Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      Перед тем как затащить на борт, они всадили в меня слоновую дозу снотворного из дротикомёта. К чему эта перестраховка – черт их разберет. Чуть позже стало понятно почему.        - Вы слишком много берёте на себя, Гейнц! – сквозь тягучую дрему, будто из другого мира, эхом доносится немецкая речь. Веки мои налиты свинцом, лень почему-то дышать носом. Рефлекторно раскрываю рот, вываливая наружу онемевший язык, ощущая его словно инородное тело.        - У меня разрешение герра коммандера, - огрызается Гейнц, - Я доктор, герр штурман. Помимо воинского долга у меня есть долг профессиональный. Я не мог её оставить там, зная, что она ещё жива.        - Трое суток! Святые небеса! – добавляется третий голос: взволнованный, мягкий как у исповедника, - Почему её не ликвидировали вместе со всеми? Зачем было мучить?        - Помолчите, Рудольф! – различаю четвёртое «эхо», - Надо все сделать тихо. Вахтенные привыкли к «пассажирам», но, прошу вас, не употреблять вслух женские местоимения. Венцель! Вы захватили робу и одеяло?        - Надеюсь, у вас с командиром веские причины так поступать, - слышится раздраженное ворчание штурмана и шелест разворачиваемого целлофана, - Что, если «наверху» нас заставят писать рапорт?        - Что и раньше: всё валить на меня. У вас это превосходно получается, дорогой Венцель. Так, теперь вот что, - командует Гейнц, - «Пассажирку» переодеваем, стрижём «под ноль». Волосы – в контейнер, как обычно. Положим ее в моей каюте: нужно обследовать эту живучую бестию и взять у неё кровь на анализ.        Пальцы доктора задирают мне веко. Я никак не могу сфокусироваться на лице своего спасителя. Картинка дергается, размывается, как если бы зажевало плёнку в кинопроекторе.        - Она нас точно не слышит? -  вопрошает «сердобольный» Рудольф.        - Слышит. Возможно, понимает немецкий, но вряд ли способна переваривать информацию. Я вколол ей надежный «коктейль». Мой личный рецепт.               Полностью прихожу себя уже в его каюте, тесной даже для него одного. Грубое матросское одеяло, натянутое до подбородка, сухая одежда кажутся мне верхом блаженства. Я нежусь в тепле, но мыслями блуждаю где-то далеко, предпочитая не думать о постоянном давящем ощущении изнутри и снаружи, притерпеться к специфическому воздуху подлодки, и избегать пристального изучающего взгляда моего спасителя.        - Вижу, вам стало лучше? Sprichst du Deutsch? - Гейнц заботливо положил руку на одеяло. В наружности доктора я не нашла ничего отталкивающего. Это в кино и на плакатах фрицев изображают вислоухими кретинами с оскаленными рылами.       - Ja, sicher, - прохрипела, сделав глубокий вдох непривычно тяжелого воздуха, и почувствовала во рту ужасную сухость. Онемение языка прошло, но я по-прежнему им еле ворочала. Доктор протянул термос с тёплым сладким чаем. Утолив жажду, мной овладела мелкая дрожь. Приближение панической атаки говорило об одном: психические резервы мои иссякли за трое суток, проведенных в открытом море. Нервные клетки восстанавливались не так быстро, как другие. Я вспомнила все, что наговорила незадолго до того, как меня усыпили словно дикое животное и затащили в чрево субмарины. Из глаз брызнули слёзы - бесполезная соленая вода, в которой столько оказалось намешано: и благодарность за спасение, и страх будущего, и стыд за брошенные в отчаянии самоуничижительные слова и обещания, и жалость к самой себе.        - Ну, что вы в самом деле!  - попытался утешать Гейнц, - Вам повезло, что мы вас подобрали. Мы свидетели той небывалой борьбы за выживание, что вы нам продемонстрировали. Нашему капитану весьма польстило то, как вы сдались на милость победителя. Именно поэтому он не отдал приказ вас добить, мисс…        - … Кэтрин, - ответила я, наспех вытирая слезы рукавом серой робы, не вникая в суть странной патетики в словах бортврача, - Послушайте, док, я бесконечно благодарна экипажу за спасение моей жизни, в особенности вам, но прежде я хочу знать, какое будущее меня ждет?        Немец отвёл взгляд, а вместо ответа достал из саквояжа шприц и предложил мне успокаивающий укол.        — Это вам поможет выспаться. Извините, что не могу предложить еды. Мне сначала нужно взять у вас анализ крови.        - Зачем?        - Полкоманды замучил фурункулёз, необходимо переливание крови.        - Четвёртая, резус-положительный, - поспешно соврала я, предчувствуя, что дело принимает скверный оборот.        - Хм… редкая группа, - глаза немца недоверчиво блеснули, - Но всё же настаиваю на объективности. Верить на слово врагу, даже пленному….        Стало интересно, почему он считает меня врагом, тогда как я всего-то разносила напитки на «угольщике»? Но не успела - транквилизатор, пущенный по вене, начал действовать.        *****       - Вы меня обманули, - Гейнц, склонившись, легонько бьет меня по щеке. Пробуждаюсь, осоловело озираясь по сторонам, перебирая в памяти недавние события.        - Забыла сообщить, док. У меня редкое заболевание крови. Я - никудышный донор.        - Что ж, тогда вы серьезно меня подставили, - Доктор растерянно улыбается. От природы его выпученные бесцветные глаза тревожно бегают по сторонам. Кажется, он производит какие-то вычисления в уме.        - Тогда вот что, - уголки его рта мстительно ползут вверх, - пообедаем в кают-компании, затем, через три часа лодка всплывает, и мы выйдем подышать свежим воздухом. Советую беречь силы, они вам пригодятся, Fräulein ist eine kleine Lügnerin.       - Вам, что, принципиально пытать меня на сытый желудок? - Я не геройствовала, просто не знала, чего от них ожидать. Ситуация со стороны выглядела фантасмагорией. Странная субмарина без опознавательных знаков, пиратствующая в Северном море, ради удовольствия торпедирующая полупустые танкеры и безобидные угольщики. Странное поведение капитана, приказавшего хладнокровно расправиться с выжившими на "Либерти", но по какой-то загадочной причине, сохранив мне жизнь, трое суток наблюдая за моими мучениями. Странная одержимость доктора Гейнца переливанием крови. Фурункулёз, говорите? Бред! Врач - и не знаком с сульфаниламидами, пенициллином?        - Пытать? – он прыснул от смеха, - Почему вам не пришло на ум, например "групповое изнасилование"? Из ваших уст это звучало бы логичней, учитывая тот факт, что вы единственная леди на борту. Прошу учесть, мисс Кэтрин, многие из нас не видели жен и подруг с сорок второго года. Конечно, мы иногда делаем стоянки в Винетах, но не всем членам команды дают в такой день увольнительный!               Я сразу сникла. Обещание "обслужить весь экипаж по первому разряду" легко на словах, но на деле... Нет, лучше пока не думать об этом.        - А это не противоречит вашей идеологии, герр Гейнц? Связь с представителем неполноценной расы разве не является преступлением против Рейха и лично фюрера?        - К сведению, "Летучий голландец" и есть «Рейх», а «фюрер» здесь капитан второго ранга, кавалер рыцарского железного креста, герр Герхард фон Цвишен.        "Ну это в корне меняет дело…", - саркастически мрачно подумала я, тревожно поглядывая то на часы, то на доктора. Одно то, что Гейнц озвучил фамилию командира - дурной знак: в живых меня не оставят. Накормят досыта, выкачают кровь, свяжут, повеселятся всласть и.… что потом? Способ казни беспокоил меня больше всего.        "Герр доктор! Сбор в кают-компании через 10 минут. «Пассажир» в числе приглашённых. Пожалуйста, не опаздывайте", - ожила внутренняя связь.       Гейнц, дабы подчеркнуть значимость события, поднял палец вверх.        — Это ваш шанс, мисс Кэтрин! Молитесь, чтобы герр коммандер почтил нас своим присутствием.               Капитан не обманул ожиданий. Занимая почётное место в центре небольшого стола, он снял фуражку и приподнялся с места. Его примеру последовала четвёрка из его команды - те, что вытаскивали меня из дырявой шлюпки. Мы с доктором присоединились к общему бормотанию вразнобой "Отче наш", сложив домиком кисти рук и опустив очи долу. Выдохнув хором "аминь", расселись по местам и приступили к еде и напиткам.       Было трудно сосредоточиться на приёме пищи из-за чересчур тесного соседства с пятью бородатыми мужиками, на чьей униформе распростёр крылья германский орёл, вцепившийся когтистыми лапами в свастику. Подводники напряженно переглядывались, перебрасывались между собой дежурными фразами, однако старались не смотреть в мою сторону. Возможно, чувствовали неловкость за предстоящее, или же предоставили командиру право первым заговорить со мной. Гейнц молча подкладывал мне из своей тарелки куски телятины пожирнее.               - Итак, фройляйн Кэтрин, - металл лязгнул в голосе фон Цвишена, сведя на нет приглушенную трескотню его подчиненных. Завороженные взгляды устремились к центру стола. Герр коммандер, склонив голову на бок, прищурив один глаз, с интересом хищника, разглядывал меня.  Воображение моментально дорисовало пистолет, целящийся мне промеж глаз, - Не могу ничем вас обнадежить касаемо вашего ближайшего будущего. На моей лодке вы «безбилетный пассажир», однако, считаю, вы заслужили право прокатиться "зайцем» до «ближайшей станции».       - Чем же, позвольте узнать? - Ложка предательски задрожала в моей руке.        - Способностью выживать в экстремальных условиях. Я знал мореходов, кои прошли через те же испытания, что и вы, но лишь избранные дожили до этих дней, не спятив от пережитого опыта каннибализма и аутофагии.        - О, весьма польщена...        - Не ерничайте и не перебивайте! - рявкнул фон Цвишен, угрожающе привстав, схватившись обеими руками за углы стола, - Ваш напускной героизм смешон! Здесь не раздают медали за человеческую глупость. То, что вы оказались у меня - не ваш выбор, не воля Провидения, а исключительно мое научное любопытство!       "Тоже мне, кружок юных натуралистов! Психи конченые!" - разозлилась я про себя. Теперь и кусок в горло не лез. Всё же выдавила из себя извинения и шепнула на ухо Гейнцу, чтобы он плеснул в мою кружку чего-нибудь покрепче. Тот категорично покачал головой, осторожно косясь на командира.        - О, вижу, вы подружились! - с иронией воскликнул капитан, - Гейнц! Вы успели рассказать своей протеже о нашем с вами пари перед всплытием?        - Да, герр коммандер. Не всякий осмелится выиграть у вас спор, - неожиданное признание бортврача ввело в замешательство других членов команды. Они почувствовали себя обманутыми. Никто не знал, что затеяли эти двое. Больше всех оскорбленными выглядели штурман Венцель и старший помощник капитана - Франц.       - Куда это вы засобирались? - поднял бровь механик Готлиб, дежуривший сегодня на раздаче, - А горячий пунш?       - Я не намерен продолжать делать вид, будто не замечаю вопиющего нарушения устава, герр коммандер! - развернулся Венцель и ткнул в меня пальцем, - Что делает этот "пассажир" на секретной субмарине? Почему она до сих пор тратит наш драгоценный кислород? О, кажется, я понял: вы с Гейнцем испытываете нас, вносите управляемый хаос в нашу жизнь...        - «Жизнь»!? - фон Цвишен издал саркастический смешок и повернулся ко мне, - На "летучем голландце" нет "жизни". Мы команда "мертвецов". Не обольщайтесь, мисс, вы - тоже. Я смотрел в перископ как от взрыва ваши ноги превратились в кровавое месиво. Как птицы клевали вам глаза, как литрами вы глотали морскую воду.        Капитан выждал театральную паузу, пока члены команды приходили в себя от услышанного, и продолжал:       - Да, море хранит много легенд. Слышали об ундинах? Нечего улыбаться, я знаю о чем вы подумали. Рыбий хвост — это славянские сказки. Современные ундины выглядят как обычные женщины. Они нанимаются на военные суда, где соблазняют молодых моряков, в коих силен зов плоти. От этой связи рождаются только девочки: морские ведьмы. Жизненная сила их столь велика, что болезни и смерть обходят их стороной. Их юным и прекрасным телам не грозит старость, они неуязвимы для любого вида оружия.               В кают-компании воцарилась мрачная тишина, за исключением привычного шума двигателей и тикающих часов.        - А теперь я отвечу на все интересующие вас вопросы, - фон Цвишен вытер губы салфеткой, откинулся на спинку сидения в своей излюбленной позе: скособочась, склонив голову набок, и глядя на собеседника с прищуром, - У мертвецов ведь нет тайн друг от друга, так ведь, мои дорогие друзья?       Он обвел насмешливым взором всех присутствующих. Я не была готова к такому повороту, потому не сразу сообразила, что на главный мой вопрос капитан уже ответил коротко: "мне крышка".       - Куда направляется судно?        - В место под кодовым названием Винета-2. Балтийская коса, район шхер. Но вряд ли вам полезна эта информация.       - Господин капитан 2-ого ранга! Что за игру вы ведете? - снова подскочил с места возмущенный штурман Венцель. Но командир сделал пренебрежительный жест рукой.       - Что со мной будет по прибытию? Как... каким образом меня казнят? – продолжала я.       - Не переживайте, смерть будет мгновенной. Но, к сожалению, похорон не обещаю. Вам свяжут за спиной руки, к ногам прицепят балласт, выстрелят в затылок, и вы камнем уйдёте на дно. Таков суровый морской обычай.        - А что, если я действительно одна из дочерей Ундины?        - Тогда ваши мучения станут по истине ужасны, - с потрясающим равнодушием ответствовал фон Цвишен, - Вы не сможете высвободиться, позвать на помощь. Сотни дней и ночей будете переживать состояние клинической смерти, в то время как хищные рыбы будут отщипывать от вас по кусочку. А поскольку раны...        - Меня изнасилуют перед казнью? - грубо перебила, тщетно пытаясь не выдать дрожь в голосе. Обвела взглядом мужчин. Лица многих зарделись, вот только от чего? От возмущения? Стыда? Предвкушения? Сколько у меня времени? Тянуть, тянуть до последнего! Чем больше этих подонков внутри меня окажется, тем выше шансы кого-то из них разжалобить.        - Помилуйте! За кого вы нас принимаете? Скажем так, не рассчитывая на «добрую волю» с вашей стороны, будем исходить из принципа «согласия по умолчанию». Кажется, вы кое-что обещали, там, наверху, до того, как мы вас подобрали. Если хотите, могу процитировать дословно. Впрочем, за столом сие вряд ли уместно....        Проклятье! Не может быть! Неужто я кричала так громко?              - Что ж, двум смертям не бывать, одной - не миновать, - философски изрекла я и обратилась к подчиненным этого аморального безумца, возомнившего себя невесть кем, - Господа! Взываю к вашей христианской добродетели. «Будьте милостивы к врагам своим». Я смиренно и безропотно отдаю себя на поругание и смерть, но от вас прошу лишь милости предать мое тело земле согласно христианскому обычаю.        