Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      Все пошло по второму кругу. “Театр” остался прежним – казематы крепости Пиллау. “Декорации” поменялись незначительно – серп и молот вместо свастики, с настенных портретов теперь властно взирал рябой и усатый вождь. Новый «актерский состав» мало чем отличался от предыдущего - “все те же на манеже” - заложники одной паскудной «роли».       Ощущение дежавю усиливалось тем, что допрашивали меня на немецком и английском. Но то были контрразведчики чином не ниже майора: грозные мужчины хотя бы с признаками интеллекта на лицах. А нижестоящие дознаватели рабоче-крестьянской “закваски” просто тупо выбивали из меня признания, требуя подписать бумаги, составленные на русском языке, при этом крича и угрожая на нём же. Мне оставалось лишь мотать головой и робко просить переводчика.       Советские контрразведчики также умели играть в «злого и доброго следователя», и нужно было быть всегда начеку, чтобы не попасть в Sybir. Sybir, по словам моих сокамерниц, самое страшное и холодное место в России.       Майоры и полковники Особого отдела НКВД, видимо, так уставали и от «чрезмерности” моих рассказов, что предсказуемо отправляли меня к психиатру, к лингвисту, почерковеду. В результате чего круг ада замыкался, и я снова представала пред грозными очами особиста. А тот и слушать не хотел ни про «Летучий голландец», ни про особенный барак, ни про полусекретные заводы-ангары на Фрише Нерунг.       Его интересовал по сути один вопрос: не являюсь ли я «спящим» агентом, и главным образом, ЧЬЕЙ разведки? Странное дело, но не нашлось свидетелей из числа тех, кто видел меня в комендатуре, в компании офицера SD и абверши. Пришить «коллаборационизм» – обычное дело для победителей. Которых, как известно, не судят. Но нет, “спецура” упрямо напирала на мое происхождение, будто оно обязывало меня служить в Ми-6.       Я не знала тогда, что после «Встречи на Эльбе», политический расклад между СССР и Западной коалицией изменился. Проще говоря, не стало того, против которого «дружили». С «коричневой чумой» совладали вместе, по принципу “враг моего врага”. Однако после войны на карте поделённого мира снова проглядывала «Красная угроза» с Востока.              «Хорошо, если я подпишу, какое будущее меня ожидает?», - спросила напрямую, устав от бессонных ночей, «каменных мешков» и солёной пищи без воды.       Русские умеют пытать, не тронув и пальцем. Времени у них для этого предостаточно: торопиться некуда, да и инвалиды ГУЛАГу не нужны. Они щадили мое тело, но выматывали душу, принуждая тщиться напрасными надеждами.       «Десять лет без права переписки», - отвечали пространной формулировкой, которая могла значить что угодно: от колонии-поселения до расстрела.       Подписав вымученное признание, я, по сути, обрекала себя на еще одну пытку – пытку ожиданием.              Но на удивление режим смягчили: больше никаких ночных допросов под слепящей лампой, штрафного изолятора - холодного «каменного мешка», где спать можно только стоя (сесть и лечь там просто нереально). Перловка и баланда два раза в день были по мне так “верхом гуманизма". Но самым большим подарком для меня оказалась тюремная библиотека, почему-то закрытая при немцах. Книги выдавали не по желанию заключенного, но по рекомендациям старшего надзирателя. Но и то в радость, правда догадалась попросить англо-русский словарь, поскольку, бесспорно увлекательнейшее чтиво "Краткая история ВКП (б)” и "Как закалялась сталь" печатались на русском.       Что пришлось довольно кстати, поскольку трибунал по моему делу проходил в закрытом режиме, без переводчика. Протокол и приговор я прочла и поняла без словаря. Ближайшие десять лет мне предстояла работа на свежем воздухе и отличная возможность попрактиковаться в "великом и могучем" методом погружения.              *****       Четверо суток в наглухо заколоченном вагоне - скотовозке: в духоте, тесноте и вони. Этнический состав разновозрастных женщин невозможно было определить. Я наивно полагала, что комми, на правах победителей, используют в качестве рабов пленных немцев, итальянцев, румын, болгар, словаков, венгров, но из числа бывших комбатантов. Не гражданских. Но на этапе встречались целые семьи переживших фильтрацию. Их делили по половому и возрастному признакам, и, не дав обняться на прощание, грузили в разные вагоны. В начале этапа я ехала с немцами и прибалтами, угнанных из Восточной Пруссии. И чем дальше на восток – тем чаще слышала раскатистую славянскую речь. Наш вагон уплотняли русскими зечками - осужденными по политическим статьям и родственницами врагов народа. Среди них, возможно, попадались бывшие хиви, лагерные капо и просто уголовная шваль. Но, к счастью, вышеперечисленные старались ничем себя не выдать. На этапе все равны. Ну, почти…       Разделение на «наших и фашистов» в вагоне случилось само собой и довольно быстро. Русские бабы меня зачислили во вторую категорию. Ещё бы! На мне, из верхней одежды, по-прежнему мешком висел тот самый злополучный немецкий бушлат, смародеренный мной после резни в Пиллау. Бушлат был единственным укрытием от осенних ночных холодов, проникающих сквозь междосочные щели.       Мешок с сухарями и шерстяные носки у меня украли, пока я спала. Хмуро оглядела русскую половину, и поняла, что взывать к совести бесполезно: для них это не воровство, а своего рода репарация.       «Свои» тоже не шибко жаловали. Из-за бушлата меня заочно презирали балтийки. Пруссачкам не нравился мой эльзасский выговор. Вежливо и не очень меня просили найти другое «место для ночлега». Я безропотно соглашалась, потому что не хотела лишиться кружки кипятка, которую пили все по очереди. Глоток на донышке «этапного чая» доставался мне всегда чуть теплым. Но я благодарила людей и за эту малость.       