Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      Удивительно, насколько знакомыми оказались здешние места. Я брела вдоль просёлочной дороги в сторону утеса. Там должен был вырасти дуб, что я посадила шесть или семь веков назад. С тех пор, кроме исчезнувшего леса, в этой части бывшего королевства Нортумбрия, будто ничего не поменялось. В паре миль от главного шоссе время словно обернулось вспять. Воздух всё такой же чистый, что можно по запаху отличать полевые цветы. Даже самолётов в небе не слышно, лишь стрекот кузнечиков в шуршащей от ветра ниве, да щебетание птиц.       Я посмотрела на дорогу: две едва заметные колеи и разбросанные пучки соломы. След телеги указывал на правильный выбор маршрута.        Дуб был местом сакральным: так я отмечала сотые дни своего рождения. Этот - второй по счету, и, вроде, один из немногих, кто дожил до моих лет. Я прислонилась лицом к коре, прислушиваясь к биению собственного сердца. Пыталась уловить в общем шуме звуки, исходящие из самой сердцевины дерева. В детстве я верила, что дубы умеют разговаривать, но, чтобы научиться понимать, о чем они говорят, нужно прожить столько же.        Но сейчас я ничего не чувствовала. Дым прошлого не застил мне глаза, никаких тайн не открыл могучий ствол, а скрип ветвей и шепот листьев ни от чего не предостерегали. Постояв еще немного в тени старого молчаливого друга, я двинулась дальше.               Середина июля в Шотландии - удачное время для побега. Можно прятаться в высокой траве, ночевать в стогах стена, воровать овощи с грядок, а одежду - с бельевых веревок. Но по порядку...       Память ко мне вернулась после первого же сеанса электрошока. Все, что происходило между сеансами, напоминало ускоренную перемотку чёрно-белых мультфильмов. Да, такое со мной уже случалось: на званом ужине у лорда Фэрфакса в 1775-ом году. Тогда первые вспышки воспоминаний заставили меня убежать из дома покровителей и прибегнуть к особому ритуалу, дабы полностью перегрузить свое сознание. Тогда я действовала по наитию, прибегая к сомнительным духовным практикам. Но в наши дни электричество привело меня в чувство гораздо быстрее и эффективнее. Возможно, электростимуляция коры головного мозга каким-то образом катализирует регенерационные процессы в миелиновых волокнах? Бог (или Фарадей) его знает. Я в этом не разбиралась. Но факт - за неделю шоковой терапии я полностью вернула себе память. Лекарства, что шли довеском к ЭСТ, на меня не действовали. Приходилось симулировать, чтобы скрывать истинное положение вещей, и в спокойной обстановке обдумывать побег.                Однажды во время прогулки я заметила тентованный грузовик во дворе, куда санитары загружали списанные матрацы для лежачих больных. Застарелая вонь человеческих испражнений распространялась в воздухе. Санитары, матерясь и брезгливо морщась, спешно и абы как, забрасывали матрацы в грузовик и тотчас отбегали назад. Это позволило мне подойти поближе и, улучив момент, быстро заскочить в кузов и спрятаться под толщей вонючих матрацев.        Расчет оказался верным. Меня никто не заметил. Я лежала ничком, добровольно зарывшись в этом смраде и радовалась свободе. Уповая на то, что, добравшись до свалки, грузовик снизит скорость, и я смогу незаметно выпрыгнуть, выползла из-под зловонной кучи и прильнула к заднему борту. Отодвинула тент и жадно втянула свежий воздух. Грузовик дребезжал по вымощенной дороге, проезжая мимо какой-то деревни. Черт! Похоже планы изменились. И мне пришлось залечь обратно под матрацы.        Водитель развернулся и, сдавая назад, посигналил. Послышался скрип открываемых ворот. Кто-то затараторил на типичном лоулендском скотсе, хотя я ни слова не разобрала. Затем заговорил водитель, но уже на повышенных тонах. Я вслушалась и поняла из контекста, что мужчины спорят кто из них должен заниматься разгрузкой. Вот оно что! Списанное барахло персонал клиники продавал ушлым деревенщинам. А мне что делать прикажете? В пропахшей дерьмом и ссаками больничной пижаме разгуливать по поселку? Но другого пути не было.       