Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      С месяц или около того меня переводили из камеры в камеру и вытягивали душу длинными и однообразными допросами. Я утешала себя тем, что мне не приходилось лгать и уворачиваться от наводящих вопросов. Сложность состояла в невозможности объяснить фрицам некоторые странные события, что с их точки зрения не могли случиться. Проще говоря, дознавателям было крайне любопытно узнать, как мне удалось выжить после крушения угольщика "Либерти", и, главное, что произошло потом. Казалось, будто они отрицали факт существования "Летучего голландца", либо же нарочно пытались сбить меня с толку. Во всем этом не было смысла.       "Идите к черту, это не моя война!", - хотелось крикнуть в минуты смертельной тоски, когда в сотый раз я проговаривала на магнитофон обо всем что случилось на подлодке и каким образом меня "спас от казни" вероломный доктор Гейнц.       Это было скорее дознание, нежели допрос. Гестапо или СД (черт их разберет, они никогда не представлялись) проводили внутреннее расследование, а я, получается, являлась живым свидетелем каких-то нехороших разговоров и дел на борту "Летучего". Собственно, контейнеры с магнитной пленкой, изъятые у меня при обыске на берегу, должны подтверждать все мною сказанное. Однако, фрицам нужно было что-то еще.              Помимо обычных допросов, что проводили немногословные, мрачные, но вежливые люди в штатском, меня приводили в подземную камеру с электрогенераторами, переплетениями проводов и приборами жутковатого вида, издававших гул и мерцание.       "Не бойтесь, это совершенно безопасно", - уверяли улыбчивые мужчины в белых халатах, из-под которых выглядывали черные эсэсовские ромбики. Ассистирующие им медсестры из Красного Креста доверия тоже не внушали.       "Пожалуйста, мисс, вам нужно успокоиться", - медсестра умоляюще шептала на английском, подводя меня к креслу, которое до ужаса напомнило кресло ЭСТ в шотландской психушке, - "Это экспериментальное оборудование, и нам, нужен чистый результат. Но, уверяю вас, это совсем не то, о чем вы подумали"       О "детекторе лжи" в те времена мало кто знал. У немцев еще с Первой мировой "бзик" на электричестве. По слухам, сам Гитлер восхищался Теслой и верил в разрушительность нового "чудо-оружия". Во время Второй мировой нацисты использовали силу тока как метод лечения заикания, половых перверсий, амнезии, в качестве эффективной пытки. Единственное что их останавливало в применении электричества в зонах боевых действий - отсутствие контроля и управления над этой стихией.              "Считаете ли, что все случившееся с вами после крушения угольщика, чередой галлюцинаций, вызванных длительным пребыванием в открытом море?" (Нет)       "Татуировку с лагерным номером вам сделали на подлодке?" (Да)       Не знаю, что показал полиграф, но этой татуировкой Гейнц окончательно запутал всех своих "коллег на суше", заодно и меня подставил. Дело в том, что моя кожа одинаково реагирует что на микропорезы, что на безвредные "интрузии" вроде татуировок и пирсинга. А спустя месяц пребывания в цитадели Пиллау от лагерного номера на руке осталось лишь синеватое пятно. Что ж, будем надеяться, что фрицы сошлются на спешку и неопытность моего "тату-мастера"              Во всем этом повторяю, не было никакого смысла, если только... Если только они не хотели, чтобы я забыла о том, что видела и слышала. Они бы предпочли стереть из моей памяти фон Цвишена и его проклятую субмарину. Как? Да с помощью экспериментального полиграфа - "безболезненного" оружия дознания. На самом деле неприятные ощущения имели место, особенно при тех моих ответах, которые отчего-то не устраивали дознавателей и те повторяли вопрос заново с той же интонацией. Электроимпульс малой мощности вероятно воздействовал на определенный нервный центр, вызывая у меня неосознанное чувство тревоги. Таким образом формировался условный рефлекс на "правильный" ответ.              Меня заперли в камере с парочкой уголовного вида девиц. Мой опыт германского плена четвертьвековой давности безошибочно выдавал в них “подсадных уток”. Я притворялась сумасшедшей, чтобы этим, плохо знающим немецкий, эстонкам надоело меня избивать и насиловать после отбоя. Потом, как полагается, меня навестили тюремный доктор и "добрый следователь", настойчиво предлагавшие написать жалобу на имя коменданта крепости. Целью сей бюрократической интриги, как позже выяснилось, явилось желание гестапо избавиться от меня, передав мое дело в гражданское ведомство, связанное со "Шталагами". Для этого меня продержали восемь дней в тюремной психушке, где я подписала не глядя все бумажки, что мне подсунули, чтобы только больше не слышать нескончаемые крики, плач и ругань пациентов.       Один тип в штатском предлагал мне статус военнопленного и обещал перевод в “Офлаг”. Британских и американских офицеров содержали там в существенно лучших условиях нежели представителей восточнославянских народов. С офлагами активно сотрудничали волонтеры ММКК, католическая церковь, туда пускали репортеров. Удивительная гуманность со стороны гитлеровцев. Это при том, что авиация западных союзников на протяжении всей войны бомбила немецкие города с той же безжалостностью к мирным жителям, что и люфтваффе. Ох, попадись сбитый британский летчик гражданам Кёнигсберга осенью 1944 года... Хорошо, если у него останется хотя бы один патрон. Напротив, военные чуть ли не пылинки сдували с моих соотечественников. Гитлер тешил себя надеждой замириться с англосаксами и разгромить общего врага - коммунистическую Россию, поэтому и шел на "широкие жесты", вроде обмена пленными.       