Относительно больше простора для ночлега имело место возле дырки в вагоне, используемой в качестве нужника. Что ж, мне не привыкать спать возле параши. Пусть воняет, пусть холодно и ветер свистит из дыры, ничего - насмерть не замерзну, а вот поспать с голодухи да набраться сил не помешает.              На вторые сутки вынужденной «диеты» ко мне подсела женщина средних лет, представившаяся как фрау Вëллер. Протянула две корки черствого хлеба. Буркнув дежурное спасибо, я отвернулась и вонзила зубы в твердый сухарь. К черту гордость! У русских зечек я научилась поговорке «Дают – бери, бьют – беги».       - Господи! Что вы делаете? Разве так можно? – возмущенная фрау Вёллер деликатно тронула меня за рукав, услышав безжалостный хруст, - Поберегите зубы, милая. В том месте, куда нас везут, климат таков, что через год вам нечем будет жевать кору!       - А куда нас везут? Надеюсь, не в Sybir? – с тревогой вопросила я. В стенограмме приговора было много вычурных, трудно произносимых и непереводимых ни на один человеческий язык слов: Коми АССР, СевЖелДорЛаг, п. Княж-Погост. По правде говоря, я крайне смутно представляла себе географию России. Для меня эта часть суши всегда казалась мистически непостижимой.       - Что вы, милая! До Сибири еще ехать и ехать. Мы, слава Богу, пока в Европейской части России, - улыбнулась фрау Веллер. Она и я переглянулись: мы случайно одновременно заговорили по-русски.       Для Ирины Васильевны Веллер - поволжской немки — русский был второй родной язык. Когда в 1936-им bolschewiki репрессировали ее мужа, Ирина с детьми подала документы на репатриацию в Германию. После Олимпиады в Берлине немцы, разбросанные по всей Европе, начали потихоньку стекаться в возрождающуюся империю, умасленные речами вождей Третьего Рейха. Но по приезду, многих, в том числе и Ирину, ждало разочарование.       «Такой же большевизм, только вывернутый наизнанку", - призналась она, - "Культ личности, цензура, пропаганда, милитаризм. Для наци мы были немцами второго сорта».       После падения цитадели Пиллау в апреле 45-го, СМЕРШ и НКВД провели фильтрацию так называемых "сочувствующих элементов". Ирина Веллер в глазах новой власти становилась как бы дважды предателем и врагом советского народа: в 36-м, когда переехала в Германию, и в 44-м, когда обоих ее сыновей мобилизовали в фольксштурм.              Она так охотно и много говорила о себе, что избавила меня от необходимости отвечать на вопросы, ответы на которые порождали все новые, подобно цепной реакции.       - У вас, Katenka, неплохо получается, но произношение хромает, - заметила Ирина, конвертировав мое имя на русский лад. Но хотя бы звучало лучше, чем "милочка".       - Буду признательна, если вы меня подтяните. А то от скуки не знаешь куда себя деть.              Таким образом, оставшуюся часть пути до Княж-Погоста, справлявшие нужду в вагоне bedolAgi вынуждены были слушать монотонное бубнение русских слов и фраз с уклоном в лагерную лексику.       - Откуда вы, Ирина Васильевна, знаете такие тонкости? - восхищенно вопрошала я, - Разве это у вас не pervaia hOdka?       - Ну что вы, Катенька! - зарделась от возмущения женщина, - Я филолог по образованию, мое ухо устроено несколько иначе. Русский человек вкладывают в обсценную лексику эмоцию, нерв. Это, если хотите, язык их души. А я немка, хоть и родилась в Поволжье, и мне интересны, в профессиональном смысле, семантические конструкции...       Я "понимающе" кивнула и продолжила исполнять роль благодарного слушателя. Фрау Вёллер с удовольствием предалась недавним воспоминаниям: как преподавала в университете на родине Канта, работала редактором в издательстве в Пиллау. Возможно, она верила, что предстоящие годы каторги уничтожат ее прошлую жизнь, сотрут как личность, превратив в живого мертвеца.       Я не рискнула себе признаться, что хотела бы разделить подобную судьбу. Уйти в свой собственный мир, отрешившись от ужаса вокруг - удел смертных. Для бессмертных сие непозволительная роскошь, прямой путь к Autosepulturae, "старению вечных". Подобно человеку с вырезанными веками, мне суждено смотреть на мир какой бы стороной тот ко мне ни повернулся. Принимать испытания как дар свыше, и преодоление оных- как единственную мотивацию жить...              ... и Сонечка, лучшая студентка в потоке... Она жила в гетто какое-то время...       - Кто - кто? - Знакомое имя вытряхнуло меня из водоворота собственных мыслей.       - Соня Розенталь. Она тоже здесь, в поезде. Еще перед этапом случайно увидела. Еле узнала - тощая, стриженая, не приведи Бог, - от волнения Ирина снова перешла на русский.       Несомненно, немка говорила о моей "спасенной с коровьими глазами". Я не могла не думать о той девушке. Единожды спасая чью-то жизнь - отвечаешь за его дальнейшую судьбу. (Не помню кто это сказал).       После рва Соня переживала острый ПТСР: ушла в себя и слабо реагировала на все, что происходило вокруг. Мне стоило немалых усилий заставить ее хотя бы слушаться меня, ибо нам пришлось прятаться по чердакам и подвалам. Плана никакого не было: из города не убежать, сдаваться русским — значит обречь себя и Соню в лучшем случае на "фильтрационные меры", а в худшем... Знаете, в Средние века была традиция "три дня на разграбление", когда командование закрывало глаза на бесчинства солдат.       Нам с Соней еще повезло нарваться на смершевцев, а не опьяненную кровью и водкой толпу "триумфаторов". Если бы не Сонин ступор, то ей, возможно, удалось бы "отбрехаться'. В нашем случае попробуй, докажи что-то русским, когда одна молчит, вторая не знает русский, и обе в немецких бушлатах.       