Фон Цвишен и остальные хладнокровно выслушали мою отповедь. Глаза Гейнца при этом странно вспыхивали, точно его посещали какие-то противоречивые мысли.       - Хорошо, я подумаю, как это устроить. Что-нибудь ещё? – прогнусавил сквозь мундштук капитан. Чиркнув спичкой, зажег папиросу и глубоко затянулся.        - Да, я бы хотела ничего не чувствовать, когда....       … меня будут пускать по кругу. В чем дело, Кэт? Забыла «францисканское» прошлое? Не скули, не в первой!       - О, я вас понял. Считайте это моим прощальным подарком. Мы, немцы, проявляем гуманизм даже в подобных вещах. Доктор Гейнц, у вас есть какое-нибудь волшебное зелье?        - Хм... Можно попробовать морфий, - растерянно пробормотал тот, все еще пребывая в странном подавленном состоянии, - Сознание не отключается, но чувствительность сильно снижается.        — Вот и славно! Что ж! Полагаю, обеденное время закончилось? Прошу всех заступить на свою вахту, - подытожил фон Цвишен, заглядывая в наручные часы.       Механик Готлиб, дождавшись пока все не выйдут из-за стола, начал собирать тарелки и кружки. Капитан надел фуражку, ухмыльнулся мне напоследок:       - Не скажу, что знакомство с вами доставило мне удовольствие, фройляйн Кэтрин, но, признаЮ - вы меня впечатлили. Честь имею! Прощайте!               Проход через кубрик (узкий темный коридор, напичканный оборудованием, задвижками) - то еще испытание. Воздух здесь был особенно тяжел. Пахло окалиной, сыростью, застарелым пОтом. Из ниш, за переборками, торчали пятки и свисали кисти рук спящих матросов. Я шла, втянув голову в плечи, стараясь больше глядеть себе под ноги. Впереди меня шел Рудольф, а сзади подстраховывал Гейнц, чтобы я не споткнулась или не ударилась своей обритой башкой. За новую стрижку стоило поблагодарить фрицев за ее практичность и целесообразность. Еще в Первую мировую немецкие женщины сдавали волосы для изготовления войлочных прокладок для субмарин. Помнится, в германском, а потом - австрийском плену меня тоже частенько стригли «под ноль».        Помимо этого, Гейнц сотоварищи не хотели, по-видимому, лишний раз провоцировать младших членов экипажа. Но несмотря на подобные меры безопасности и полутьму, я краем глаза наблюдала как из ниши вспыхивают чьи-то голодные глаза. Как любопытное лицо высовывается в коридор и шмыгает носом мне вслед, принюхиваясь. Женский пот ни с чем не спутать. Я насчитала, пока шла, дюжину матросов, не меньше.        "Может сказать доктору, что у меня сифилис?", - мелькнула робкая надежда, впрочем, напрасная. Гейнц, конечно же, обследовал меня, пока я дважды была в отключке. У венерических болезней слишком характерные симптомы.               Лязгнул люк, я втянула ноздрями приток опьяняющего свежего морского воздуха. Схватилась за поручни лаза, посмотрела наверх и на меня опрокинулось серовато-белое небо. Рудольф успел перехватить мою руку и вытащить наружу.        - Вам плохо? - обнял меня за плечи доктор, — Это нормально. Дышите медленно, глубоко и носом. Вот так.        Я взглянула на горизонт. В миле от нас волны лениво наползали на песчаный берег косы. За ним проглядывались редкие деревья, обглоданные ветром, солью и чайками.        - Фрише-Нерунг, - крикнул Рудольф, сидящий поодаль на карточках, закрываясь спиной от ветра, пытаясь закурить, - Скоро будем дома.        - Если ты про Берлин, то он по ту сторону косы, - заметил Гейнц.        - Что? - не расслышал Рудольф.        - Ничего, - зачем-то полушепотом произнес доктор, обращаясь ко мне. Лицо его резко сделалось серьезным, - Слушайте меня внимательно, Кэтрин. Если хотите жить - делайте ровно то, что я скажу. Не оборачивайтесь на меня. Сделайте вид, что любуетесь природой перед смертью, слушайте и запоминайте.        Гейнц через плечо быстренько оглянулся на курящего Рудольфа и снова вполголоса забормотал:        - Мне нужно время все подготовить, поэтому, хоть мне жаль, но групповое изнасилование вам придется пережить. Я уговорю капитана изменить процедуру казни, поскольку он не возражает, если ваше тело предадут земле. Палачом вызовусь я. От вас потребуется смелость, выдержка и немного актёрского таланта. Как вы уже догадались, казнь будет инсценирована, поэтому все должно быть разыграно по нотам и с первого раза. Иначе мы оба рискуем. И ещё: после того, как с вами "закончат" в кубрике, у нас будет последний повод поговорить без свидетелей. К тому времени я продумаю все детали и дам вам окончательные инструкции. Если все запомнили - улыбнитесь, не поворачивая головы.        Я скривила губы. Сердце предательски заколотилось в груди. Что, черт побери, происходит? Зачем он пытается меня спасти? Может, это продолжение все той же дьявольской игры, затеянной на пару с капитаном? Летучий голландец, набитый спятившими живыми мертвецами, с самого начала играл со мной в беспощадные, но бессмысленные кошки-мышки. Какая-то извращенная логика. Ведь если им так нужны кровь для переливания, одноразовые девки, то за каким лешим нужно было всех убивать?        