Попасть в офлаг - короткий путь возвращения на родину, но... я выбрала шталаг. Почему? Если кто забыл, напомню: в Британии я была в бегах, с измененной внешностью, под другим именем, покуда меня не разорвала в клочья немецкая авиабомба. Официально я мертва. В Шотландии, если меня и искали, как сбежавшую пациентку, то скорее имя Кэтрин Доу числится в списках пропавших без вести среди экипажа "Либерти". И, наконец, что я скажу родной контрразведке, если та спросит каким ветром меня занесло в Восточную Пруссию и чем я занималась в тылу врага?              Как не велико было искушение, я отказалась от офлага и согласилась "работать на благо Великой Германии". Подписав формальное соглашение о "добровольном" вступлении в "Арбайтен-коммандо", я фактически сожгла последний мост, связывающий меня с родиной. Но поверьте, три месяца проведенные в казематах крепости, не видя даже клочка неба через решетку, не чувствуя солнечного света, не зная, день или ночь снаружи из-за никогда не выключавшихся неоновых ламп, бесконечные допросы-дознания, перемещения из камеры в камеру, вымотали мне душу так, что я всерьёз раздумывала самопроизвольно запустить "старение вечных" - единственную смертельно-опасную болезнь моей расы.       Я бы легче пережила голод и холод, чем все эти психологические эксперименты. Будто у фрицев больше забот не было. По "тюремной почте", от излишне общительных ауфзерок (лагерных вертухаек) доносились не радостные слухи. Русские давили с Востока, американцы с Запада. По слухам, в спешке эвакуировали персонал и оборудование из восточных шталагов, причем остарбайтеров массово убивали. Что похоже на правду, ведь часть привилегированных жителей Кёнигсберга (семьи чиновников и военнослужащих) разместили в цитадели Пиллау. Залив Фриш-Гаф ощерился авиацией, дальнобойной артиллерией, в море кружили акулы субмарин, а берег охраняли эскадры катеров. Штурм цитадели невозможен - и немцы искренне в это верили. А что до нас, грешных, то после панического "массового забоя" рабочих на востоке командование опомнилось и перегнало выживших пешим строем на строительство укреплений.              Я успела много, где побывать и сменила кучу специальностей. Короткое обучение состояло из криков, мата прорабов, крепких "поджопников" от капо и блоковых. “Строим качественно, дешево и быстро”. Уберите два ненужных слова и получите нужный результат. Впрочем, нормы выработки постоянно завышались, а ежедневная пайка урезалась за явный и мнимый брак. Vae victis!       А под Рождество наш блок перевезли в южный пригород Кёнигсберга - разбирать разрушенный рельсовый завод. Работа шумная, физически тяжелая и опасная: лязг металла, визг элекропил, гудение киловольтных ванн для переплавки, едкий дым и гарь навсегда вгрызлись мне в память. Конкретно наша бригада сваривала противотанковые ежи.       Во время американского авианалета всех выживших, кто не смог передвигаться без посторонней помощи, расстреляли на месте. Когда я очухалась, плюясь пеплом и бетонной крошкой, то не сразу поняла, что стала легче раза в два. Оторванная нижняя часть моего туловища торчала из-под прогоревшей балки, окутанная черным дымом. Верхнюю - обнаружила зондер-команда, но сэкономила патрон.              Я догнала выживших примерно через полчаса: искала чем прикрыть срам. К сожалению, мой суприммунитет не умел реплицировать оторванные конечности вместе с одеждой. Благо трупов кругом было достаточно. Найдя подходящую по размеру робу, ватник и ботинки, переодевшись, поспешила к "своим". Ауфзерки удивились, но ничего не сказали. В отличие от “своих”, что после отбоя организовали для меня нечто вроде "товарищеского суда", в простонародье - "темную".       Дело в том, что мое вынужденное мародерство грозило неприятностями всему бараку, а не только нашему блоку (бригаде). Бригадирша - здоровенная чешка из Судетов Лола - самостоятельно отбирала работниц на ответственный участок. Это помогало нам числиться в "передовиках", соответственно рассчитывать на “плюшки” и послабления от лагерного начальства.       Погибшая, с которой я стащила робу, была из другого барака, "особенного". Особенные носили на лацкане вышитый розовый треугольник (винкель). Подобным образом маркировались женщины, уличенные в "половой распущенности". К таковым относились не только гомосексуализм и нимфомания, но и половые излишества, вроде чрезмерной мастурбации, и даже проституция. Застуканных с поличным сразу переводили в особенный барак, где “грешницы” выполняли самую грязную, самую тяжёлую и самую опасную работу. Несчастные быстро загибались от недоедания, болезней и производственных травм. Их гнали на рытье окопов, возведения фортификаций на участках, часто подвергавшихся атакам с воздуха; отправляли без средств защиты чистить порожние РВС, колодцы, цистерны, где скапливались ядовитые и взрывоопасные газы. Бригады перебрасывали с одного участка на другой в любое время суток и при любой погоде. Наверное, хуже относились разве что к евреям, хотя в этом лагере они были редкостью.              