После поимки нас разделили, но я не теряла надежды, что девушка отойдет от первичного шока, что ее проверят и отпустят. В противном случае стоило лишь гадать о ее судьбе.              - Вы ее тоже знаете, Катя? - Ирина удивленно подняла бровь.       - Вряд ли, - солгала я. Вряд ли фрау Веллер захочет знать обстоятельства и последствия нашего с Соней знакомства. Уколы вины становились все больнее. Мое вмешательство в судьбу девушки обрекло ее на незаслуженные страдания. Я вырвала ее из лап смерти, для того чтобы она загнулась на каторге? Из гитлеровского ада прямиком в "сталинский социалистический рай?"              Забегая вперед, скажу, что мне удалось встретиться с Соней Розенталь. Для этого понадобилось время, за которое произошло много событий, однако нет нужды подробно их описывать. Честно говоря, по прибытию в лагерь, я ожидала худшего, надеясь на лучшее, и, как и всегда, реальность оказывалась где-то посередине.       Севжелдорлаг отличался от Шталага, причем в пользу первого. К германской организованности, артикулярности, жёсткой дисциплине труда тяжело было привыкать физически, но не морально. Как всякий европеец, попав в сложные обстоятельства, я заведомо соглашалась на навязываемые условия игры. Но русские не признают ни "игры", ни правил. Главным мерилом выживаемости в ГУЛАГе считается личная свобода. Не естественное желание зека очутиться по ту сторону колючей проволоки, но свобода, спрятанная внутри, подобно куску хлеба за пазухой на черный день. Недобрая то сила - темная, ждущая своего часа.       Мы строили железную дорогу на север Коми СССР, в Инту, на смычку коллегам из СевПечорлага. Вещь нужная, труд не напрасный, только энтузиастов здесь не любили ни зеки, ни лагерное начальство. Последним будто меньше всего хотелось следовать планам и графикам. Слова и выражения "приписка", "мухлëж", "туфта", "тянуть волынку”, “шито-крыто” долго оставались для меня лингвистическими шарадами. А Ирины Васильевны не оказалось под боком: ее определили на кирпичный завод и больше мы не виделись.              Говоря иначе в Севжелдорлаге царил “управляемый бардак”, густо замешанный на странной идеологии, где пленные рабы строили бесклассовое общество, где “предатели родины” устилали своими костями путь к светлому будущему. Но в остальном - все тот же “арбайтен-коммандо” с “реинкарнацией бригадирши Лолы” в лице “товарища Антонины”. Тётя Тоня - не из осужденных, а из вольнонаемных профессиональных рабочих. “Вольные” жили в отдельном барачном городке, в отдельных балкАх и вагонах, и порой целыми семьями. Они вставали и выезжали на объект раньше зеков и ВОХРы. Последние, что удивительно, самые нечастые гости в лагере. Часовые на вышках появлялись только в светлое время суток, а за периметром лениво дежурили пара-тройка солдат, да и то, скорее ради проформы. Объяснялось это просто: бежать отсюда некуда: со всех сторон сплошной лес, болота и злющие комары. По словам той же Антонины- из пяти сбежавших за год, выжил один, и то, благодаря тому что нашел дорогу назад, в родной барак.              При знакомстве тетя Тоня резко осадила меня. Уроки фрау Веллер, можно сказать, прошли даром:       “Ты где так понаблатыкалась, дурында? Блатную из себя корчишь? Услышу еще раз “феню” из твоего блядского рта - зубы повыбиваю! В моей бригаде все люди приличные - политические. А ты, мало того, что “немка”, так еще и русский язык поганишь!”       Не стала ее поправлять на счет “немки”. По существу, с начала XX века я преимущественно жила в Германии, в трех ее инкарнациях: Империи, Веймарской республике и Третьем рейхе. Для Антонины любой иностранец за колючей проволокой в послевоенной России одинаково “фашист”.       Вот только почему в “фашистки” записали несчастную Соню Розенталь, до сих пойму. Около года наша бригада укладывала шпалы на сложном участке и уперлись в плохо осушенное болото. Пока начальники участков друг на друга орали и доносы наверх строчили, с Инты пригнали партию зеков из ОсобЛага. По виду - форменных доходяг. Жили те через колючую проволоку, в палатках, грелись буржуйками и клянчили у нас еду. Там-то я и увидела ее - длинную, тощую как жердь, в ватнике и платочке.              - Помнишь меня? - спрашиваю, в то время как костлявые пальцы тянутся к тряпке с моей вечерней пайкой. Соня старательно избегает встречного взгляда, и я не узнаю ее. Вроде те же черты лица, “коровьи глаза”, но всем словно чего-то не достает, какого-то важного штриха.       - Нет, - уж как-то быстро реагирует Соня и косится в сторону.       Надо было срочно что-то делать. На моих глазах Соню стирали ластиком, превращали в лагерную пыль, в духовном и физическом смыслах. Я поспрашивала других доходяг. За полпачки сигарет те поведали, что Соню этапировали после дурки, где она якобы симулировала амнезию. Психиатры обкололи девушку галоперидолом и, похоже, вынудили такими образом подписать "чистосердечное признание".       Я обратилась к Антонине с просьбой перевести меня в Особлаг, к доходягам. Прорабша как вольнонаемная имела доступ в кабинет лагерного начальства. Тоня посмотрела на меня как на умалишенную и посоветовала найти более гуманный способ самоубийства.       - Давай тогда ее к нам, на участок, - умоляла я, - На одной полке уместимся, пайку мою разделим...       - А вкалывать за пол-пайки за двоих будешь? Барак на лесоповал переводят через неделю, тебе бы самой не загнуться. Сдалась тебе эта жидовка! Кто она тебе? Ты ж немчура недобитая! А-а, понимаю, - хищно заулыбалась Тоня, - Не осуждаю, но и не приветствую.              Не стала ничего ей доказывать. В моем личном деле, по-видимому, был учтен факт ношения в арбайтен-коммандо розового треугольника. Но к чести русских, к подобным вещам здесь относились без предубеждений. Тем обиднее, что я никаких чувств к Соне не испытывала, кроме материнских.       