролем палатной медсестры, не возымели должного эффекта. Все это, конечно, за гранью фантастики, но факт остается фактом. После побега было проведено служебное расследование, несколько «стрелочников» из младшего персонала лишилось работы, однако репутация клиники могла пострадать.       Разумеется, никто из администрации не взял на себя ответственность за инцидент, и было принято коллективное решение поиск сбежавшей пациентки не начинать, а все медицинские карты и другие свидетельства, указывающие на четырехгодичное пребывание Кэтрин Доу в клинике, уничтожить.