Розовый треугольник еще сыграет важную роль в моей истории, а пока, побитая как собака, я ночевала возле нужника, куда меня успели макнуть головой, дабы я усвоила полученный урок. А по утру Лола сама отвела меня к особенным, втащила в блок, и громогласно возвестила:       "Эй, дырлО! Принцессу свою забирайте взад! Только руки-ноги мне оставьте, а то работать некому...”       Несчастные изможденные лица с запавшими щеками и потухшим взором не проявили к моей персоне не то, что "извращённого интереса", вообще никакого. По тюремной традиции, я поздоровалась с народом и спросила кто у них бугор.       "Девчат! Метнитесь к Линде, гляньте, не сдохла еще?” - с верхних нар просипела старуха, похожая на цыганку.              У бригадирши Линды был тиф, о чем все знали, но не говорили вслух. Тиф - приговор для всего барака. Жесткий карантин, дезинфекция, подсчет заболевших и контактировавших, вызов фельдшера, развертывание санбригады. Считай, вся работа встала, а лагерное начальство этого не любит. Накажут всех: и заключенных, и капо, и здоровых, и больных. Поэтому блоковые и капо стараются быстро и тихо изолировать заболевших от остальных. И волки сыты, и овцы целы...       Пока я вспоминала, как выхаживала Сью на корабле во время нашего путешествия в Новую Зеландию, особенные меня отговаривали, твердили, что я зря выслуживаюсь, что нового бугра надо выбирать. Всем было плевать, здесь жили по принципу “умри ты сегодня, я - завтра”.       Я осознала, что ничего не смогу сделать для Линды, что никто не станет мне помогать. До последнего ее вдоха держала ее за руку, пока зечки полушепотом проводили “выборы”.       "Так пусть Принцесса и будет бугром”, - постановила старуха-цыганка, и за моей спиной послышался приглушенный злобный смех, - " Гляньте-ка, как Линда вцепилась в нее!"       И верно: мертвые пальцы сомкнулись на чертовом розовом треугольнике, точно Линда знала погибшую.              Утром на аппельплац вывели весь барак. Построение и перекличка обычно проходили быстро, но в этот раз мы торчали на морозе четверть часа, дожидаясь какой-то комиссии. Краем глаза я наблюдала за перешептыванием учётчиков и блоковых. Тела, не переживших прошлую ночь, выносили кугельники и шакалы во время построения, заодно обшмонав блоки. Из нашей бригады никто не чихал, не кашлял, что подтвердило мою догадку: Линду просто бросили умирать, а меня выбрали бугром, зная, что сама я долго не протяну. Ну уж нет, руководить таким коллективом - себе дороже!       На беду, встретилась с Лолой взглядами. Та тоскливо как-то меня оглядела, неприметным жестом приложила палец к губам. Я потом поняла почему. В присутствии бригады Лолу отхлестал стеком инспектирующий, и, схватив ее за шиворот, отволок в нашу сторону. Лола показала на меня пальцем.       "Ко мне!", - приказал эсэсовец. Я выбежала, сняла шапку, спешно назвала свой номер. Фриц подозвал кого-то из ауфзерок, и они при мне переговаривались, думая, что я не понимаю немецкий. Из обсуждения выяснила, что мой перевод в особенные - самоуправство Лолы плюс недогляд капо.       В моем положении стоит заводить друзей, а не множить врагов, поэтому я, рискуя получить стеком по лицу, стала выгораживать бригадиршу, беря всю вину на себя: дескать, я смародёрила, обманом выдала себя за погибшую, чтобы перевестись в барак к Линде, своей возлюбленной...       Особенные глядели на меня волком, пока инспектор прокашливался от смеха. После чего махнул рукой и распорядился вернуть меня в старую бригаду.              Зато под Новый год случилось настоящее чудо: бараку разрешили поставить елку и перенесли отбой на два часа ночи. В громкоговорителе вместо пропаганды и маршей кой-то веки зазвучала классическая музыка. Подвыпившие ауфзерки, нацепив ватные бороды, раздавали подарки. За пряники и гематоген, конечно, спасибо, правда милые дамы не учли, что у половины барака повыпадали от цинги зубы. Хотя не считаю, что вертухайки делали это из садизма. Пусть они и заслужили наши ненависть и презрение, но находясь в этом месте они, равно как и мы были лишены многих маленьких житейских радостей.              "А теперь белый танец! Дамы приглашают кавалеров!", - пухлая фрау Ингебора (из вассердойче: полу-немка, полу-литовка) схватила меня за руку и вытащила на улицу. За аппельплацем поставили и подожгли пустые бочки, возле которых грелись вертухаи обоих полов. Одна ауфзерка пританцовывала, стоя в обнимку с патефоном.       "Холодно?", - усмехнувшись вопросила Ингебора, и не дожидаясь ответа с силой объяла меня теплом своего мягкого подвижного тела. От нее пахло фиалками и спиртом, - "Румбу танцевать умеешь?"       Я покачала головой. Подумала, ну раз уж выпала мне честь быть "кавалером", то мне и вестИ. Я сцепила пальцы с пальцами фрау Ингеборы, подняла наши сведенные руки вверх и подалась вперёд. Ауфзерка не ожидала от меня напористого фокстротного па, и, повалившись на землю, увлекла меня за собой. Пара секунд - и она протрезвела. Вскочила на ноги, завизжала как свинья, и под мужское гоготание принялась избивать меня руками и ногами. Хоть и в истерике, но била по-вертухайски профессионально, не переводя дух.       "Шайзе!" - острый мысок сапога врезался мне в бок. Ингебора харкнула напоследок в лицо и велела убираться в барак. Новый, 1945 год наступил.              За два месяца бригада Лолы все еще держалась в передовиках, о чем даже упомянули в лагерной стенгазете. Конечно, многое держалось на несгибаемом авторитете чешки и ее таланте отыскивать да прибирать к себе мастеровитых, трудолюбивых и добросовестных работниц. Я не входила в число ее любимиц. Думаю, Лола терпела меня из благодарности, за то, что я отмазала ее от порки за самоуправство. Что не мешало бригадирше цепляться ко мне по поводу и без. Особенно ее раздражал тот факт, что я британка.       - Зачем ты здесь, Принцесса? Тебя же просто могли депортировать. Лежала бы сейчас в теплой постельке, слушала Би-би-си, кушала б овсянку по утрам, “файв-о-клок” и все такое... Зачем тебе на “Ганса” работать? Ну, я-то, ладно. Судеты если чехам вернут, меня все равно судить будут. А тебе поплакаться Черчиллю в пузо - “простите, сэр, меня злые нацисты били, заставляли” ... Чего ржешь?       - Извини, просто..., - проглатываю смешок от перечисленных Лолой клише, но все же отвечаю, - У меня на родине тоже проблемы. Вот война закончится, все более-менее устаканится - тогда и посмотрим...       - Ты и впрямь веришь в это? - Бригадирша прожигает меня взглядом. Смесь недоверия, жалости и презрения.       - Во что именно?       - Что война закончится, что выберешься отсюда живой? - Закусывает губу, отворачивается, словно не решаясь спросить о чем-то важном, - Знаешь, Принцесса, я читала твое досье и.…, - Пододвигается ко ме ближе и вполголоса проговаривает, - Хоть я баба простая, деревенская, но кое в чем разбираюсь. Например, где Северное море, а где Балтийское. Ты как до Пиллау добралась, вплавь? И вот еще что... Слух про тебя ходит нехороший. И не из-за розового треугольника....              По тому как Лола сплюнула на землю, я поняла, что после американской атаки на завод на юге Кёнигсберга кто-то из расстрельной команды, добивавших раненых, узнал меня по лицу. Или та история с тифом. Я единственная, кто напрямую контактировал с Линдой. Возможно, имели место и другие странности, которые я в стрессовой ситуации не контролировала. Может, когда мне циркулярной пилой пропахали бедренную артерию? Или, когда мне переломал кости зазевавшийся водитель автопогрузчик? Да все что угодно! В лагере у всех ушки на макушке. Всем на всех плевать, но тем не менее все друг за другом исподтишка наблюдают и стучат при удобном случае. Баб сюда свозили из Восточной Европы. Что зечки, что вертухайки - всё одно: народишко темный, малограмотный, от того и суеверный       В годы открытий генома, атомной бомбы, антибиотиков и телевидения, люди упорно не переставали верить в оборотней, вампиров, ведьм, ссылались за своё невежество и лень на Божественный Промысл и объясняли многие свои беды происками Нечистого.       Еще недавно мне казалось, я подошла к заветной двери, открывающей тайну моего происхождения, дотронулась до ее ручки, но дверь по-прежнему не поддавалась. Хотя многое я смогла бы объяснить с научной точки зрения, благодаря клинике Макласки, возможно, убедить узкий круг ученых. Но не зашоренных ортодоксов и схоластов, а безумцев (в хорошем смысле), каким являлся Колин. Однако суровая правда заключалась в том, что даже он оценивал меня как угрозу. Для всего человечества.       Так что же я ответила бригадирше? Честно - не помню. Точно знаю, что не отшучивалась. С Лолой шутки плохи. И с темы не соскакивала по той же причине. Сказала бы все как есть - сочла бы сумасшедшей и выкинула бы из бригады, которая была на хорошем счету в шталаге. Скорее всего, как обычно случай (сирена, взрыв, поиск укрытия) помог мне избавиться от самого неудобного в моей жизни вопроса.              *****       На зиму нас передислоцировали на косу Фрише-Нерунг, в район авиабазы «Нойтиф». Место, на первый взгляд, полная противоположность заливу с его неприступной городом-крепостью Пиллау. Возникало ложное ощущение, что фрицы сошли с ума, сосредоточив на почти открытой местности такое количество сил и техники. Военные объекты: казармы, полигоны, ангары, накрытые маскировочной сетью, - подарок для бомбардировщика. За невысокими елями и песчаными дюнами не укроешься. Но, опять же, на первый взгляд. Коса Фрише-Нерунг являлась своего рода ящиком с двойным дном. Важные цели: заводы, инфраструктура, командные пункты располагались в песчаных карьерах, где устанавливали цепью ангары и бетонные укрепления, связанные между собой трубами-туннелями. Ложные цели, как нетрудно догадаться, размещались на поверхности, “на радость” авиации противника. То были картонные жилые строения с: магазинчиками, почтой, рынком и т. д. Тем удивительней, что там действительно жили и “работали” люди - либо солдаты, переодетые в гражданское, либо заложники из Польши и Прибалтики, используемые в качестве живого щита.              Бригаду Лолы определили на цементный завод, спрятанном в одном из таких ангаров, зарытом наполовину в песок. Почти всю зиму мы света белого не видели, подобно сказочным гномам, денно и нощно превращая песок в цемент «на благо великого Рейха». Впрочем, наверху было не лучше. В цехах хотя бы можно не заботиться о тепле. Верхние “жилые” бараки отапливались углем и дровами, кои на нас, унтерменшей, тратить явно не собирались.       