Дождавшись, пока спорщики отойдут от кузова, выглянула из-за тента, и, убедившись, что я вне поле зрения, вывалилась за борт, отбежала в сторону ближайших кустов и замерла.                До сумерек не рискнула высунуться. Залегла плашмя, потихоньку избавляясь от пижамы, оставшись в одних трусах, чтобы местные собаки, не дай бог, не учуяли. Вечерняя прохлада и комары гнали меня из укрытия. Короткими перебежками, согнувшись пополам, я пробиралась между домами. Едва заслышав собачий лай, сразу же давала дёру. Высоких заборов в поселке, к счастью, не строили. Только жердяные изгороди разграничивали дома и огороды. Я пряталась в нескошенной траве, отогревалась в огурцовых теплицах, в стогах сена, пока не заметила развешенное сушиться бабское шмотьё. Стыдливо оглядываясь по сторонам, стащила с веревки шерстяную кофту, клетчатую юбку, лифчик, детское одеяло и еще какую-то тряпку, отдаленно смахивающую на головной платок.       "Бедные люди!", - каясь за содеянное, рассуждала я, - "Теперь обвинят соседских детей в краже. Им наверное и в голову не придет, что по их огородам шляется сассинак, сбежавшая из дурдома".        Вещи были мне мстительно велики и все еще сырые. Придется терпеть: на теле одежда сохнет быстрей.        До захода солнца я покинула деревушку Уорлонхэд. Пройдя через ячменное поле, вышла на обочину дороги, освещенную полной луной, и заприметила столб с указателем. Ближайший населенный пункт Абингдон находился всего в шести милях отсюда, то есть в двух часах ходьбы. Достаточно времени, чтобы обдумать дальнейший план действий. Но пока я брела вдоль обочины в ночной тиши и мгле, я не могла думать ни о чем другом, кроме того, как поскорей добраться до цивилизации. Ни одна машина не встретилась по пути, а мои больничные чешки, в коих я сбежала, не удосужившись раздобыть обувку потеплей и попрочней, изрядно поистрепались.       В Абингдон доковыляла уже босиком и готова была взвыть от отчаяния. О том, чтобы проситься на ночлег и речи не было. В таком нелепом виде и босую меня точно примут за сбежавшую пациентку психушки. Если на меня донесут местные, полиция поймает меня в два счета. А клиника не прощает беглецов: белая палата навеки станет моей тюрьмой. И пусть ЭСТ и торазин не причинят мне вреда, но, оставаясь надолго запертой в тесном пространстве, перед неминуемым "старением вечных" я окажусь бессильна.               Я очутилась на странной развилке. Одна дорога вела в Глазго - 40 миль на северо-запад, другая - в Эдинбург, на такое же расстояние, на северо-восток. Оба – портовые города, что в общем-то обнадеживало. В них проще затеряться. Вопрос лишь - надолго ли? Достаточно одного придирчивого взгляда шотландского "бобби" - и все, пиши пропало. А мне нельзя ни в тюрьму, ни в психушку. Любое место, где ограничивается моя свобода, становится ловушкой. Да что там говорить, весь Туманный Альбион теперь ловушка!       Четыре года назад военные заставили профессора Макласки работать на них. Из-за того, что Колин долго упирался, они устроили поджог дома престарелых и подкинули нужные улики. В довесок военные заказали статью в «Таймс», где почти прямо указывали на причастность профессора к трагедии. Страх и шантаж возымели действие. Макласки сдался. Но перед этим попытался уничтожить плоды своего многолетнего труда и спрятать «важную подопытную свинку» с помощью пластической хирургии. Однако "новоявленная Хизер Локридж" официально пропала без вести после немецкого авианалета в Ливерпуле 9 октября 1940-ого. В тот злополучный день "родилась заново" Кэтрин Доу. Будучи беспомощной, еще не обретшей себя, только по счастливой случайности не угодила в лапы военных, у которых, безусловно, имелись на неё ориентировки.        По итогу, зная, что я из себя представляю, Макласки с помощью своих «новых боссов», не оставит попыток поймать меня и доставить на секретную базу, чтобы продолжить исследования, пусть даже «с дулом у виска».       Я все отчётливей начала осознавать, что Великобританию придется покинуть, и, возможно, навсегда.              *****       Наблюдая с безопасного расстояния за проезжающими машинами, я обнаружила, что в сторону Глазго и обратно в основном направляются гражданские авто. А по ответвлению шоссе, ведущего в столицу, на средней скорости передвигались военные грузовики. Выбор был очевиден. Рискованно просить гражданских меня подвезти. А вот вояки точно не станут задавать ненужные вопросы и связываться с полицией. Эту породу я давно изучила и знала, как себя вести.        Пять водителей проигнорировали мой поднятый вверх большой палец, однако шестой резко затормозил, свернул на обочину и ослепил меня дальним светом.       - Ionadail? - выкрикнули из кабины. Я подошла ближе. На борту кузова было написано "Королевский шотландский полк". Вот чёрт! Угораздило же непременно нарваться на горцев, "адских леди"!       -Sgiort àlainn! An do leig do mhàthair leat seo a chaitheamh?       - Привет, ребят! Не подбросите до столицы? В долгу не останусь, - И подмигнула широколицему усатому водиле.       - Сассинак?! - радостно воскликнул тот. Его сосед тотчас высунул свое любопытное лицо. В свете полнолуния мне оно показалось каким-то ребячьим. Первый выглядел солидно, летами где-то около сорока. Второму - на вид не дашь больше шестнадцати. Я кивнула, переминаясь босыми ногами и ежась от ночного холода, от которого не спасало даже краденное одеяльце.       - Ты проспорил, рядовой Мур! - усатый рассмеялся и стукнул соседа легонько по затылку. Затем, с самодовольной ухмылкой снова обратился ко мне, - В столицу, говоришь? Ну, залезай…              Я протиснулась и села на ящик, разделявший оба сидения. Этот ящик всегда теплый из-за нагревания карданного вала. С удовольствием подобрала под себя замерзшие лодыжки и стала изучать обстановку. Хоть в кабине и было темно, но я невольно уронила взгляд на оголённые острые коленки, гетры и...       - Что, не видела никогда мужиков в юбках? Хочешь убедиться "собственноручно"? - заметил молодой горец и одарил меня полупрезрительной усмешкой. Раз эти двое приняли меня за придорожную потаскушку – значит пока что все идет по плану.       Я положила ладонь на бедро Мура и пальцами аккуратно отодвинула край килта. Рядовой вздрогнул и удивлённо покосился на меня. Я взяла его левую руку и положила на свое бедро. Меня смешила и одновременно заводила эта ситуация: мы вели себя точно малолетние лесбиянки в кино на последних рядах.        - Смотрю, ты лёгкая на подъем. Да, сассинак? - зыркнул на нас в лобовое зеркало старший по званию «усач»       - Ну, можно в "города" поиграть. Еще я анекдотов много знаю, - поёрничала, насмешливо улыбаясь.       - Не, нахуй! Давай сразу к делу, - возмущенно выдохнул рядовой Мур, удерживая правой рукой мою ладонь под килтом.        - Ладно, лучше на дорогу буду смотреть. Все равно все "сладенькое" мне достанется, - водила, так и не пожелавший представиться, метнул взгляд на лист путевого графика и переключил скорость.               Всегда считала, что горцы не носят нижнего белья, но сие оказалось байкой. Грубая ткань трусов плотно прилегала к характерным выпуклостям. Я запустила руку и нащупала горячий член. Мур томно охнул, и вот уже его ладонь оказалась у меня в трусах. Забытые ощущения заставили меня развести бедра и выгнуться навстречу шаловливым пальцам. Парень, несмотря на возраст, имел неплохой опыт по этой части и умел угадывать желания партнёрши. Между тем я наклонилась к нему и шепнула на ухо, чтобы он снял свои чёртовы трусы и показал мне наконец-то, с чем мне придется "иметь дело".       Мур кивнул, и дрожа от нетерпения, засуетился на месте, левой рукой придерживая килт и приспуская трусы. Его правая рука, зажатая между моих бёдер, поглаживала промежность вдоль намокающих створок малых губ, нарочно не задевая клитор, как бы дразня. Не оставаясь в долгу, я тоже не торопилась взять в рот, хоть и восставшую, но пока что не распаленную плоть. Мне захотелось сначала прислушаться к собственным ощущениям и насладиться чуткими пальцами Мура. Кроме, пожалуй, мизинца были задействованы все. Они работали слаженно, четко, не сбиваясь с ритма, как на конвейере. Левой рукой я оттягивала плоть на лобке, давая свободный доступ клитору, а пальцами разводила пошире малые губы, чтобы средний и указательный пальцы Мура почувствовать у себя внутри. Но парень явно не торопился исполнять все мои желания, покуда я не "воздам сторицей".       