Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      Постановление об амнистии особой радости не принесло. В этот «прекрасный» октябрьский день я одновременно лишилась крыши над головой, работы, - соответственно, любых средств к существованию в стране, отгородившейся от остального мира «железным занавесом».       Все, что я накопила за годы работы на заводе силикатных панелей уместилось в один фибровый чемоданчик: пара мужских кальсон, чулки шерстяные (для холодов), отрез крепдешина и швейный набор. Казенное исподнее белье и рабочую робу разрешили оставить при себе. За что отдельное спасибо, поскольку мои предчувствия насчет серьезных материальных и прочих трудностей, подтвердились.       В который раз по воле судьбы я оказалась одна в чужой стране, без денег и документов. Каких-то полвека назад, в той же царской России было проще: действовали ведь работные дома, благотворительные организации при церквях. Но в государстве победившего социализма официально не существовало бродяг и нищих. Даже проституция была под запретом (такой вариант я не отметала).       У русских есть грубое, но довольно точное выражение - «как говно в проруби». Именно так на меня смотрели в ментовской шараге под названием ОВИР, когда, отстояв длиннющую очередь, я спросила, можно ли мне депортироваться из СССР принудительно по ускоренной процедуре?       «Девушка! Здесь не Америка и не Европа, чтобы кого-то насильно депортировать», - с видом оскорбленного человека ответствовала чиновница, - «Тем более куда вас депортировать, раз вы не можете доказать свое гражданство? Идите в британское посольство и получайте там соответствующие разрешения”.       «Пожалуйста, войдите в положение! Запрос оттуда ждать полгода, а мне сейчас жить не на что, да и негде».       Имея на руках одну лишь справку об освобождении, я не смогу устроиться ни на какую работу в стране, в конституции которой закреплено право на труд. Не помогут мне ни новые рабочие специальности, полученные в лагерях, ни знание русского языка. Без паспорта и прописки я не имею права жить даже в собачьей конуре.       «Послушайте, девушка! Не поздновато ли слёзы льете? Советский суд в отношении вас, считаю, проявил гуманность и дал всего 10 лет, да еще с амнистией. Благодарите за то, что имеете. Вот подтвердите документально, что являетесь гражданкой Великобритании и тогда вас депортируют на общих основаниях».              В британском посольстве разговор был еще короче. Меня разве что не вытолкали за дверь со словами, что запросов ни по одному из ведомств, куда я писала еще из мест заключения, не поступало. Соотечественники-бюрократы посоветовали писать еще и ждать пресловутые «полгода».       Порочный круг замкнулся. Родина проигнорировала мои запросы на репатриацию, а ОВИР, в свою очередь, «умыл руки», поставив крест на депортации, присвоив мне статус «лицо без гражданства». Всю беспощадную суть той бумажки, заменившей мне паспорт, я познала сполна.              Жила я за 101-м километром от Москвы, близ Серпухова, в спецпоселении. В отличие от проживающего здесь контингента, мне все же дозволялось выбираться в столицу, но не более чем на сутки. Раз в месяц мне предписывалось ездить в Москву чтобы отметиться в ОВИРе, заодно выяснить в посольстве Британии, не пришел ли на меня запрос.       Соседи по бараку, узнав про эту мою «маленькую привилегию» навьючивали меня посылками, письмами, совали в карманы деньги, список вещей и продуктов, которые можно было купить только в столице. По доброте душевной и наивности я взвалила на себя сию ношу и пожалела после первой же поездки в электричке.       Стоит отметить, время было лихое: бериевская амнистия катком прошлась по провинциальным городкам с одним заводом или колхозом. Бывших зеков из тюрем и лагерей старались держать подальше от центра дабы не портить и без того печальную послевоенную криминальную статистику. Спецпоселения стали прибежищем для отверженных всех мастей. Тех, кого советская власть не смогла и не успела перевоспитать до войны, а потом просто махнула на них рукой. Здесь жили мелкоуголовные элементы: тунеядцы, алкаши, проститутки, “удошники”, бывшие штрафники и прочий люд, не нашедший себя в этой жизни. Из-за отсутствия постоянной работы, в поисках водки и чем разжиться, большую часть своего времени эти люмпены проводили в электричках, мотаясь от станции к станции. Встреча с ними в одном вагоне не сулила ничего хорошего. Карточные каталы раздевали до трусов обычных работяг, колхозников грабили прямо в тамбуре, избивали до полусмерти и выкидывали на ближайшем полустанке.              