Режим значительно ослабили, так как большинство рабочих команд к марту 45-го окончательно вывели из структуры СС и передали в гражданское ведомство. В Берлине, по слухам, Шпеер жаловался Гиммлеру на нехватку квалифицированной рабочей силы для восстановления гражданского сектора. Свободных людей в экономике Германии практически не осталось. Тот немец, кто не на фронте - либо в поле пашет, либо укрепления строит. А остарбайтеры мрут как мухи от голода и инфекций, много на них не поездишь. Поэтому “на местах” негласно дали отмашку: рабсилу беречь, мотивировать пряником, но не кнутом. По сути, теперь мы являлись наемными рабочими, пусть и с некоторыми правовыми ограничениями. Оставили разве что коллективную ответственность, номера и винкели на робах.              Непосредственно работа – физически тяжелая даже для мужчин, коих на заводе было немало: в основном, конечно, остарбайтеры. Руководство не видело в этом какой-то проблемы, однако любые разговоры на производстве запрещались. Нарушителей лишали выходных, отчего общение с противоположным полом становилось невозможным.       Пожалуй, кроме меня, из нашей бригады все девчонки обзавелись парой. Немудрено, учитывая цвет моего треугольника. Впрочем, я бы с большей пользой провела воскресенье за чтением интересной книги или игрой в шахматы, но ни того ни другого, по крайней мере, в нашей жилой зоне, не имелось. Если ко мне и подкатывали шары, то ради шутки или… Ну, знаете, как у мужиков бывает: проигравший в карты, или взятый на «слабО» идет на свидание с дурнушкой… В таком духе. Шутников я грубо отшивала сразу. «Любители пари» сами сливались быстро.       И вот, в одно "прекрасное" воскресное утро, у меня случилось свидание с парнем. Из тех, кого не возьмешь на "слабо", и уж точно не из "шутников".       - Принцесса! Вставай! За тобой пришли! - будит меня зычный голос.       - Кто? - угрюмо вопрошаю и делаю вид будто не замечаю злорадной улыбки на лице Лолы.       - Принц со своей свитой! Давай живо, немец ждать не любит!       Печально, но факт: пока одевалась, слышала перешептывания работниц: "Ну, слава Богу! Наконец-то!"              За периметром меня ожидал автомобиль. В нем сидели двое: офицер в черном плаще и фуражке с черепом и девица в зеленом мундире и пилотке.       - Мисс Доу! Садитесь в машину, - неожиданно по-английски обратилась девушка. Я подчинилась, правда занервничала, когда увидела задние кресла, обтянутые блестящим дерматином. Запачкаю ведь!       - У нас мало времени на знакомство, поэтому сразу задам два вопроса, - проговорил, полуобернувшись ко мне офицер. Его английский был не столь безупречен как у его спутницы, но я так растерялась, что смогла лишь кивнуть головой, -- Вы хорошо знаете шотландский язык?       Вот те раз! Кто бы мог подумать: в глубоком тылу, во время натиска русских с востока, фрицам понадобился "скотс"? Или гэльский? Уточнять я поостереглась, поэтому ответила утвердительно.              - Прекрасно, - сухо произнес эсэсовец, переглянулся с девицей. Та одобрительно кивнула, - Второй вопрос: вы согласны сотрудничать с СД? Временно, конечно. Завтра к рассвету вернетесь сюда.       Ситуация явно не располагала к тому, чтобы услышать из уст моих ответ "нет". Без лишних слов стало ясно, что как только я залезла в машину к немцам (а это видели многие) назад пути уже не будет. В бригаде и так считают меня ведьмой и рады избавиться. А ежели "ведьма" работает на врага - то не миновать мне “товарищеского суда” и "несчастного случая на производстве со смертельным исходом".              Лишних вопросов не задавала. И без того мое положение было не ахти. Будь что будет, лишь бы живьём не закопали, не сожгли. Мы ехали по косе на северо-восток, судя по восходу солнца. Эти двое молчали, смотрели на дорогу. Я разглядела черный ромбик SD на рукаве у офицера. Знаки отличия у девицы мне показались незнакомыми. Не разбиралась я в их чёртовых рунах. Почему-то она в основном зыркала на меня в лобовое зеркало. Краем глаза к ней пригляделась: девушка моего "физиологического возраста", будто сошедшая с агитплаката немецкой пропаганды - коротко стриженая блондинка с нордическим типом лица, с аристократическим изгибом рта с чуть при поднятыми вверх уголками губ. Это придавало ей несколько самодовольный вид.              Через час машину остановила фельд-жандармерия, велела разворачиваться и возвращаться на базу "Нойтиф". За окном совсем распогодилось: шторма на косе Фрише-Нерунг - бич дорог и серьезное испытание для автомобилистов. СД-шник вылез из машины и начал ругаться с жандармами. Затем раздосадованный вернулся и приказал шоферке ехать до ближайшей лодочной станции:       - Герр Штурмбаннфюрер! Это самоубийство! - воскликнула девушка.       - Лемке! Ты же умеешь управлять гидросамолетом?       - Да, но.... - Лемке настороженно покосилась на меня, - Там всего два места!       - Ничего, поместимся как-нибудь. У нас времени в обрез. Гони, черт бы тебя побрал!       - Яволь, - подчинилась девушка и, сделав резкий разворот, надавила на газ.              