Что ж, лаская член большим и указательным пальцами снизу вверх, от корня, скользя по стволу, мстительно огибая уздечку, закручивающим движением собирая влагу на головке, и размазывая ее по всей длине ствола, я прислушивалась к прерывистому сопению. Мур нарочно сдерживал стон. Он достаточно распалился, чтобы схватить меня за уши и нанизать на свой член мою голову по самые яйца. Такое мне никогда не нравилось. В минете я предпочитала одностороннюю инициативу. Поэтому, предугадав желание рядового, шепнула ему на ухо: "Закрой глаза и расслабься".                Исподволь наблюдала за старшим. Усатый томился в похотливом ожидании своей очереди, косясь в боковое зеркало на развлекающуюся парочку. С моей стороны это не выглядело жалостью. Скорее - мерой предосторожности. Шоферу следует смотреть на дорогу, а не отвлекаться на всякое непотребство. Я сказала ему, чтобы он свернул куда-нибудь в тихое укромное место, заглушил мотор и присоединился к «общему веселью».        - Если начпрод узнает, что мы выбились из графика..., - проворчал Мур, но старший товарищ его успокоил:       - Ничего, нагоним. У нас десять минут на все про все. Справимся, сассинак?       - Так точно, сэр! - облизнув губы, пошло ему улыбнулась.               Когда погасли фары, в кабину грузовика ворвался лунный свет. Все вокруг обволокло мистическим серовато-голубым свечением. В нас троих словно бес вселился. Не припомню, когда в последний раз с таким упоением я отдавалась сразу двоим мужчинам.        На сей раз они со мной уже не церемонились и отринули любовные прелюдии. Я лежала между ними поперек, животом вниз. Голова моя ходила вверх-вниз, ритмично насасывая хуй рядового Мура. А сзади пристраивался водила, стаскивая с меня юбку с трусами, оглаживая мой оттопыренный зад. Я уже достаточно намокла, чтобы принять в себя его член, поэтому нетерпеливо подмахивала, не имея возможности сказать об этом прямо. Я могла лишь мычать и громко сопеть, пока мой рот исходил слюной. Я заглатывала член Мура на всю глубину, на которую была способна. Рядовой томно вздыхал и просил, чтобы я ускорилась. В то время как усатый горец вошел в меня и как-то сразу быстро нарастил темп и амплитуду движений. Каждый резкий и глубокий толчок вырывал из меня вскрик удовольствия. Я обожала жёсткий трах и млела от острого распирающего ощущения внутри. Дыхание сбилось, мне требовался глоток воздуха. Я прервала минет, чтобы сделать вдох и больше не сдерживать переполняющих меня эмоций.                "Меняемся?", - рядовой умоляюще смотрел на старшего.        "Валяй", - член с хлюпом вышел из меня. Дверь кабины несколько раз открылась и закрылась, горцы поменялись местами. Темп Мура контрастировал с темпом «первопроходца». Молодой, похоже, боялся слишком быстро кончить. Его член недостаточно сильно разжигал внутри меня «новый пожар». Моя рыхлая и обильно сочащаяся киска жаждала более острых ощущений. Перед тем как взять в рот у старшего, я попросила Мура подрочить мне свободной рукой.        Приближение оргазма сподвигло мою "натруженную" глотку на новые "рекорды". Столь упоенно и самоотверженно сосать хуй я могла лишь находясь на самом пике возбуждения.        "Ну, девка, даёт! Настоящее торнадо!", - Водила подбадривал меня встречными движениями бедер. В какой-то момент я упустила инициативу, и тот уже вовсю ебал меня в рот. Впрочем, я уже не возражала.       Молодой сзади хрипло застонал и совершив пару резких толчков, залил мое нутро своим горячим семенем. Вид моей голой задницы и стекающей по бедрам спермы уже не привлекал Мура, и он вылез из машины, предлагая напарнику занять «вакантное» место. Я умоляюще замычала, истратив весь свой воздух на жёсткий горловой минет. СтаршОй угадал мои мысли и великодушно вынул блестящий от слюны длинный и толстый хуище.              