Садистское любопытство Антонины, моя настойчивость, плюс наплевательское отношение Особлага к доходягам вызволили Соню Розенталь из ада, и перевели, так сказать, на “круг повыше”. А назывался “круг” участком лесозаготовки, в простонародье - лесоповалом.       Пока девушка отлеживалась в моем вагончике, получая за меня пайку и сигареты, я отпахала все ее невыработанные нормы по осушке болота. Питалась корой, диким медом, брусничным морсом. Даже в объедках мне, как фашистке, было отказано. "Коллеги" по обе стороны колючей проволоки делали ставки, когда я окочурюсь и однажды не выйду из леса.              За две недели в строй вернулась Соня, как я и обещала Антонине. Что кстати, поскольку на лесоповале нам обещали усиленный паёк и зимнюю экипировку. Позже, когда моя “дважды спасенная” окончательно освоилась, ее официально перевели в наш "фашистский" барак. И за все пять лет, пока мы делили на двоих койко-место в вагоне-бараке, пайку, тяжелый труд и невзгоды, мы редко разговаривали на личные темы. Соня ничего не помнила (или действительно не хотела помнить) после расстрела в Пиллау. Наша связь со стороны выглядела обыденно, но в душе мы обе прятали иррациональный страх друг перед другом. Если с Соней более-менее все ясно, тот мои чувства постепенно выходили за рамки "материнской заботы".       Лежа с ней рядом, закрывая глаза перед сном, мне отчего-то грезилась фройляйн Лемке. Образ абверши в моем воспаленном разуме как будто накладывался на, казалось бы, противоположный облик мисс Розенталь. Девушки столь были не похожи, что про себя я нарекла обеих Бесом и Ангелом. И странное дело, чем ближе тянулась железная дорога к смычке с СевПечлагом, тем острее я переживала тот внутренний конфликт. И дабы разрешить его, я позволяла себе трогать Соню по ночам. Вначале та цепенела, смиряясь с неизбежным. Хотя мне не требовались подачки в виде "особой благодарности". Я думала о Грете и представляла как ласкаю ее.              - Кать! Зачем ты это делаешь? - сквозь расплывчатый, ускользающий образ "беса" слышу надломанный голосок "ангела".       - Чтобы чувствовать себя живой, - шепчу "ангелу” на ухо. Звучит эгоистично, впрочем, я не знаю, как объяснить Соне наше одно принципиальное различие. У смертных стареет тело, но не душа. У меня - все ровно наоборот.       - А можно я тебя тоже потрогаю... там?       - Если разрешишь тебя поцеловать, - тыкаюсь носом в её шею. Бритый затылок пахнет казенщиной, зеленкой, немножко хвоей...       Девушка переворачивается ко мне лицом. Наши губы встречаются, и, подобно кошкам трутся друг о друга, в знак подобострастия. Мой средний палец, почувствовав влажное тепло меж стиснутых бедер, настойчиво спускается ниже. Захваченная поцелуем, Соня неосознанно копирует мои действия, и я также ощущаю небольшое проникновение и до боли знакомое давление. Мой "ангел" пугается и выдергивает руку:       - Кать! Ты ведь тоже....       - Да, мы обе целки, и что с того? - усмехнувшись, ехидно замечаю, - Только не ври, что ты до меня не развлекалась подобным образом.        - Разве что сама с собой. Но это ведь не считается?        - Смотря кем "считается", - и снова овладеваю пухлыми губами, снова беру Сонину ладонь и ложу себе на пах. Но мысли, проклятые мысли о Грете не дают мне кончить ни одного раза, сколь усердно мисс Розенталь не тëрла мой "пирожок". Соня кончает быстро и тихо. Словно стыдясь сего, утыкается лицом в мое плечо и робко всхлипывает.       Тень Греты ложится между нами, и я размыкаю объятия. Отсаживаюсь от Сони, по-турецки подбираю под себя ноги, и с отвращением осознаю свою неудовлетворенность. Безумие - пытаться слить воедино "ангела" и "беса" в нелепой сексуальной фантазии.       - Ты была права, - признается удовлетворенная Розенталь, - Такое чувство, словно знаешь зачем живешь.              ****       Это странно, но, живя посреди бескрайнего леса, вдыхая запахи свежеспиленных сосен, смолы, керосина, пота и казенщины; выполняя грубую, отупляюще монотонную работу, я как будто находила во всем этом своеобразное утешение. Лес, особенно по ночам, заставлял меня просыпаться и прислушиваться с замиранием сердца. Скрип стволов и ветвей, завывания ветра, ночные крики болотных птиц- все казалось таким умиротворяюще знакомым, убаюкивающе "родным". Невольно вспоминалась Нортумбрия, одинокое детство, проведенное на отшибе цивилизации. Еще до Инициации я считала, что умела различать шепот деревьев, особенно вековых. А тайге Коми, по рассказам местных, около 20 000 лет. Может, поэтому я чувствовала эту связь гораздо сильней, чем, на британских островах. Ирландские и шотландские лесочки тысячу лет безжалостно вырубались, магическая связь между нами неизбежно рвалась, и судьба гнала меня на материковую Европу, в Германию, или страны, где еще сохранились девственные леса. Но время шло: ни чума, ни вековые войны не останавливали разрастающуюся опухоль человечества.       Может, наконец я поняла цель моих скитаний? Я искала место на Земле, которое могла бы назвать своим домом. Тот самый чертог отдохновения, где я бы не чувствовала себя лишней. Место, где я могла познать саму себя, возможно отыскать смысл своего существования, найти того, кому я могла бы передать свой дар-проклятье...              - Ты чего, Кать? - просыпается Соня и тревожно косится на мой застывший взор. Я прихожу в себя, глажу “женушку” по щеке, приговаривая про себя: "Нет, не нужен тебе такой подарок, девочка моя. Ангелам завещано жить на небесах после достойной жизни на земле”. А то, что Соня проживет трудную, но достойную жизнь, я не сомневаюсь. Потому и снимаю груз ответственности с себя за ее дальнейшую судьбу.              - Полсрока отмотала.... “Экватор”, - бурчу под нос, - Сегодня в полдень "смЫчка". Удивительное совпадение, не находишь?       - Чему тут радоваться? - ворчит из-под подушки "женушка”, - Раскидают бригаду по участкам и конец нашей “семейной идиллии”.       Несвойственный Соне сарказм режет по ушам. Неужели все эти пять лет она лишь терпела наше сожительство?              Торжественная "смЫчка" в конце июля 1950-го года запомнилась премиальной пайкой, танцами, концертом и кино под открытым небом. “Бал” для тысяч “золушек” из Севжелдорлага и Севпечлага заканчивался в 22:00, поэтому ближе к отбою между зеками шел усиленный обмен жратвой, шмотками и сигаретами, и телом. Говорю "зеками", потому что в период смычки железной дороги, одновременно шло слияние двух лагерей. Мужские и женские бараки из-за плохой организации невольно перемешались. Вольнонаемников тоже свалили в общую кучу. Все происходящее напоминало то ли грандиозную ярмарку, то ли последствия землетрясения, когда все жители города разом покидают свои дома и ищут куда бы примкнуться.       Зеки обоих полов, пользуясь общей неразберихой и дефицитом ВОХРы, находились в состоянии активного поиска: еды и секса. Люди так быстро успевали трахнуться, что приведи сюда детей, те ничего бы не заметили.       Нас с Соней настойчиво приглашали "попить чаю" вольнонаемные мужички, заговорщически кивая в сторону их вагончика. Если бы не Тоня и обрезок арматуры в ее руке, нас бы приволокли туда силой.       Прорабша напилась с горя: она привыкла к лагерной жизни, лесоповалу, зечкам из своей бригады. В какой-то степени было ее жалко, хотя не любила она и ревновала к Соне. Не в сексуальном, но, скорее, в идеологическом смысле.       "Девку такую испортила, фашистка, лесбуха драная", - подслушала я как-то раз злобное ворчание Тони. Хотелось мне напомнить ее же слова, брошенные пять лет назад, когда "фашистка-лесбуха" умоляла ее вытащить Соню из Особлага.       Но тогда, после смычки, во мне что-то переключилось. Связано ли это было с моим ожиданием подобного исхода событий, трудно сказать. Однако, после того как закончилась наша с Розенталь "семейная жизнь" и нас развели по разным лагерям, я будто бы почувствовала облегчение. Казалось, что я поступила правильно, что искупила вину перед ней.              Меня собирались этапировать на север Коми АССР, на устье Печоры - строить пристань. Прорабша Антонина, как бы ко мне ни относилась, все же оказалась хорошим трудовым наставником. Я многому научилась у неё, поэтому сама напросилась на лесопилку или сплав в Печорлаг. Новое руководство не оценило моего профессионального рвения:       "Хули ты пиздишь, шалашовка?! Какой еще лесоповал!? С твоим ебальником только кУму сосать! Руки свои покажи!"       Уж подловили - так подловили, гражданин начальник!       Каждое утро, перед сменой, я проклинала свой суприммунитет за то, что моим пальцам придется заново пережить мозоли, занозы, обморожения, микропорезы. Я завидовала рукам Сони, чьи прикосновения были сродни наждачной бумаги.       "Ты, блядь, чë, оглохла? Руки, гврю, показывай!"       "Ну, вот! Теперь и этот уверен, что я ничего тяжелее члена в своей жизни не поднимала", - вспомнились слова Ричарда Грэма семидесятилетней давности. Припомнился и звон "копилки неудобных вопросов" моей приёмной дочери.       - Вы, гражданин начальник, в личное дело мое гляньте. Там характеристика от товарища прораба участка.       - Кузнецовой? Тоньки? Ты из ее бригады, что ли? Что ж ты раньше-то молчала, курица? - новый "кум" внезапно сменил гнев на милость, и стал названивать кому-то по телефону.              По доселе неясным мотивам, Антонина почему-то не хотела разлучать нас с Соней и, вероятно, похлопотала за обеих. Мы ехали одним этапом, хотя в разных вагонах. Поезд шел на юго-запад, вопреки моему страху оказаться в Сибири. И каково же было удивление, когда я мельком увидала Москву, которая в моем представлении полувековой давности выглядела как "до-октавианский", деревянный Рим.       Наш этап высадили где-то в районе промзоны, в запутанной узловой системе железнодорожных станций, депо и перегонов. Там же протянулись длинные кишки заводов, издали виднелись котлованы, карьеры, нулевые циклы. И все эта урбанистическая "красота" щедро снабжалась электричеством.       Перемена дислокации не воодушевляла, несмотря на смягчение климата и условий содержания зе-ка. Формально я все еще отбывала срок по 58-й статье, но в реальности была зачислена в Мобилизированные стройотряды, состоявшие из интернированных в СССР иностранцев из Прибалтики, Восточной Пруссии, Верхней Силезии и т. д. Проще говоря - Советы, начиная с 1944 года, после деоккупации тех областей, насильно вербовали на строительные работы гражданских лиц с полезными специальностями. По сути, переняв опыт “арбайтен-коммандо” у фрицев.       Но, опять же, к чести русских, условия оказались куда лучше, чем в Шталаге. Не знаю, как дело обстояло в мужских бараках, где жили пленные бывшие комбатанты, но женщины на 90 процентов составляли "угнанные". Остальные 10 - "политические", как я.       Жили работницы завода силиконовых панелей в общежитии, в уплотненных комнатушках с фанерными перегородками. Из бытовых удобств - общий санузел, кухня с примусом. Но ими почти никогда не пользовались, так как все "жили" практически на работе. В заводской столовке давали за смену бесплатный обед. В душевых всегда горячая вода и возможность постираться.              И вот, значит, после первой смены стою под душем, с удовольствием подставляя под теплые струи обнаженные части тела и не верю собственному счастью. Меня словно прорывает, сажусь на пол, смеюсь и плачу одновременно. От того, что кажется, будто я незаслуженно пролезла в чей-то рай. Как мало все-таки нужно человеку!       