Не буду подробно описывать мое приключение на гидросамолете. Остановлюсь лишь на забавном моменте, когда я лежала поперек сидений. Голова моя и верхняя часть туловища находились на коленях Лемке, а ноги - на коленях штурмбаннфюрера. Полет занял всего полчаса, а я буквально сгорала от стыда и страха. Не знаю для чего я им двоим понадобилась, но хотелось бы верить, что СД-шник меня не повесит за пережитое им вынужденное унижение.       - Сэр! Разрешите накормить, помыть и переодеть мисс Доу, - обратилась к нему Лемке зачем-то по-английски. Эти смеющиеся уголки рта придавали девушке какое-то особенное очарование. Я поймала себя на мысли, что не могу оторвать от них взгляд.       Немец дал на все про всё полтора часа и оставил нас наедине. Девушка точно ждала этого момента и начала меня вводить в курс дела, охотно отвечая на все вопросы. Ее дружелюбие немного сбивало с толку, хотя определенная часть меня смутно догадывалась, что за этим скрывалось. Розовый винкель на моей робе.... ...кольцо на большом пальце Греты.              Я снова оказалась в Пиллау, правда уже в центре города, запретной зоне для лагерников. До этого я видела лишь панораму издали, находясь в цитадели. В самом городе царила суматоха и неразбериха: все готовились к эвакуации: возле муниципальных зданий жгли архивы, повсюду стояли блокпосты со шлагбаумами, жандармы, проверяющие документы.       Грета привела меня в съемную квартиру, набрала в кастрюлю воды и включила примус. Вымывшись, я переоделась в гражданку. Чулки, платье оказались мне великИ. Хозяйка квартиры и шмоток, которая, по словам Греты, исчезла с месяц назад, была крупнее и выше меня. Ненавистную робу я сожгла в камине.       А поздний завтрак состоял из солдатских галет, банки балтийских шпрот и морковного чая.              - Перед тем как мы отправимся в штаб-квартиру, - Натыкаюсь на строгий взор голубых глаз благодетельницы, - хочу кое о чем предупредить. СД сейчас допрашивает пленного в форме SAS. Это коммандос, смертник. К нему применяли "четвертую степень". В 18:00 его расстреляют, вне зависимости, расколется он или нет. Поэтому задействовали Абвер, лингвистический отдел. То есть - меня. Идея тебя завербовать тоже моя. Считай, нам обеим повезло: мне - найти здесь британку, знающую шотландский. Тебе..., - Грета смущенно отводит взор и продолжает, - Разведке очень нужны показания пленного, но тот не знает даже английского. Думаю, притворяется. Просто тянет время до казни.       - Может и не притворяется, - Пытаюсь защитить бедолагу, - Я слышала, что наши забрасывали в глубокий тыл "черных горцев". Отчаянные ребята, бесстрашные, но англичан презирают больше, чем немцев.       - Так ты сможешь его разговорить, если знаешь его язык?       - Гэльский с моим произношением? Он сразу поймет, что я сассинак, да еще и работаю на вас.       - В любом случае надо попробовать. Иначе мне капут. Как и тебе...              Спускаясь по лестнице в подвал карцера, я молила Всевышнего, чтобы пленный не оказался из числа моих "веселых попутчиков в юбках" по дороге в Эдинбург 8 месяцев назад. Впрочем, в полутьме камеры я толком не могла разглядеть лицо смертника. Да и не хотелось встречаться с ним взглядами, если честно. Он лежал голой спиной на металлической кровати с поручнями, часто и хрипло задышал, когда лязгнула дверь и мы с Гретой вошли внутрь. По запаху озона, пота и мочи несложно было догадаться, что несчастного пытали током. Я запнулась о водопроводный шланг, из которого его обливали для лучшей проводимости.       Одолев страх, подошла ближе и дотронулась до шеи мученика. Тот дёрнулся. Грета схватила меня за рукав: дескать, мы так не договаривались. Но лекарский опыт мне подсказывал, что пленный вот-вот отойдет в мир иной, а немка совала мне в руку вопросник.       - Сын мой! - обратилась я на латыни и положила руку на его горячий мокрый лоб.       - Сестра? - приподнял голову пленник. И я, наконец сумела разглядеть лицо, искаженное безумием человека, доведенного до крайней степени отчаяния. Казалось, горец полностью ослеп, взгляд его бесцельно блуждал по стенам и потолку. Он смотрел сквозь меня, точно я призрак.       - Я пришла исповедовать тебя, сын мой. Твое тело достойно приняло все муки, теперь же облегчи душу свою перед Господом...              Грета Лемке подкралась на цыпочках к изголовью железной кровати и поставила на пол чемоданчик с магнитофоном. Жестом показала, что уходит, дабы не нарушать "тайну исповеди".       - Вы принесли причастие? - спрашивает вдруг смертник, пугая меня своим невидящим взором.       - Не было времени переодеться и все приготовить.       Гадко на душе от всей этой лжи, но я утешаю себя и его робкой надеждой, что все мучения позади, что последним кто проводит его в лучший мир, окажется хотя бы католиком, - Итак, сын мой, ты готов?       Не знаю, как именно горец отвечал на зачитываемые мной вопросы дознавателей. Я очень плохо понимала гэльский, однако в его речи проскальзывали военные термины, а у тех, как известно, универсальный язык.              *****       - Ну, не реви, не реви, - успокаивает абверша, прижимая меня к себе, - Не здесь, по крайней мере...       Наконец мы выходим, я жадно глотаю уличный воздух и у меня подкашиваются ноги. Последние свои слова горец вырезал раскаленным железом на моем сердце: "Tha thu mallaichte, sassinak!"       - Слушай сюда, мисс Доу! - Грета грубо трясет меня за плечи, - Не для того я подписывалась на все это, чтобы сопли тебе подтирать! Пойми, дура, я и ты, считай, выиграли путёвку в Берлин. Здесь больше делать нечего. Русские возьмут Пиллау, это вопрос времени. Но прежде СС зачистят “арбайтен-коммандо”, если уже не... Короче, тебе нельзя на Фрише-Нерунг.       - А куда мне можно? - спрашиваю, а сама замечаю в ярко-голубых глазах девушки тот самый "блядский огонек", который ни с чем не спутать. Как будто в подтверждение этой мысли, Грета полу-осознанно обвела пальцем мой розовый треугольник. Большим пальцем правой руки, с кольцом...       Она мне написала на клочке бумаги несколько адресов с пустующими квартирами. Я должна была сидеть там тихо и не отсвечивать пару недель, пока Грета будет добиваться перевода в Берлин. Попутно изготовит для меня фальшивый паспорт, и я буду выдавать себя за домработницу фройляйн Лемке.       “У тебя характерный эльзасский выговор. Проблем не должно возникнуть”, - точно определила белобрысая лингвистка из Абвера. Что ж, “вояж” по тюрьмам в Эльзас-Лотарингии с 1917-го по 1922-й годы в бесплодных поисках дочери, не прошел для меня даром.              Дни и ночи тянулись мучительно долго. Горожане семьями покидали свои дома, в которых невозможно и опасно стало проживать. В начале апреля уже почти нигде не было воды, газа, света, позакрывались магазины, рынки. По ночам раздавались выстрелы: банды мародеров срывали печати и выносили из квартир золото и антиквариат. Хорошо, что Грета с умом подошла к моему убежищу: в “моем” районе шныряли в основном голодные одиночки. Но и они часто были вооружены. С замиранием сердца, лежа под чужой кроватью, я ожидала условленного стука в дверь. Радовалась как ребенок радуется приходу матери с работы. Лемке приносила еду и обещания, но и того и другого становилось все меньше.       Однажды она постучалась среди ночи и была мрачнее тучи. Я впервые видела ее подвыпившей и не знала, как себя вести. В день рождения фюрера Грета сделала мне символический подарок: русско-немецкий разговорник. Сама она призналась, что знает “язык Пушкина и Толстого”, правда (добавила она) это мало поможет, когда русские солдаты четвертуют ее танками (за неимением берёз)       “А тебя, Кэти, закатают в бетон. Натурально, живьем. Как под Варшавой, в лагере, куда вошли красные. Знаешь, они вообще не разбирали - хватали и насиловали всех подряд, и зечек и капо. А тех, кто это пережил, согнали в колодец, залили цементом по шею и плеснули активатор. Ты же работала на цементном заводе? Видела, как схватывается бетон? Бетон не гипс, раздавит за полчаса. Ме-едленно, понимаешь?”       Для чего она рассказывала мне эти ужасы геббельсовской пропаганды? Не для того ли, чтобы я нарочно обратила взор на подаренный мне “люгер”? Уже не в первый раз мне дарят пистолет, который не сделает ни одного выстрела. Нет, фройляйн Лемке, я не позволю тебе совершить грех при жизни, а после смерти испытать самое большое разочарование.              Аристократические губы жадно откликаются на мой непрошенный поцелуй. Отдышавшись, Грета обнимает ладонями мое лицо и заглядывает в глаза. Небось, ловит отблеск такого же “блядского огонька”. До чего смешны все эти ритуалы! Я снова атакую рот немки, запускаю пальцы в ее волосы, а свободной рукой задираю юбку и глажу бедро. Грета, не ожидавшая от меня подобной прыти, все же спохватывается и резко перехватывает инициативу: занятая поцелуем тащит меня к кровати, швыряет навзничь, садится сверху, разводит мне руки и щедро осыпает мое лицо, шею нетерпеливыми поцелуями.       “Погоди, давай разденемся”, - мычу под весом ее тела. Мне неприятен запах мундира и ощущения соприкосновения его с кожей. Платье, что мне велико, скаталось сзади и стесняет мои движения. Задыхаясь от нетерпения, абверша стаскивает с себя форму, срывает в шеи узкий черный галстук, а я расстёгиваю непослушные пуговицы на ее белой рубашке. Воспользовавшись короткой свободой, хватаю ртом обнаженный сосок и жадно засасываю его. Грета делает глубокий вдох и запрокидывает голову назад. Я вновь овладеваю ситуацией, присасываюсь ко второму соску, а пальцем размазываю слюну по первому. Немка томно стонет и ее тело становится мягким и податливым. Не отвлекаясь от ласк, пытаюсь снять с себя неудобную одежду. Наши торчащие соски, словно приветствуя, трутся друг о друга.       “Хочу тебя сейчас же” - шепчу на ухо.       “Надо бы проверить”, - ухмыляется она и ловко просовывает свою руку в велюрные панталоны фрау Шмидт, что на мне. Пальцы Греты осторожно собирают влагу с нежных створок, задевают клитор, пощипывают волосы на лобке. Мне так приятно, что я забываю о главном. Чуть ли не прошибает холодный пот от осознания того, чтобы случилось бы, не будь любовница столь деликатна с моей киской в наш “первый раз”. Моя “вечная целка” без малого 900 лет заставляет меня испытывать неудобства в интимной жизни.       “Что-то не так?” - забеспокоилась Грета, почувствовав мое неожиданное оцепенение. Вежливо вытащила руку из моих трусов, сделав только хуже. Мне было стыдно от своего запаха. Воды не стало в городе еще в марте, а мне было велено не выходить из укрытия.        “Давай просто подрочим друг другу? У нас еще будет время на остальное”, - сказала я, и, судя по молчаливой реакции немки, звучало сие отнюдь не оптимистично.              