Согласно субординации, в одну и ту же дырку младший по званию не имел право кончить раньше старшего. Таково в принципе негласное мужское правило, распространяемое на все сферы жизни. Моя «запасная» дырка нервно сжалась в предчувствии неминуемого посягательства. Я схватилась обеими руками за «спасительный» член и принялась профессионально его надрачивать, судорожно вспоминая «школу Фанг И» при гареме Шахзаде Селима Второго. Пальцы левой руки перебирали мошонку, легонько скребя ногтем по шовчику. Старший изумленно наблюдал за замысловатыми движениями моей правой руки, не в силах постичь тайну переживаемых им томительно-сладостных ощущений. Наконец, беззастенчиво громко простонав, он исторг обильное семя мне на лицо, до боли стиснув мои плечи.              - Ceud naomh!- облегчённо выдохнул усатый горец, разглаживая килты. Младший курил, сидя на подножке. Я вытерла лицо от спермы, немного привела себя в порядок, села рядом и попросила оставить мне «хабарик». Роль деревенской шлюхи следовало отыграть до конца.       - После такой ебли и помирать не страшно. Да, малОй?       - Так точно, командир, - лениво отвечал Мур, передавая мне наполовину выкуренную сигарету.       - Вас на войну, что ли, отправляют? – спрашивала не из праздного любопытства. До недавнего времени я хотела перебраться в Швейцарию, наверно единственную страну в Европе, которую еще не раздавил сапог Гитлера. Однако месяц назад радио в клинике затрещало об открытии Второго фронта и про успешную высадку янки в Нормандии. Ла-Манш теперь закрыт для туристов.       - В Бельгию, - хмуро констатировал «командир», заводя мотор и нервно поглядывая на часы и в путевой лист. Затем окликнул нас, - Девчонки! Кончай перекур! Мы опаздываем!              До восхода мы уже колесили по улицам Эдинбурга. Мур заскочил в магазин и купил мне летние босоножки и капроновые чулки. Потом парни высадили меня неподалеку от военной базы, снабдив сухпайком и небольшой суммой денег, чтобы я смогла временно перекантоваться в мотеле, покуда не устроюсь в порту на работу «по специальности». Я не хотела разочаровывать славных ребят, особенно перед их отправкой на фронт, но все же на всякий случай поинтересовалась, есть ли другие, более пристойные вакансии?       - Можешь попробовать устроиться на торговое судно стюардессой. Туда теперь всех берут, - посоветовал старший, - Желающих подохнуть в море, видишь ли, не так много.       Разумный совет. В такое безумное время выход в море что для военных что для гражданских означает билет в один конец.       - Не поцелуешь меня на прощанье? – ехидно вопросила смущенного рядового Мура. Он явно что-то хотел сказать или сделать приятное, но неуверенно косился на командира. Еще один негласный мужской закон – шлюх в губы не целуют.              *****       Подписывая трехмесячный трудовой контракт с американским филиалом "Норд-Си-транс-лоджистикс", я сомневалась, что выдержу хотя бы месяц. Я ненавидела море и корабли. Они вызывали у меня стойкие негативные ассоциации, связанные с чередой потерь и расставаний в прошлом. А еще я испытывала мучительный страх - страх НЕ погибнуть во время кораблекрушения. Такое могло случиться - стажёров честно предупреждали. Поставляемые в Британию по ленд-лизу суда "Либерти" (на одном из таких мне предстояло работать) собирались на американских верфях спешно и в большом количестве. Можно только догадываться о качестве этих плавающих "консервных банок". Их штамповали подобно снарядам и патронам. В военном смысле суда относились к расходному материалу. Выходит, команда и обслуживающий персонал - тоже? Нас учили, что самое ценное на корабле это груз. Что доставка оного в целости и сохранности наиважнейшая задача во имя цели - победы. «Грузом» назывались также пассажиры: пополнение, раненые и комиссованные, отпускники, пленные, иностранные военные спецы и инструктора. Сотни мужиков цвета хаки! Всех нужно кормить, обстирывать, менять бинты и выносить утки, разнимать дерущихся, читать газеты слепым, выслушивать жалобы и непристойные предложения.       