Моющихся соседок разделяют облицованные кафелем перегородки. Женщины понимающе молчат и стараются не обращать на меня внимание. Наверное, со многими, прибывшими сюда из лагерей, случаются подобные истерики.       "Закругляйтесь, Катюша! Сейчас малярши отмываться пойдут", - предупреждает моя напарница по конвейеру и бросает мне полотенце.       "Ага, сейчас", - устало отмахиваюсь и размякаю, прислонившись к прохладному кафелю. У меня не останется сил выжать замоченное в тазике казенное белье. Взгляд останавливается на одной точке, шум и голоса исчезают, и я впадаю в блаженную полудрему... Сквозь которую доносится:              Нас утро встречает прохладой.       Нас ветром встречает река       Кудрявая, что ж ты не рада       Веселому пению гудка?              Зычное контральто звучит неровно, но отчего-то до боли знакомо. Среди вошедших в душевую голых малярш особенно выделялась та, что повыше. Это ее пение сначала разбудило, а затем ввело меня в оцепенение. Голос, несомненно, принадлежал Грете Лемке.       Узрев жалкую фигуру, сидящую на полу, она вряд ли собиралась узнавать меня.       - Новенькая что-ли? - недовольно фыркнула другая девица, - Правила знаешь? Вали отсюда! Сейчас наша очередь! Совсем "силикатчицы" оборзели!       - Да ладно, пусть сидит себе, - устало пробормотала Грета и повернула оба крана, - Что, девонька, тяжко с непривычки-то? - крикнула она мне сквозь шум воды.              Завороженная я не могла вымолвить и словечка. Эта странная встреча превзошла все мои эротические сны и фантазии. Сюрреализм заключался в том, что сейчас я видела перед собой "другую" Грету. Вместо крутобедрой широкоплечей арийской красавицы с упругой грудью, надо мной нависла мосластая тень с выпирающими ребрами и ключицами. Аристократические черты фройляйн Лемке исчезли, лицо сузилось до лисьей мордочки, из-за чего нос стал визуально крупнее. Голубые глаза больше не "смеялись" и не задерживались на чём-то подолгу. Взгляд стал быстрым и цепким, как у матерой зечки.       Забавное совпадение: перед тем, как нас разлучили (во время облавы в Пиллау) мы обе были голые.              Вода лилась на меня потоком вместе с мыльной пеной. Грета, ничуть не смущаясь моего присутствия усиленно терла мочалкой промежность, тощие бедра, лодыжки. Мыло выскочило из её пальцев и шмякнулось на пол. Немка потянулась за ним, я схватила ее за запястье.       "Не отсвечивай, дура!” - прошипела мне в ухо, - “Я узнала тебя, мисс Доу, но не надо, чтобы нас видели вместе, ясно? А теперь - кыш отсюда!"       - Ты еще здесь, извращенка? - окликнула меня соседняя малярша с намыленной головой, пока я пыталась со своим тазиком прокрасться незамеченной в парУ и плеске воды.       - Грет! Она чего, подсматривает что-ли? - обеспокоилась третья, и все разом, не сговариваясь принялись хлестать меня мочалками. Мне оставалось лишь с позором ретироваться в предбанник.       Так закончился мой первый день...       ... потом второй, третий... Прошла неделя, две, месяц, и болото рутины постепенно засасывало меня. Лемке избегала встречи со мной, старалась не пересекаться случайным взглядом, словно боялась или стыдилась меня. Да, на то, очевидно, имелись веские причины. Пять лет - срок немалый, учитывая то, через что нам обеим пришлось пройти.              Зато я стала чаще видеть Соню Розенталь. Вернее, это мне казалось, что девушка нарочно ищет встречи со мной. Её перевели в наш цех в отдел технического контроля. Учётчиц нигде не жаловали. Те не столько следили за производственным браком, сколько за дисциплиной труда. Худшей должности для “ангела” не придумаешь”. Соню явно поколачивали - уж больно у нее был затравленный вид. Когда доходила очередь до меня, она доставала из сумки секундомер, угольник, дефектоскоп и молча делала свое дело, исподтишка наблюдая за мной. Боковым зрением я тоже следила за Соней. В "коровьих" глазах пылали вопросительные знаки. Смесь мистического ужаса, священного трепета, любопытства и зависти. Вспомнила-таки бойню в Пиллау?       - Неужели я больше для тебя ничего не значу? Все, что было между нами...       - Ты имеешь в виду секс? Только прошу, не делай оскорбленное лицо. Я делала это ради твоего же блага. Извини, но с твоим характером ты бы сдохла в Особлаге или стала шалашовкой, отлизывая за черствый сухарь, - Моё злословие тонуло в заводском шуме. Я верила, что, отталкивая Соню, снова ее спасаю. Уже в третий раз. Разве недостаточно?       - Вейзмир! Катя! Может поведаешь мне, убогой, почему мы тогда… в той яме остались живы? Мне постоянно снится один и тот же кошмар. Вся моя жизнь разделилась ДО и ПОСЛЕ. И у меня больше не осталось ничего кроме тебя и постоянного ощущения что я живу взаймы!       - Знание преумножает скорбь, - огрызнулась, не зная, что отвечать на, в сущности, справедливые сентенции.       Но тут у меня в голове будто щелкнуло. Я вспомнила нечто такое, чему до сих пор не придавала значения:        - Расскажи мне о своих снах.       - Они ужасны, Кать. Они о том, о чем я пытаюсь забыть, - Соня настраивала дефектоскоп. Это позволило ей не пересекаться со мной взглядом.        - Расстрел? - спросила ее прямо       Розенталь замотала головой. Большие карие глаза заблестели от подступивших слез. И она заговорила - быстро, нервно, задыхаясь и сбиваясь с мысли. Нет, не сам расстрел сломал психику бедной девушке, а я - закрывавшая ее своим телом, из гордыни решившая "поиграть" в ангела-хранителя. Пока крупнокалиберные пули вырывали из меня куски мяса, я худо-бедно еще контролировала ситуацию, вжимаясь в трепещущее тело Сони. Но наступил момент, когда я испытала провал во времени: два контрольных выстрела мне в башку. Мозги и кровавая пена брызнули Соне на лицо. Она захлебывалась, и это спасло ее, поскольку не в силах была больше сдерживать крик.       "Меня здесь нет. Это происходит не со мной. Это все не по-настоящему", - кричало ее сознание, и в какой-то момент девушка убедила себя в этом настолько, что не воспринимала подозрительные чавкающие звуки и шелест срастающихся костей. Моя загустевшая кровь превратилась в подвижную умную субстанцию и начала исследовать чужую, живую плоть. Черные нитки живорода словно юркие змейки заползали Соне в рот, ноздри, глаза, уши...       - …мне казалось, что та черная жижа захотела поменяться со мной местами, - быстро прошептала она, - А самое страшное, что в какой-то миг мне этого действительно захотелось... Но и это еще не все. В тех снах, после того как я соглашалась, я начинала видеть твоими глазами! - Розенталь не выдержала и расплакалась. А я впала в ступор. До меня долго доходил смысл сказанного.       Неужели найден способ избавиться от проклятия бессмертия? Передав другому, независимо от его желания? Вернее, без желания обоих - "донора" и "реципиента", и, выходит, что "субстанция" самостоятельно принимает такие решения при отключенном сознании? Нет, тут что-то не бьется. Возможно, у девушки слишком богатое воображение, да и мало ли чем на нее воздействовали в психушке? Уж мне ли не знать! Однако следовало многое обдумать, прежде чем повторять подобный опыт.       - Соня! Забудь обо всем, что ты сейчас мне рассказала. Тебе промыли мозги. И если ты не хочешь снова оказаться в дурке, прошу, молчи. Не мучь себя и меня, слышишь? - Наша беседа и так затянулась, выйдя за рамки производственных отношений. "Ангел мой" совсем раскис и не вызывал уже ничего кроме жалости и раздражения. У меня к ней остался, пожалуй, один вопрос и последний, но я побоялась его задать:       "Так ты согласилась поменяться со мной местами или нет?"              На следующий день в цех Соня не пришла. Вместо нее поставили другую учетчицу. Куда перевели Соню, та, конечно, не знала. Мало кого здесь удивишь внезапным исчезновениям. Зеков переводят на другие участки и должности без их согласия и на любой срок. Но у меня почему-то было спокойно на душе за Софию Розенталь. Линии ее судьбы прочерчены до глубокой старости. Почему я их видела? Не потому ли, что она научилась "видеть моими глазами"?              Итак, “ангел” улетел, а “бес” занял его место. Пустующая камера моего сердца была чисто выметена от ангельского пуха и чувства вины. Однако Грета не спешила разделить со мной былую страсть: по-прежнему избегала меня, прячась за своей неразлучной свИтой. То были не просто коллеги и подруги, но типичный "лесбийский мини-гарем", коих я навидалась немало за свою жизнь. Две «коблы» из этого гарема реагировали на меня острейшим образом: гнали отовсюду, в столовке плевали в еду или выбивали из рук поднос на раздаче. Немка даже не пыталась меня защитить, лишь изредка выдавливая из себя виноватую улыбку. Я томилась обидой и ревностью, презирая себя за бессилие перед выстроенной ей стеной. Нечасто в делах любовных я переживала чувство отверженности. На памяти только один случай - Элизабет. Но королеве такое поведение простительно. Чего не скажешь о бывшей абверше, а ныне маляре-штукатуре из моббригады, по сути, такой же "ковырялке", как и я. Сей факт меня безумно выбешивал. Но в то же время я осознавала пользу от переживания низменных страстей. Это делало меня обычным человеком и заставляло ощущать себя живой.       Каким-то образом я все же умудрилась передать тайную весточку Грете с одной единственной просьбой - расставить все точки над "и". Я ждала ее в кабинке заводского туалета и надеялась, что она не пришлет вместо себя “коблу” и та меня не окунет головой в сральник.       Лемке пришла одна, но в ее голубых глазах сверкала злоба. В них я не нашла и тени любви. Советский плен и каторга поломали немку, изменили ее нравственно и физически. Гретхен призналась, что ждет репатриации, и что в ее деле нет упоминаний про абвер. Она выкрутилась как-то, сочинила легенду и русские после освобождения Пиллау не разорвали ее танками, как она того боялась. Получалось, я единственная, кто знала о ее темном прошлом.       - Так ты этого боишься? Что я тебя сдам?       - Все что было, между нами, Кэт..., - Она тщательно выискивала нужные слова, в том время как я сглатывала очередной горький ком, застрявший в горле, - …всего лишь "танцы на палубе тонущего корабля". Мы просто были маленькими девочками, что, обнявшись, пережидают грозу. Я не пытаюсь сказать, что для меня все это не имело значения, но мне через многое пришлось пройти, чтоб оказаться здесь. Я просто хочу выжить и вернуться домой, в Дрезден... Или то, что от него осталось, "благодаря" твоим соотечественникам, мисс Доу.       Грета грустно усмехается и с укоризной глядит на меня, как будто это я отдавала приказ королевским ВВС на ковровые бомбардировки. Может мне тоже стоило выставить счет? За "фау" по ливерпульскому автобусу, за торпеду в угольщик "Либерти", за гэнг-бэнг на борту Летучего голландца, за Шталаг и розовый треугольник?       - Хорошо, Гретхен. Обещаю, как отмотаю срок, приеду в Дрезден, наймусь на стройку и буду вкалывать так, как не вкалывала на лесоповале. Скажи только, ты будешь меня ждать?       Эту тираду я произнесла на чистейшем русском. Девушка удивленно подняла бровь, снова усмехнулась и покачала головой:       - Ты так уверена, что у нас снова получится? После всего, что с нами случилось? Не знаю, Кэт, не знаю... Будущее не кажется мне столь радужным. Я скажу тебе адрес, но пообещай, что не станешь искать со мной встречи, пока мы не покинем это место, эту страну.       