Вопросы без ответов словно жужжащие мухи бесцельно бились о стенку черепной коробки, пока Гейнц деловито и молча приготавливал меня в жертву. Влив две ампулы, доктор подождал минут двадцать, достал из саквояжа неврологический молоточек, фонендоскоп. Я попыталась достать до молоточка рукой, тянулась к нему, но какая-то незримая сила одолевала меня, принуждала лечь на ложе из белых роз на столике в кают-компании....              …. Гейнц зачем-то хлещет меня по щекам, дергает за нос, щиплет кожу между пальцев. Мне не больно, не обидно, а просто как-то... кисло-солено во рту, томно-сладко в груди. Гляжу на ноги и не могу понять почему они серые и мятые. Ах, это роба! Еле сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться.        - Думаю, вас придется привязать. Для вашего же блага, —говорит по-немецки Найджел (или Ричард?) Что делают на «летучем голландце» мои бывшие мужья? А, ну, верно, здесь же собрались одни покойники!         - Кэтрин! Вы что-нибудь чувствуете? - Светящиеся пальцы доктора Лекки выкручивают мой обнаженный сосок.       - Охуенность! Невъебенное поле охуенности!        - Ясно, нужна еще доза, - у говорящего видны только шевелящиеся губы. Прозрачная голова мужа-призрака словно растворяется на фоне кристальной белизны. Золотая подлодка погружается в мою вену, и я чувствую, как меня поднимает ввысь, к огромному стробоскопическому шару. Шар этот вертится с каждой секундой быстрее, затягивая меня в безумный сияющий хоровод. Нет, крутящийся стробоскоп — это кристалл Экстаза, и он гипнотизирует, засасывает меня внутрь ослепительной своей белизны. Экстаз - момент, когда душа соприкасается с богом…              -  Не вздумай помирать сейчас, шлюха британская! - из глубины незримого колодца рождается эхо. Прежний полет сменяется падением. Голову сотрясает от глухих взрывов. Снаружи или изнутри - не понять, - Гейнц! Сделай что-нибудь! Я не собираюсь трахать труп!       — Вот и поторопись. Сколько вас еще?        - Вилли, Крис, и, вроде бы, Отто... Слушай, док, давай ее перевернем. Не хочу видеть эту улыбающуюся рожу. У меня под завалами мать с сестрами погибли.        - Гамбург? Да, слышал. Сочувствую.               От прикосновений чужих рук не чувствую ничего, кроме разбегающихся по конечностям мурашек от любого внешнего воздействия. Моя кожа напоминает лист фольги, на котором остаётся след даже при минимальном надавливании.  Голова безвольно свешивается вниз. Изо рта течёт вязкая слюна. Приоткрываю отяжелевшие веки и остекленевший взор цепляется за жесткий ворс прорезиненного ковролина на полу. Меня качает то вверх, то вниз. Чувствую себя лодкой на якоре в ветреную погоду. Сзади слышатся какие-то всхлипывающие звуки, словно кто-то шлепает босыми ногами по воде. И каждый такой шлепок отзывается глухим стоном в моем чреве…        " Да меня, кажется, ебут", - простая мысленная констатация не пробуждает во мне никакой эмоциональной реакции, будто это не мое обнаженное тело сейчас распластано животом вниз на столике в кают-компании. А я думаю почему - то о том, что за этим столом собираются старшие члены экипажа, сам фон Цвишен. Молятся, жрут, перекидываются дежурными любезностями. В той части стола, которую обычно занимает герр коммандер, ко мне пристраивается очередной матрос. Что это? Какой-то ритуал? Дань уважения полудиким предкам - готам и вандалам?                Простой смертный испытывает действие морфия до пятнадцати часов. Мне же хватило нескольких. Эйфория давно прошла, немного кружилась голова и поташнивало. Безумно хотелось две вещи: пить и в туалет по-маленькому.        Когда все закончилось, доктор Гейнц дал мне мокрое полотенце. Я зажала его между ног и сразу же ощутила пульсирующую боль. Немец поднял с пола мою робу-комбинезон и помог одеться. За все это время он и слова не сказал, прятал от меня взгляд. Гейнц не столько был смущен и подавлен произошедшим, сколько пребывал в недоумении и полной растерянности. Он явно испугался спрашивать меня о самочувствии. В его представлении, после трех-четырех доз морфина, я должна была находиться в отключке минимум полсуток. Сей факт противоречил тому, что он наговорил мне наверху, во время всплытия. Означало ли то, что изначальный его план провалился и мне все равно не жить? Времени изображать посттравматическое расстройство не было.               - Док, что насчет нашей недавней беседы? - спросила, когда мы остались одни в его каюте. Гейнц сосредоточенно делал осмотр, пытаясь отыскать синяки и ссадины на моём теле. Даже следы от веревок исчезли с запястий и лодыжек. Немец смахнул нервный пот со лба и очень смущаясь попросил меня раздвинуть ноги.        - Не насмотрелись? - разозлилась я и быстро прошептала: - Если мне не суждено выбраться отсюда живой, док, я передам наш разговор капитану слово в слово.        