Теперь понятно почему в стюардессы записывались проститутки, бродяжки и безработные бывшие зечки. Я догадывалась - в рейсе меня ожидает ад, если только судно "Либерти" само не развалится на ходу. Ну и, конечно, не надо сбрасывать со счетов "морских хищников" Кригсмарине и "ястребов" Люфтваффе.               Хотя, справедливости ради, стоило быть благодарной фирме за то, что взяла меня на работу без паспорта, медкнижки, рекомендаций от прошлого работодателя и справки об отсутствии судимости. Британцы в отличие от янки не столь либеральны в кадровых вопросах. Зарплату я получала в конце смены за минусом налога, страхового и профсоюзного взносов. Если из рейса ты возвращался живой и без штрафных "палочек" в личной карточке, можно было хорошо посидеть в ресторане или закупиться в бутике. По крайней мере на это рассчитывали мои новые коллеги. Их оптимистичная картина мира граничила с религиозным фатализмом.               - Сколько времени продержались в холодной воде пассажиры "Титаника"? - во время перекура поинтересовалась у напарника по смене. Тот заглянул за борт и обеспокоенно покосился на меня.       - Лучше не думать об этом, Кэт. Наше корыто не везёт ничего такого, на что позарились бы фрицы. Запас угля и запчасти для такого же корыта, что застрял к северо-востоку...       - Нам поэтому не положен конвой эсминца? Мы, типа, не военная цель?       Я подозревала, что опытный стюард если и знает ответ, то не скажет. Я ведь тоже, вместе с контрактом, подписывала ворох дополнительных бумажек "о неразглашении". Мне неизвестны ни маршрут следования, ни названия стоянок. Корабль покидать запрещалось, а когда открывали верхние грузовые шлюзы, всех гражданских стюардов запирали в их каютах и задраивали люки. О том, чтобы добраться «зайцем» до Америки я уже и не мечтала.        - Да не станут фрицы тратить на нас торпеду, - упрямо твердил напарник, - Сейчас не 42-ой год, когда их подлодки хозяйничали в Северном море. Перевес теперь на нашей стороне, Кэт. Корабли "Либерти" наклепать дешевле и быстрее, чем субмарины. К тому же, мы "транзитники", далеко не ходим. Наше судно всего лишь "оборотная тара". Так что расслабься и наслаждайся работой на свежем воздухе.        Что-то слабо во все это верилось. Но расспрашивать остальных я бы поостереглась: сменщики стучали друг на друга начальству, придирались к журналу во время пересменки, и вообще норовили всячески подгадить. А я и так была "на карандаше" у дежурного диспетчера.               Докурив, мы вернулись к обязанностям. Близилось время ужина, а значит надо подготовить разносную тележку и топать на камбуз. Слава Богу, матросский кубрик обслуживать мне не доверяли. Стюардессы - те, что понаглее и "слабее на передок" - хвастались в душевой количеством и качеством свиданий, угощали трофейными конфетами, сигарами и коньяком. У каждой стюардессы в чулке имелась потаенная фляжка с крепким алкоголем. Свою я берегла на крайний случай, хотя и молилась, чтобы тот не настал.       Я обслуживала "элитные" каюты, куда размещали докеров и крановщиков (из числа гражданских специалистов), а также зенитчиков и прочих военспецов. Данные пассажиры не доставляли особых хлопот. Ко мне относились с брезгливым равнодушием: никогда прямо не высказывали неудовольствия сервисом, но требовали личную карточку, куда молча проставляли штрафную "палку". Я не обижалась. Не пристают - и то хорошо.        Закончив смену, я сдала униформу в прачечную, приняла душ, поужинала, и перед тем, как лечь спать, зашла к диспетчеру за нарядом на завтра.              С утра до полудня верхняя палуба грохотала, лязгала, скрипела и орала "вира-майна". Меня с соседкой заперли в каюте, задраили люк и позволили отоспаться всласть. Я хлебнула из фляги коньяка, взяла книжку и попыталась уснуть за чтением. Соседка с ночной смены беспокойно ворочалась на верхней полке.        «Они там охренели совсем?», - первая мысль, что пришла спросонья. Решила, что наверху со «стрелы» сорвался десятитонный баг с углём. Но удар и последующий за ним треск говорили о худшем. Зловещую догадку подтвердила сирена общей боевой тревоги.        «Полундра!», - донеслось на кубрике. Мы с соседкой принялись стучать кулаками в клинкет и кричать, чтобы нас выпустили. Хвала Небесам – с той стороны скрипнул штурвал гермозатвора. В панике я первой протиснулась в узкий проем и тут же упала. Кубрик резко накренило, раздался оглушительный треск, и я увидела, как вода прибывает на палубу. Сверху вообще творился ад кромешный. Верхняя палуба провалилась, высыпая горящий уголь на головы и спины тех несчастных, кои пытались спастись. Но спасения не было нигде. Пожар охватил всю надводную часть корабля. Взрывалась котельная над трюмом, разрывая судно напополам. Кормовая часть начала быстро тонуть. Я бросилась в сторону пылающего разрыва. Шестое чувство подсказывало, что если я не успею перепрыгнуть через огненное кольцо и сигануть в море, то обломок судна утянет меня с собой на дно.        Горящим факелом я нырнула в воду. Свежие ожоги «ошпарило» холодом и солью, но я приказала себе забыть о временной боли, а думать лишь о том, как спастись. Сначала - грести как можно дальше от полыхающих угля и мазута. В клинике я посещала бассейн, где училась плавать кролем. Будто предвидела, что сей навык может пригодиться.        Едкий дым стелился над водой. Дышать стало невозможно: горячая угольная пыль забивалась в ноздри, выедала глаза. Я переворачивалась на спину, чтоб отдышаться, но на язык оседала сажа.       Не помню, как долго я пребывала в шоковом состоянии, но все мои органы чувств словно перестали адекватно воспринимать творящийся ужас вокруг. Я «слепла», если мимо проплывал обгоревший труп. «Глохла», когда из серого смога раздавались истошные крики раненых. Не чувствовала нестерпимого жара, когда выныривала рядом с пылающим пятном мазута. Холод воспринимался тоже как-то необычно. Может включались какие-то защитные механизмы? Макласки никогда не подвергал мой суприммунитет экстремальным нагрузкам.                Сигнальная ракета свистнула примерно в пятидесяти ярдах. Аллилуйя! Я погребла в сторону упавшей зеленой вспышки. На единственной спасательной шлюпке (с того самого застрявшего корабля, куда наши докеры перегружали уголь) выкрикивали имена уцелевших. Когда свет фонаря наконец нащупал меня, люди на шлюпке засвистели и замахали руками. Мне уже протягивали весло, давая зацепиться, как вдруг резко что-то начало меняться.       Море вдруг вспучилось, породив большую волну, которая чуть не перевернула шлюпку, а меня - отбросила назад. За схлынувшей волной показался черный горб какого-то морского чудища. Выжившие в панике налегли на весла и поплыли в мою сторону. Чудовище гудело, шипело, скрежетало. С выплывающей длинной «спины» шумно стекали струи воды.        Немецкая подлодка выглядела и вела себя странно. На «горбу» боевой рубки не было опознавательных знаков. Прожектор на рубке светил не «моргая», словно не собирался подавать никаких сигналов. Люди на шлюпке еще больше растерялись. Кто-то поднимал руки, надеясь на плен. Кто-то бросался в воду, устрашившись луча прожектора. Но немцы не торопились. Так сытая кошка лениво наблюдает за умирающей мышью.        Но спустя минуту все было кончено. Крупнокалиберный пулемет из боевой рубки устранил всех свидетелей всплытия загадочной субмарины. Из дыр и пробоин в шлюпке текли красные ручьи. В тех, кто отчаянно барахтался в воде, фрицы бросали динамитные шашки и гранаты. Нас глушили как рыбу.        Я наивно попыталась «избежать» ударной волны. Быстрее грести мне мешали перебитые ноги и набухшее от крови и воды исподнее. Что-то рядом всплеснуло… Раздался оглушающий хлопОк, и последнее, что я почувствовала – то, как взрывается моя голова и наступает тьма.                Очнулась от боли в глазу. Горластый альбатрос, пока я находилась в отключке «воспользовался ситуацией».        - Мне не жалко, жри. У меня новый отрастет, но ведь ты только начал, да? – заговорила я вслух, спугнув птицу.       