Так оно и вышло. На наутро выли сирены, лаяли собаки. Солдаты и полицаи массово прочесывали жилые районы: искали дезертиров, мародеров, стариков и подростков - всех, кто еще был способен держать ружье. Нас с Гретхен, спавших в обнимку, вытащили из-под одеяла, и, заломив руки за спину, выволокли на улицу. Документов никаких, разумеется, не нашли. Осадное положение города разрешало военным пристрелить нас прямо на месте, но те руководствовались иными соображениями. Меня молча запихали в тентованный грузовик, покуда абверша, прикрывавшая наготу одеялом, что-то пыталась объяснить солдатам.       Мне оставалось лишь помолиться за нее. Никаких иллюзий по поводу ее дальнейшей судьбы я не испытывала. Лишь догадывалась, что Грета могла дезертировать, хоть она и словом не обмолвилась. В ее сказки про “Берлин” я тоже не верила: с десятых числах апреля красные уже наступали на столицу с востока и юга. Союзники тоже не отставали и продвигались с запада. Об этом “кричали” листовки, что тайно просовывали под дверь активизировавшиеся инсургенты из числа служащих, не подлежавших эвакуации.       Что же касается моей грешной души, то, очевидно, мне снова предстояло умереть и воскреснуть, сызнова сочинять собственную историю, привыкать к новому имени и новым обстоятельствам.       Грузовики с оставшимися по чьему-то недоразумению остарбайтерами останавливали на въезде на косу Фрише-Нерунг. Прибывших выгоняли из машины, строили в шеренгу, собаками и прикладами выдавливали на склон и расстреливали из станкового пулемета.       - Что ж это получается, - хнычет рядом большеглазая девушка с “мегендавидом” на робе, - Не дожили мы до победы, да? - И зачем-то дергает меня за рукав, ища поддержки. А я гляжу на нее и спрашиваю про себя: “Тебя то каким ветром сюда задуло, евреечка?”       - Как тебя зовут? - вопрошаю ее по-немецки.       - София.... Соня.       — Вот что, Sonya, - кладу руку на ее костлявое плечо, - Ничего не бойся, просто держись рядом со мной.       Еврейка смотрит на меня своими коровьими глазами и каким-то чутьем осознает, что мои слова не просто утешение....              *****       - Разрешите доложить, товарищ комиссар? - В кабинет заходит майор СМЕРШ Степнов.       - Ну, что еще там у вас? - Начальник особого отдела НКВД Мельниченко раздраженно указывает вошедшему на стул, - Фильтруете как следует "сочувствующую” сволочь среди мирняка?       - Так точно, фильтруем. Документики-то сами пожгли, а валят все на нашу артиллерию. Но я вот по какому делу, товарищ комиссар! Задержали двух цыпочек в немецких бушлатах. В подвале прятались. Божились, что гражданские, штурм хотели пересидеть. Ну, мы малость их прижали - и птички по-другому зачирикали. Помните комиссию по расследованию массового убийства в заливе? Вы еще военкору интервью давали.       - Не темни, майор, - нетерпеливо одергивает Степнова особист, - Как связано то, о чем ты гутаришь?       - А то, что дамочки те - из числа расстрелянных, из того рва сами, якобы, выбрались.       - О как? Прям встали, отряхнулись и дальше пошли? - смеется в усы Мельниченко.       - То-то и оно, товарищ комиссар! Фрицы аккуратные в таком деле, завсегда добивают. Но там странная история какая-то вышла. В общем, одну мы пробили: Розенталь София, из Гданьского шталага, родом из СССР, до войны- биография "чистая" Как угнали её в 41-м, так и моталась по лагерям. С головой у нее непорядок. Немудрено, хуле, после рва - то...       - А вторая что?       - Придется повозиться. Мутная девка попалась. Уверяет, что гражданка Британии, но как оказалась в Пиллау - молчит и по ходу сочиняет. В канцелярии бумаг на нее никаких нет, возможно фрицы подчистили. Очень похоже, что “спящая”. Будем отталкиваться от этого. Но главное, товарищ комиссар, вот что: на девке ни царапинки после той резни. Розенталь говорит, что та ее закрывала своим телом, когда фрицы открыли огонь из MG-42! Лежим, говорит, в обнимку, и замерли, а сверху добивают из карабинов. Чувствую, говорит Розенталь, сердце девки, что меня закрыла, стучит молотом, а тело трясётся, как при падучей...       - Действительно, бред сумасшедшей, - в задумчивости закуривает особист, - А дальше что ?       - Розенталь выползает из-под британки, вся в ее крови и мозгах, оборачивается на послед - а та смотрит на нее живыми глазами, лыбытся и прижимает палец к губам - дескать, молчи. Вот тут-то Розенталь головой окончательно повредилась. Не помнит, как они вдвоём одёжу искали. Робы их лагерные в дырках да кровище, а магазины-то закрыты. Вот британка и додумалась стянуть портки и бушлаты с дохлых фрицев. - Ни хуя не понятно, но очень интересно, - иронично вздыхает Мельниченко, - Ты, Степнов, рапорт-то пиши, пиши. Только чертовщину эту не вздумай приобщать к делу. Понимаю, несостыковки.... Но уж, постарайся. А что до девок: придержи обеих. Особенно эту... “заговоренную”, мать ее раз эдак. И помалкивай коли спросят. Мало ли. СССР в долгу перед британской разведкой, без них трудно бы нам пришлось в Пиллау. Не надо покамест ссориться с союзниками из-за какой-то городской сумасшедшей.       - А если мы ее расколем, товарищ комиссар?       - Ответит по всей строгости советского закона, - заключает тот, - Сотрем в лагерную пыль!