В выпученных глазах бортврача застыл ужас. Нет, не угроза напугала его, а нечто иное, в чем он сам боялся себе признаться. Гейнц, как и его чокнутый командир, верил в ундин и морских ведьм. Будь мы на суше, я бы сумела этим воспользоваться. Но как быть с фон Цвишеном, который точно мне описал незавидную участь "дочери ундины"?        - Вы..., - нужные слова застряли у него костью в горле, - Кем бы вы не были, прошу, не держите на меня зла. Всё это чудовищная ошибка. Капитан, он... не должен был брать вас на борт.        - Соберитесь, док! - мне захотелось взять его за шиворот и встряхнуть посильней, - Лично против вас я ничего не имею. Но вы обещали мне…        - Ах, да, конечно.... - Гейнц засуетился, стал рыться в своем саквояже, - Через полчаса после всплытия на воду будет спущена резиновая лодка. Мы доберемся до бухты, поймаем течение и остановимся. Затем я застрелю вас в упор и выброшу за борт. К утру ваш труп вынесет к берегу. Вас найдут и похоронят. Всё как вы и хотели.        Что-то быстро начеркал на бумажной салфетке, и, прижимая к губам палец, дал мне прочитать:       "Когда будете падать, не хватайтесь за правое ухо"       Понимающе моргнула один раз. После чего немец вложил во внутренние карманы моего комбеза два маленьких свертка из пергаментной промасленной бумаги. Затем вручил черный пластиковый пенал продолговатой формы и вопросительно на меня уставился, дожидаясь, пока я сама не догадаюсь, куда мне лучше спрятать сей предмет. Идеальный контейнер для контрабанды – тот, что между ног. Черт с вами, извращенцы! Скорее всего, там мои дальнейшие инструкции после того, как я окажусь на берегу.        Док отвернулся, а я на удивление быстро запихала пенал внутрь, не обращая внимание на вспышку боли от "хрен-пойми-какой-по-счету" дефлорации.        *****       Сумерки догорали за горизонтом. Мы сели в надувной бот, Гейнц налег на весла в сторону берега, очертания которого еле проглядывались в темноте. Тишина действовала на нервы. Док за все это время не сказал ни слова, лишь изредка подсвечивал меня карманным фонариком, наблюдая за тем, не сорвусь ли я раньше времени. Я посильней закуталась в его офицерский болоньевый плащ, подняла воротник и тоскливо взирала на штиль.       Вдруг заметила серебристую рябь на водной глади. Это субмарина включила подводный прожектор. Луч проходил на глубине. Разглядеть его можно было только отсюда. Гейнц уверенно погреб по направлению луча. Мы оказались вблизи бухты, окруженной высокими голыми валунами. Доктор бросил весла, прислушался. Я тоже навострила уши. Шум моря исчезал за валунами. Мы остановились в том месте, где течение вынесло бы нас прямо к искомому берегу. Гейнц поводил фонариком вокруг, присел, достал из кармана походную фляжку, молча протянул мне. Я отвинтила колпачок, и даже не принюхавшись, отхлебнула содержимое. Горло обожгло неизвестной горечью, но спустя минуту по венам растеклось странное успокаивающее тепло. Сделала еще несколько щедрых глотков, и снова с тоской поглядела за борт.               «Ну, что, вы готовы?», - Наконец услыхала полушепот своего палача. Тот доставал что-то из внутреннего кармана. Характерный металлический щелчок, и затем - противный скрежущий звук завинчивания. Палач подготавливал орудие казни – пистолет с глушителем.        «Отвернитесь», - приказал он. Свет фонарика мазнул по моему лицу. Я подчинилась и почувствовала, как начинаю дрожать. Я не так боялась расстаться с правым ухом, как мысли о том, что снова окажусь в холодной воде одна, ночью, наедине с собственными демонами.        Гейнц повелел мне снять плащ и встать лицом к носу бота. Доктор наклонился, надавил мне на плечи, принуждая опуститься на колени, уперевшись в резиновые борта.        «Для кого этот церемониал?», - раздраженно подумала я, - «Нас ведь никто не видит? Хочет испытать меня напоследок? Подтвердить или опровергнуть миф об ундинах и морских ведьмах «воочию и собственноручно»?        - Начинайте молиться, Кэтрин, - слышу вкрадчивый голос палача, - Когда почувствуете, что готовы, скажите «аминь».        Делаю глубокий вдох, хотя сердце готово выпрыгнуть из груди. Не могу вспомнить ни одной молитвы из-за мысленной каши в голове. Губы как будто произвольно шепчут на латыни бессвязный набор красивых слов, в коих веры ни на грош. Малодушие резко сменилось гордыней. Что я здесь делаю? Зачем стою на коленях? Почему снова становлюсь жертвой обстоятельств? Когда же я научусь управлять собственной судьбой? Как я могла позволить этому пучеглазому докторишке, чья нация нагло провозгласила себя выше других, так обращаться с собой, представителем иной расы людей, могущество которых трудно вообразить? Я, черт возьми, бессмертная! Я Вэнданаквадоквэ, «Богиня, чье имя нельзя произносить вслух», «Дочь Ундины». Что мне мешало убить всех на той проклятой подлодке, как не отсутствие воли и желания? Разорвать офицеров и матросов на куски голыми руками, как уже поступала подобным образом почти девять веков назад со стаей волков. Да, победа бы досталась нелегко. Пришлось бы умереть и воскреснуть не единожды и не дважды, а много, много раз, но я бы выстояла в любом случае...               «Аминь», - сорвалось с моих губ на пике злости и презрения к себе.        «Прощайте», - ствол уперся мне в затылок. Зажмурившись, я до последней секунды верила, что Гейнц отстрелит мне только правое ухо, и приготовилась упасть за борт. Но выстрел отозвался в моем черепе жутким треском ломающейся сухой ветки. Лопнувшие глазные яблоки брызнули из глазниц. Мир сузился до мельтешащего багряного пятна – образа, за который отчаянно цеплялись не пораженные участки мозга.         Через миг провалилась во тьму. Разумеется, я бы не вспомнила, как падала в воду плашмя, как течение подхватило мое бездыханное тело и медленно понесло к берегу бухты. Не знаю, как долго пробыл на месте казни мой палач, но подозреваю, главного он так и не увидел. Возможно, Гейнц испытал разочарование напополам с облегчением. Тьма и спешка помешали ему разглядеть подтверждение своей изначальной теории.       Многое бы отдал и профессор Макласки за возможность подсмотреть, что происходило в течение условного времени в моей простреленной головушке. Невидимые доктора включились в работу: растворили сплющенную пулю, извлекли из важных центров мелкие костяные осколки, удалили пораженные участки коры, выкачали затекшую сквозь рану морскую воду и отравленную кровь, заштопали саму рану, восстановили и перешили заново кости черепа, симфизные и гиалиновые хрящи, и наконец, по «генетическим чертежам» реструктурировали нервные центры и миелиновые волокна.               Весь процесс регенерации прошел для меня безболезненно, так как все это время я находилась в отключке. Очнувшись, моментально нахлебалась воды. Пока прочищала носоглотку, то и дело ощупывала затылок, не веря собственному счастью. Череп оказался цел и невредим, даже волосы на нем успели отрасти.        Я огляделась по сторонам: резинового бота след простыл. Луч под водой тоже исчез, иже с ним проклятый «Летучий голландец»        «Auf Wiedersehen, нацистские ублюдки!», - перевернулась на спину и показала ночному небу средний палец. Худшее осталось позади. Грести до берега было лень. После регенерации меня обычно одолевала благостная полудрема, как после хорошего секса. И я подчинилась медленному течению.        Странное дело, но холода так сильно не ощущалось. Комбинезон подводника как будто создан для таких случаев. Внутренний слой материала комбеза плотно облегал тело, и, похоже, обладал теплоизолирующим свойством. А наружный слой – водоотталкивающим. Единственное, что портило настроение – таинственные влагонепроницаемые свертки в зашитых карманах и пенал, засунутый мне во влагалище.        Непонятно, что за двойную игру ведет доктор? Зачем ему было дважды спасать меня, чтоб потом хладнокровно пристрелить как собаку? Почему Гейнц передумал в последний момент? Чего испугался? Ведь если бы все прошло по изначальному плану, то, достигнув берега, я бы передала груз связному, после чего тот спокойно от меня бы избавился. Значит, дело не только в секретности. Гейнц словно в последний момент засомневался в надежности своего связного. Неслучайно в бухту мы заплывали в полной тишине, и глушитель не просто так.       Думай, Кэт, думай! От этого многое зависит. Кто станет прочесывать берег в поисках трупа? Тот, кто точно знает, что спрятано внутри него. Тот, кому очень нужны послания с «летучего». Ах, вот оно что! «Свертки» — это секретные донесения, сиречь доносы на членов экипажа. Возможно, на самого фон Цвишена. Судя по мерам предосторожности, в непромокаемых свертках находились магнитоплёнки с записью крамольных бесед на борту субмарины. Скорее всего выходками эксцентричного капитана заинтересовались гестапо и СД, а наш славный доктор их соглядатай и главный доносчик. Ну, дела! Не команда, а "клубок единомышленников".              Пока я размышляла таким образом, не заметила, как достигла берега. Течение принесло меня на мягкий песок. Темень вокруг стояла страшенная. Я схватилась за какой-то куст, вросший в скалу, подтянулась вверх и попыталась разглядеть хоть что-нибудь. За берегом чернела стена хвойного леса, куда мне совсем не хотелось.        Не припомню такой безлунной и беззвездной ночи. Конец августа ощущался на собственной шкуре. Мокрый комбез противно прилипал к телу, берцы слишком громко хлюпали. Раздеваться не было смысла. Сушиться негде, а голышом продираться во тьме через колючие кустарники не вариант. Оставалось ждать рассвета и.… связного. А там - будь что будет: микропленки Гейнца - единственная гарантия, что меня не застрелят сразу на месте. Другой вопрос - каковы мои шансы после передачи их связному?        