Когда я возвращалась из Москвы с двумя мешками чужих гостинцев, мои привычные осторожность и наблюдательность не помогли. Уж больно я выглядела легкой добычей. Перемещалась из вагона в вагон, ища более людное место в надежде наткнуться на транспортного милиционера или кондуктора, но те, похоже, сами боялись этих электричек.       Занять пустое сидение возле окна было тактической ошибкой. Один сел рядом и ткнул чем-то острым под ребра. Второй, с заднего сидения схватил меня за голову и держал лезвие у горла. Еще двое стояли в проходе, закрывая обзор. На все про все у грабителей ушло от силы минуты две. За это время тот, что с заточкой сноровисто ощупал меня всю и вытащил все спрятанные заначки.       Убивали меня тоже быстро и профессионально: укол в яремную вену я даже не почувствовала, а вот заточка вошла меж ребер точно в правый желудочек сердца. Всякий раз переживаешь подобное будто впервые. Базовый человеческий инстинкт выживания выше надстроечного суприммунитета.       Судя по всему, никто из случайных свидетелей в вагоне не рискнул даже повернуть голову в мою сторону. Что ж, так даже лучше: не придется никому ничего объяснять. Я перешла в соседний вагон и высадилась на ближайшей станции. Смертельные раны затянулись быстро. Спасибо “профессионалам”, а то залила бы кровищей полвагона - а там визги, крики, а потом вопросики…       Возвращаться в барак не имело смысла. С меня за столичные гостинцы и деньги “спросят”. Убьют - не убьют, но отметелят “за здорово живешь” и заставят отрабатывать по тому же маршруту, в той же электричке. Ну уж нет! Надо перебираться на новое место, найти какую-нибудь работу, чтобы иметь средства на ежемесячные вылазки в Москву. Хотя надежды на репатриацию оставалось все меньше.              Судьба-злодейка привела меня на железнодорожную станцию-развилку, которая даже не имела названия. На противоположной ее стороне, за холмом, обнаружилось старинное депо и ЖД-перегон с длинными отстойными “товарняками”. Место тихое, почти безлюдное, оттого и мрачное, но мне оно подходило.       Несколько ночей я провела в вагонах-теплушках, питаясь водой и “святым духом”, наблюдая за перемещениями людей в робах. Похоже местные работали в депо и на ремонте путей. Жили работяги в некоем поселении - в разрозненных бараках, построенных, видимо, еще до революции.       Голод и холод гнали меня к свету и теплу. Я бездумно побрела к дребезжащему зданию с длинной кирпичной трубой, из которого шел пар. Котельная!       “Прошу, не прогоняйте! Мне некуда больше идти”, - взмолилась я, узрев перед собой двойной ствол ружья. Сторож засвистел в свисток и через пару минут милиционер с дружинником повели меня под локотки к “товарищу участковому”.              Участок располагался почему-то на территории котельной. Там же, в плотно прилегающих зданиях, уместились медпункт, столовая, магазин, еще что-то. Странная инфраструктура. Зато людей было здесь зримо больше, чем в бараках или депо.       В комнатушке с керосиновой лампой с неизменным портретом Сталина сидели и курили двое мужчин в штатском и одна женщина в платке, выделявшаяся внушительным ростом. После изучения моей справки об освобождении и короткого допроса, участковый предсказуемо повелел мне убираться со станции ко всем чертям. Я умоляюще смотрела на женщину и слезно просила дать мне самую грязную и тяжелую работу за еду и крышу над головой. Хладнокровно выслушав, женщина приблизилась, взяла меня за подбородок, оценивающе разглядывая лицо. А я старательно делала вид, что не замечаю странных шрамов на ее лице. В ее грубых жестах не было лесбийского подтекста, не было желания унизить меня еще больше, но как будто бы с ее стороны имелся некий тонкий расчет. Грешным делом, думалось, эта дылда намеревается стать моей сутенершей.       