Первым делом осмотрела себя: раны затянулись, кости срослись. Что там с глазом? Ага, «копошится» в глазнице словно червяк и ужасно чешется. Не помню, как и когда изловчилась снять с себя рваные обгоревшие лохмотья, мешавшие двигаться в воде. Холод по-прежнему воспринимался неадекватно. На каком-то уровне восприятия шкалили незримые датчики. Есть ли предел у суприммунитета? Ограничены ли запасы прочности моего организма?       Окровавленная шлюпка качалась на волнах. Наши судьбы оказались неразлучны. Для шумных пернатых гостей немцы любезно приготовили «шведский стол» из свежей человеческой плоти. Лодка была бесполезна и опасна. Добровольно становиться Прометеем, прикованным к скале, я не пожелала. Но мне так хотелось посушиться на солнце, что я пересилила страх и отвращение. Изрядно повозившись с трупами, выбрасывая их за борт, мне резко приспичило пить. Соленая морская вода, хоть для меня и безвредна, однако плохо утоляет жажду. Но я черпала и пила, половину выблевывая, в расчёте на то, что собственная урина окажется приятней на вкус.       Пиршество альбатросов продолжалось. Я закрыла ладонями уши. Сверху на меня сыпались пух и перья, куски мяса, выпавшие из клювов в процессе драки. Моросящий кровавый дождик окроплял мое обнажённое тело. Когда-то, давным-давно, я рисовала в своей голове картины худшего, что могло со мной случиться. Представить, что я окажусь голая в открытом море, без воды и пищи, заживо поедаемая птицами, среди кружащей под водой нацистской железной акулы? Одновременно испытывать муки Тантала, Прометея до тех пор, пока существует мизерный шанс, что меня найдут когда-нибудь? Боже! Сделай так, чтобы я сошла с ума прямо сейчас - только б не думать об будущем!              Я насчитала три захода и восхода. Плыть на запад, на остров, где гнездились чайки и альбатросы у меня уже не осталось воли. А еще меня напрягала подлодка. Она следила за мной, я уверена. Всякий раз, когда я выключалась от голода и жажды, ловила на коже солнечные зайчики. Вглядывалась в даль - и видела источник: трубку перископа. Иногда снилось как из воды снова выныривает боевая рубка, всплывает надводная часть субмарины; как наружу выходят фрицы, ставят штативы с фотоаппаратом и кинокамерой. Они напоминают натуралистов, изучающих экзотических птиц. Потом кто-то из них целится в меня из ружья. Выстрел – и меня вырубает. Проснувшись, верю, что видела сон. Но в плече обломок какого-то дротика с опереньем. Что им, черт подери, от меня надо?       Ночью я пыталась медитировать, уйти в астральное состояние, чтобы больше не ощущать холода, голода, страха и отчаяния. Но ничего не получалось. Вместо этого я впала в то странное оцепенение, которое являлось одним из первых звоночков «болезни вечных». Час от часу не легче!       Мое спасение в этой проклятой подлодке. Зачем-то же меня она «пасёт»? Как лев, не упускающий из виду потенциальную добычу, кружит где-то неглубоко с неясными намерениями. Хоть и смутно, но все же начинаю понимать, чего добиваются нацисты.       Принимаю позу «покоренного»: становлюсь на колени, пригибаю голову, соединяю кисти рук и поднимаю их высоко над головой. После чего, прокашлявшись, преодолевая хрипоту в голосе, громко принимаюсь взывать о пощаде. Сначала на языке «победителей», лишь потом – по-английски. Не спрашивайте, отчего мне на ум пришел этот древний ритуал, обожаемый римлянами. К тому времени во мне не осталось ни капли чести, достоинства, гордости и прочей наносной шелухи, о которой рассуждают в книгах и снимают об этом фильмы. Я готова продать душу морскому дьяволу, чтобы тот уговорил нацистов взять меня на борт. Я кричу, что «обслужу» экипаж «по первому разряду». Персонально капитану «дам» во все щели, в какие он только пожелает. Омою слезами благодарности его сапоги. Если прикажут, буду чистить гальюн используя язык вместо швабры. Я вынесу любую пытку, любое унижение, которые мне уготованы, лишь бы не оставаться здесь и не проклинать день и час, когда я продала свою душу за бессмертие.