Про пенал вспомнила тогда, когда приспичило по малой нужде. Сделать это можно было лишь полностью расстегнув комбез. Выудив из вагины загадочный продолговатый предмет, переложила его в карман, помочилась, застегнулась и пошла искать место для ночлега. Не придумав ничего лучше, протиснулась между двумя валунами и зарылась в прибрежный песок, в надежде защититься хотя бы от ветра. Свернувшись калачиком, тут же провалилась в глубокий сон.                На утро я была разбужена обилием звуков. Среди плеска волн, крика чаек различались шум мотора, немецкая речь и лай собак. Я осторожно выглянула из-под валуна. Берег прочесывали солдаты в касках, держа на поводках востроухих псин, издали похожих на волков. Как назло, меня с ночи лихорадило. Не имея возможности согреться естественным образом мой суприммунитет вероятно решил нагреть температуру осязаемого пространства посредством перегрева моего тела. Комбез снаружи высох, зато внутри - как в полдень в тропических джунглях.        Нет, надо выходить с поднятыми руками, пока фрицы не додумались спустить своих чёртовых собак.        - Стой, где стоишь! - крикнул солдат, с трудом удерживая на поводке исходящую лаем злобную тварь.        Слева от меня в берег врезалась моторная лодка. Разумеется, тоже с фрицами на борту. Двое из которых были в офицерских плащах и фуражках.        - Больше никого, герр гауптман! С востока прочесали периметр, - доложил второй солдат, пока первый держал меня в прицеле карабина. Лучше всего сейчас рот не раскрывать. Ясное дело – «те, что с лодки» приплыли конкретно за мной, курьером с "летучего голландца". А эти, с собаками - береговая охрана, которая ловит шпионов-диверсантов. Плохой расклад. Одно мое неосторожное слово - и мне конец.       - Благодарю за службу, парни, - небрежным тоном произнес один из офицеров, зыркнул в мою сторону, вытащил из кобуры пистолет и направился ко мне, — Это наш "клиент, - добавил он, полуобернувшись к береговой охране.       - Простите, герр гауптман, а что нам доложить командиру? – робко возмутился солдат, державший меня на мушке. Видимо, отношения между военными ведомствами у немцев складывались не лучшим образом. Офицеры с лодки носили черные плащи и мундиры, на их фуражках блестел зловещий череп с костями.       - Отодвиньте ей рукава, посмотрите, что там! – подскочил второй эсэсовец, пока остальные высадившиеся с моторки, крутили мне руки сзади и обыскивали. Грубо задрав левый рукав, обыскивающий одобрительно усмехнулся.       - Видите? – гауптман указал «береговикам» на мое оголенное предплечье, - Всего лишь сбежавшая заключенная.       Что? Я попыталась повернуть голову, но тяжелая рука удерживала ее в наклоненном положении. Мне, что, вытатуировали номер? Где и когда – известно, только зачем?       - Еще раз прошу прощения, герр гауптман, - не унимался солдат, нервно прокашлявшись, - Возможно, не мое дело, но на ней комбинезон кригсмарине. Она, что, с подлодки сбежала?       — Вот именно, что не ваше собачье дело! - предсказуемо разорался офицер, - Пошли вон отсюда, оба! Кру-гом! Шагом марш!       Меня затащили в лодку, глаза зачем-то завязали, и где-то около часа, пока плыли, со мной никто не заговорил и ни о чем не спросил. Эсесовцы извлекли из моих внутренних карманов «гостинцы» с «Летучего голладца» молча, без всякого интереса. Значит они все-таки ждали курьера. Связной Гейнца сплоховал. Доктору пришлось импровизировать на ходу, чтобы доставить посылку непосредственно в руки гестапо. Ну вот, что-то проясняется. Одно непонятно – зачем концлагерный номер? Для прикрытия? И что со мной теперь будет? Вернут в «лагерь»? Если оно так – то пучеглазого следовало поблагодарить за предусмотрительность. Но все равно я не могла унять дрожь. Эти гестаповские сволочи сами всю дорогу сами молчали, и я не ничего могла прочесть по их глазам, поскольку повязка мешала это сделать. В любую минуту ожидала выстрела в голову, удара с ноги, и - снова здравствуй, открытое море!       - Сэр! Прошу вас… - сдавленный голос заглушал шуме двигателя. Сидящий рядом легонько ткнул меня в бок, принуждая замолчать. Я почувствовала его горячее дыхание над ухом. Он быстро, но очень тихо зашептал на таком ломаном английском, что почти ничего не разобрала. Восточная Пруссия, комендатура Пиллау, какой-то «Шталаг» или «Штаблак» …. Короче, черт ногу сломит. Но где я могла слышать этот жуткий акцент?       Вспомнила! Полвека назад мы с Найджелом Лекки были в России, где он читал лекции в петербургской академии, на кафедре военной медицины. Потом, мы, кажется, попали на симпозиум и фуршет, где подвыпившие русские ученые утомляли Найджела своей общительностью. Бывший всегда чванливо морщился, когда коверкали его родную британскую речь, пусть даже ненамеренно.       «Вы будете всё окей» - последнее, что расслышала из уст своего неожиданного «союзника».       Дай-то Бог.