Но все оказалось прозаичнее. Заведующей местной прачечной Зое требовалась прачка. По неясным причинам (впрочем, вскоре выяснившимся) работницы не задерживались у нее надолго. Труд ручной, тяжелый, вредный и малооплачиваемый, хотя дело было в другом. Заведующая отличалась не только ростом и нелицеприятностью, но и тяжелым характером. Из бывших “зе-ка”, как и многие здесь живущие и работающие. Боялись ее даже урки - амнистированные уголовники. Урки постоянно отирались на безлюдном отстойнике, где предположительно сбывали местным хабар, барыжили паленой водкой. Выгнать всю эту «залетную» шваль не хватало людей. На весь поселок два милиционера да полдюжины добровольцев из народной дружины.       К уркам я еще вернусь, а пока разговор пойдет о моей «благодетельнице».        Как уже говорилось, лицо Зои было испещрено неестественными морщинами, подозрительно смахивающими на следы термических ожогов. Еще она никогда не снимала платок с головы, а шея всегда была замотана в мохеровый шарф. Говорила Зоя тяжелым, хриплым, «скрежущим» полушепотом. Будучи моей непосредственной начальницей, она внушала мне, на первых порах, благоговейный ужас.       В первый же день, ознакомив с должностными обязанностями, бегло проведя инструктаж по технике безопасности, заведующая завела меня в кладовую, посадила на высокий стул и велела «не дергаться». Мне ничего не оставалось, кроме того, как подчиниться. Зоя стояла сзади и кромсала мои волосы большими портняцкими ножницами. Делала это с таким воодушевлением, садизмом и скоростью, что я не успевала рта раскрыть от боли и унижения. После чего я услышала подозрительно знакомое жужжание, которое живо напомнило звук электрической машинки для стрижки волос, широко применявшейся в Шталаге.       «Не рыпайся, я сказала!», - приказала Зоя своим жутким голосом, когда я нервно заёрзала на стуле, - «Ты мне еще потом спасибо скажешь».       Металлическая гребенка соскребала оставшиеся «островки» волосяного покрова, беспощадно “заезжая” на порезы и царапины. После этой своеобразной «инициации» женщина щедро полила мой абсолютно лысый «кочан» зеленкой и вручила платок цыганской расцветки.              «Спасибо» я ей сказала на следующей вечер после смены, возвращаясь в общежитие, где мне выделили подсобку в подвале. Длинный путь проходил через котельную и депо, где я наталкивалась на недвусмысленные взгляды «работяг». Те, завидев новенькую, бросали свои дела и кривили шеи в мою сторону, перемигиваясь и перешептываясь друг с другом. Первые две недели я не сильно придавала этому значение, но по мере возрастания нездорового интереса к моей скромной персоне, я начала искать другие пути домой, более короткие и относительно безопасные.              Подвал семейной общаги был зоной ответственности вахтеров: безногого ветерана Первой мировой и его моложавой супруги. Поскольку жила я там на «птичьих правах», мне вменяли в обязанности мыть полы в коридорах и туалетах, отводить тюки с грязными робами в прачечную, вывозить на тачке бытовые отходы и мусор. Таким образом отношения с вахтерами складывались ровные несмотря на то, что разговаривали со мной сквозь зубы. Я не обижалась: достаточно того, что старики не задавали лишних вопросов. В отличие от обитателей общаги, при неизбежном столкновении с которыми я придерживалась лагерного принципа «не верь, не бойся, не проси». Для всех без исключения я была и оставалась «фашисткой», чужой во всех смыслах. Работяги поглядывали на меня косо, а их жены опасливо дергали тех за локоть:       «Шары подбери! Она же в котельной работает! С Зойкой "спелась".       «Ну, ясное дело! Ворон ворону глаз не выклюнет», - усмехались мужья в ответ.              Поначалу я не понимала, что они имели в виду, не подавала виду, что знаю и слышу, о чем обо мне судачат за спиной. Те, кто никогда не возюкал тряпкой по полу и не махал метлой во дворе, почему-то уверены, что люди моей нынешней профессии слепые и глухие. Слух о “новенькой” облетел похоже всю станцию, и как полагается, оброс нехорошими подробностями. Особенно после случая, когда я необдуманно решила воспользоваться общественной баней вместо привычной душевой на работе.              - Слышь, Егоровна, - Некто за перегородкой пытается говорить с вахтершей вполголоса, но у него плохо получается, - «Бабëнка стриженая, что у тебя в подсобке обретается… Чё, правда, она под Зойкой ходит?       - Не твоего ума дело, шнырь, - Шипит в ответ старуха и переходит на почти неразличимый шёпот, - Тут такое дело: кое-кто виды на нее заимел… Да почем я знаю - кто? Мутная девка, сердцем чую. Давеча с бабами гутарили: в бане ее видели, бАют - холёная вся такая, ладная…как с картины…       - А жопа у нее какая? А дойки? Не бАили? - слышится участившееся дыхание того, кого старуха называла «шнырём».       - ГлухнЯ ты! Говорю же – не “про тебя” она! Кто-то из «центровЫх» глаз на нее положил. Но ты гляди - никому об том...! Девка-то “ненашенская” ... али немка, аль чухОнка... но из лагеря, амнистированная...       - Как ее занесло в дыру нашу-то?       - Да пëс ее знает! Да и не похожа на она зечку. Ни одной портАчки на теле - так мне бабы сказали - кожа как у младенчика. Сдается мне, шнЫря, не сидела она, а” лежала” ... Под кУма легла, шалашОвка. А может и не под одного... То и Зойка на груди ее пригрела. “Рыбак рыбака видит издалека”. Хе-хе-хе...              Часть слов я не расслышала, часть - просто не поняла. Эти двое шептались на незнакомом жаргоне. Я тихонечко отползла от стены и прокралась к себе, в подсобку. Подслушанный разговор всю ночь не выходил у меня из головы.       Мне требовались ответы, но я не знала, кому в этом гадюшнике можно доверять. Не верь не бойся не проси. Бояться казалось мне проще. Жила я с этим ощущением достаточно долго, ибо оно помогало в какой-то мере быть не заметной для окружающих. Хотя меня по-прежнему провожали недобрым взглядом, когда я проходила через депо, шла по путепроводу и петляла мимо вагонов, путая следы и постоянно озираясь по сторонам. Мне становилось не по себе от этих взоров. Мужчины не делали попыток флиртовать, как-то привлечь мое внимание, а просто оборачивались при встрече и долго смотрели вслед с необъяснимой злобой и тоской.              На работе я подружилась с кладовщицей Надей. Подобно мне бывшей осужденной по “политической” статье и сосланной за 101-й километр. Но в отличие от меня Надя верила в то, что ее реабилитируют, каждый месяц ездила в Москву подавать прошение, и удивлялась почему я не следую ее примеру.       Плохо только, что наши смены редко совпадали, но все же мы старались уходить на работу и возвращаться вместе.       - Худо тебе придется, - сочувствующе качала головой подруга, - Тут баб – по пальцам перечесть. Все нарасхват. Даже я, хотя мне за сорок. Работяги здешние - почти все бывшие уголовники, штрафники и полицаи. Берия всю сволочь вперед нас, «политических», выпустил.       - Стало быть, изнасилование – вопрос времени? – закончила я за нее мысль.       Надя саркастически рассмеялась:       - Да если бы только! Многие через это прошли и не единожды. Ты пойми одну вещь, Кать! Они давно нас всех поделили меж собой! А тут новенькая появилась: молодая, красивая.… Соображаешь, что к чему? И Зоин платок тебе не поможет.       Я не удержалась и расспросила Надю о заведующей, и почему та всегда носит платки? Подруга долго отнекивалась, но позже, взяв с меня слово, что я никому не проболтаюсь, разоткровенничалась.              Зоя прибыла сюда из Мордовского лагеря, где сидела по тяжкой уголовной статье. Там она быстро «ссУчилась» и «легла под кума» с целью тайком забеременеть и получить амнистию. Зечки задумали сурово наказать Зойку-суку. Для этого «актив» женского барака сочинил «прогон» для “воров” из барака мужского. Воры вынесли приговор: надеть «купальную шапочку» и «красный воротник»       “Что это значило?” – недоуменно спросила я Надю. Та замотала головой, а в глазах заблестели слезы.       С Зои сняли скальп и перерезали горло от уха до уха. Но женщина чудом выжила, никого из обидчиков не сдала, сославшись на якобы производственную травму, и это несмотря на то, что в пошивочном цехе не было оборудования, способного причинить подобные увечья.       За полгода выжившую подлатали и сослали сюда, на перегон. За стойко перенесенные страдания, за то, что никого не сдала, воры отменили “приговор”, и больше никто ее не трогал. Нашлись и те, кто поддерживал с ней связь “с воли”. Вот почему Зою здесь, мягко говоря, побаивались.              