Я молча кивнула. Что еще мне оставалось?              С того разговора прошло два года и чувства к Грете Лемке притупились естественным образом. Я пыталась вышибить клин клином, заводя короткие интрижки с соседками по комнате, благо, что те часто менялись. Легко оказалось совращать советских женщин. Удивительным образом, но многие из них находили оправдание в здешней скуке и однообразии. Эти бабы, как и я, прошли через исправительно-трудовые лагеря, и знали определенные "правила игры". Об этом и пыталась сказать Грета: многие ломали себя через колено, ради улучшенных условий содержания и дополнительной пайки. Но не припомню случая осуждения или общественного порицания за такое поведение. Да и по большому счету, всем (особенно начальству) было наплевать. Его заботили производительность труда, план и сроки.              Смерть Сталина в марте 1953-го спровоцировала всеобщую нескрываемую радость. Я имею в виду в первую очередь иностранных заключённых, пленных и моббригады. Русские же растерялись, боясь проявлять какие-либо эмоции. Но их страшно злило наше воодушевление.       "Зря скАлитесь, фашнЯ!" - в бессильной злобе орала советская бригадирша и предрекала нам массовые расстрелы, как в Германии под самый конец войны.       Угрозы имели под собой некоторые основания, но к счастью для нас со смертью тирана не пал коммунистический режим. Смена власти в Кремле произошла незаметно и почти бескровно, поэтому СССР избежал внутренних социальных потрясений. Внешняя политика также устояла и со стороны бывших союзников по антигитлеровской коалиции начали массово поступать запросы на обмен и репатриацию военнопленных.       Начальство как обычно растерялось, среагировало поздно и самым тупым способом: стало запугивать, стращать, заставлять подписывать наспех состряпанные, юридически безграмотные бумажки о добровольном отказе и т. п. Но зеки борзели день ото дня. В мужских бараках уже случились бунты, массовые побеги, стачки, саботаж. Народ за колючей проволокой активно требовал всеобщей амнистии, реабилитации и пересмотра дел по политическим статьям.       Новая власть испугалась и уступила, хотя и провернула все максимально хитро. Бериевская амнистия вначале освободила мелкоуголовный сброд да некоторых политзеков (из штрафбатов преимущественно) То есть выпустили сначала всех "социально близких", считавшихся лояльными режиму.       Дела же остальных заключенных пересматривались по полгода. Если пленные комбатанты и «угнанные» проходили по обменным спискам, то с моей "шпионской" статьей возились долго и с большой неохотой.              Я писала письма британскому консулу, главе МИД ФРГ Аденауэру с просьбой включить меня в обменный список, комиссару ООН - с просьбой включить в запрос на репатриацию. Все три адресата хранили томительное молчание. Я с сожалением полагала, что в моих британских документах, кои еще где-нибудь пылились, полно белых пятен и несостыковок. Архив располагал всего одним личным делом на имя Кэтрин Доу, датируемым сороковым годом, с единственной фотографией, сделанной в ливерпульском госпитале после бомбежки 9 октября.       Все, что позже, а именно – выдержка из истории болезни во время моего пребывания в шотландской психушке, трудовой контракт с НордСиТрансЛоджистик (суда Либерти), и, наконец, личная карточка и номер из Шталага, - все оказались стерты войной и связанной с ней неразберихой. На то единственное фото я и делала ставку, однако недооценила силу английской бюрократии.              - Как подданная Британской Короны вы, безусловно, первая в списке на репатриацию, - заявил представитель консула по телефону, - Но в связи со сложной дипломатической обстановкой… процедура может несколько…м-м.. затянуться. Видите ли, мисс Доу, русские крайне щепетильны в делах, связанных с иностранными разведками. К сожалению, на сегодняшний день запрос какой-либо информации касаемо вашего дела и анализ его законности весьма затруднительны. СМЕРШ, МГБ расформированы, их архивы засекречены…       - Так что мне делать?       - Ждать, пока репатриационная комиссия сделает подробный запрос в Государственный Архив Великобритании, чтобы подтвердить вашу личность. У вас возможно отыщутся родственники, которые могли бы выслать более качественные фотографии, нежели та, что сделана в госпитале.       - Боюсь, что все немного сложней…, - Замялась я, чувствуя, что еще немного и представитель консула повесит трубку, - В госпитале мне поставили диагноз "ретроградная амнезия". Имя "Кэтрин Доу" и временное удостоверение личности я получала при содействии благотворительного фонда ливерпульского отделения пресвитерианской церкви. Настоящие имя, место, и даже дату рождения я до сих пор не могу вспомнить… А скажите, сэр, можно ли с вашей помощью запросить справку из Ми-6, что я там не работала даже уборщицей? А потом, на основании справки подать на реабилитацию, и тогда, может мой кейс быстрее рассмотрят?       - К сожалению, это вне моих полномочий, мисс Доу. Если бы вы проходили через военное ведомство, то да, но поскольку вы лицо гражданское...       - Ясно. Сколько времени будет идти запрос? - Я беспомощно сжала кулаки. Не было у меня на родине ни друзей, ни коллег, ни, тем паче, родственников. А враги из тех, что остались, либо согнулись под тяжестью лет, либо я их пережила.       - Полгода, - холодно отозвалось в трубке. Срок чиновник явно взял с потолка. Соотечественнику очень не хотелось разбирать мой кейс, ибо тот «пованивал» дипломатическим скандалом, - Но вы можете попробовать уговорить русских депортировать вас принудительно. Когда у вас амнистия?       - Этой осенью, - упавшим голосом произнесла я, осознавая, что – крути не крути - но сидеть мне от «звонка до звонка».