Похоже, что Надя мне пророчила судьбу заведующей. После разговора с кладовщицей до меня дошел смысл подслушанного разговора вахтерши и шныря.       Представив на минуту себя на месте Зои я нервно улыбнулась. В том не было гордыни, но лишь еще больший страх. Невозможно предугадать реакцию смертных на ускоренную регенерацию. В темные века мои убийцы и палачи в лучшем случае в ужасе разбегались, но находились и те, кто видел в том происки дьявола и организованно тащил меня на костер или на озеро - топить.       В нынешнее время трудно вообразить способ, коим меня попытаются уничтожить. Убеждена, что даже в Советской России существовали «пытливые умы» вроде Колина Макласки.              Но еще складывалось ощущение, что Наденька многое не договаривает, и словно держит за пазухой камень. Она как-то подозрительно резко заинтересовалась моими “тайными тропами” и несколько раз сопровождала меня до общаги. Но потом Зоя в очередной раз переставила нам обеим графики смен и с Надей я стала реже видеться. Постепенно наше общение сошло на нет и снова я осталась одна на один со своей паранойей.       Перестраховавшись, я отыскала новый безопасный маршрут «прачечная - общага - прачечная». Поставила своего рода рекорд, ухитрившись проделать весь путь, не встретившись ни с одной живой душой. Неизменный шерстяной платок на голове, круглые очки с толстыми линзами, лагерная телогрейка, из-под которого торчали полы синего рабочего халата, валенки с калошами мне казались идеальной мимикрией для здешних мест. А на работе смиренно подставляла свою башку под Зоину «адскую машинку». Я никогда не спрашивала, зачем она это делает, хотя догадывалась, что зависть тут ни при чем. Не знаю почему, но я начала проникаться симпатией к этой женщине, изуродованной внешне и внутренне. Было ли это чувство взаимным – не знаю, но мне казалось, что я вижу в ней отражение собственного страшного будущего.              «Аккумуляторная кислота», - проскрежетала Зоя, прочитав на моем лице немой вопрос.       «Целебные маски» из кислот и щелочей по совету заведующей я делала ежедневно, однако, как и предрекала Надя, это помогло ненадолго. Урки, промышлявшие на перегоне все-таки выследили меня и устроили настоящую облаву, заманив в ловушку между близко стоящими составами, где не спрячешься и кричать бесполезно.       Насчитала пятерых. Они догнали, схватили, распластали на гравии, удерживая за руки за ноги. Пятый – видимо лидер шайки - с низко надвинутой на лоб шапкой не спеша приближался, жуя папиросу. Я тоскливо глядела на весеннее небо и мечтала, чтобы все закончилось поскорей.       «Главный» присел на корточки, наклонился, расстегнул пуговицы на моей телогрейке, небрежно потрогал грудь. Затем достал нож с откидным лезвием и распорол халат до пупка. Приближающая паника сковала мое дыхание, я заставила себя дышать через нос. Урка задрал подол моего халата и подрезал кальсоны под ним. Страх парализовал мою волю окончательно. Извечный человеческий страх смерти обуял душу бессмертной. Какова насмешка природы! В который раз я убеждалась в удивительной силе инстинкта самосохранения, заставляющего меня бояться боли и смерти больше, чем обычные смертные. Ведь по логике, должно быть все наоборот? Я переживала и первое, и второе неоднократно, преодолевая порог за порогом, с горьким опытом осознав, что нет никакого предела, за которым спасительная безмятежность.              Все пятеро не сказали ни слова, лишь раздражённо сопели, сплевывая себе под ноги. Их безмолвие еще больше страшило, как и то, что «игра» явно затянулась, а нервы мои уже были на пределе. «Главный», видимо, этого и ждал и не торопился с событиями. Он запустил руку под кальсоны, нащупал половые губы, раздвинул их и засунул палец внутрь.       «Шалаш некрытый» - раззявил пасть урка. Странные слова, чтобы они не значили, были произнесены с не менее странной интонацией. Мне послышались в его голосе нотки разочарования и как будто бы даже облегчения. Урка спрятал нож, поцокал языком, сделал глубокую затяжку папиросой и выдохнул облако дыма мне в лицо.       «Отпустите ее» - повелел он своим подельникам и те молча выполнили приказ.       Не верилось, что я так легко отделалась, недоумевающе уставилась на главаря. Тот осклабился, сверкнув золотой фиксой, и изрек фразу, смысл которой я не поняла:       «Будет кто приставать – скажи, что ты – девка на выданье, и что под Зыряном ходишь, усекла?»       В ответ я лишь моргнула пару раз. Четверо «вежливо» расступились, и я на «ватных» ногах побрела в сторону котельной. Возвращаться в общежитие что-то расхотелось. По большей части из-за подслушанного ранее разговора вахтерши и “шныря” (…Кто-то из «центровых» глаз на нее положил....)              Зою нашла в кладовой. Заведующая была “тихой” алкоголичкой и в каждую свою смену разводила спирт. Подвыпившая Зоя делалась сентиментальной и на редкость доброжелательной. Когда я спросила, что означают все эти загадочные слова и фразы, она издала злорадный смешок и покровительственным тоном принялась объяснять:       - Насиловать девственницу – страшное табу по «воровским понятиям». Но это не значит, что ты неприкосновенна. Просто «жених» у тебя рангом повыше Зыряна.       - А если откажусь? – Осторожно вопросила я, хотя заранее знала ответ. Тот был написан на Зоиной шее, на ее голове, на впалых, изъеденной кислотой, щеках.       - На твоем месте я бы позволила одному себя насильничать, чем вот так жить, постоянно оглядываясь. Тебе Зырян об этом намекнул. Хочешь, чтобы тебя никто не трогал – плати.       Начальница заскрежетала, закашлялась, схватила себя за горло. Даже смех ей причинял страдание.       В словах Зои я нашла тысячелетнее подтверждение одной непреложной истины. Женщина - товар. Во все времена. Эпохи меняются, человеческие иерархии усложняются, но система ценностей, в сущности, остается неизмененной: выживание и размножение. Так что ж, пусть кому-то хочется «размножаться», а мне ничего другого не остается, кроме как «выживать».       Осталось задать последний вопрос. Раз уж я «товар» и не знаю кто мой «покупатель», имею ли я право на информацию о «продавце»? Я вспомнила как Зоя изучала мое лицо в нашу первую встречу и озвучила то, что давно висело на языке:       «Уж не ты ли меня «сосватала?»       Реакция последовала незамедлительно. Плеснув из стакана мне в лицо, начальница всей своей громадиной нависла сверху, сгребла меня за грудки, притянула к себе и прорычала:       - Сучья неблагодарность! Аль забыла, как в участке сопли на кулак наматывала? Кто тебя от шУшеры местной берëг? Кто за тебя, паскуда, мазу держал?       Самогонка жгла мне глаза. Я заливалась слезами, которые Зоя ошибочно приняла за раскаяние.       - Кто такие «центровые» и почему они положили на меня глаз? – Я сцепила зубы в ожидании удара, но заведующая отчего-то стушевалась и ослабила хватку.       - Про то не ведаю, - наблюдаю, как беспокойно блуждает ее взгляд, - Мне Надька предлагала тебя «сватать» за «бригадира» из «депошников». Чтоб ее не трогали – тебя им подсунуть. Послала ее, в общем... Но тут другой расклад, Кать, серьёзный…       - Да что все это значит? – не выдерживаю, и выпиваю залпом свой стакан, наполненный до краёв.       - Перемены в личной жизни, - усмехается Зоя, - … и места жительства.              Сперва она заставила меня подать на расчёт, пообещав написать хорошую характеристику. Велела сидеть и ждать пока не явятся «гости» по мою душу. Что бы сие мне значило. Подробностями и пояснениями Зоя себя не утруждала. Последующую неделю я провела, отгородившись от мира, не понимая, что меня ждет впереди.       «Смотрины» состоялись в воскресенье, в православную Пасху. Рано утром в подсобку постучался Зырян. Нейтральное выражение его физиономии одновременно пугало и злило.       - Ты ничего не хочешь мне сказать? – с порога бросила я.       - Я с тобой «христосоваться» не собираюсь, - буркнул незваный гость, - Держи - и бывай!       Зырян всучил мне перевязанный бечевкой сверток и записку, написанную от руки. Затем молча развернулся и ушёл.       В анонимной записке повелительным тоном указывалось мне в течение дня ничего не есть и не пить, кроме простой воды. Далее – сходить в баню, избавиться от лишней растительности на теле и переодеться.       Я развернула сверток, в котором лежали пачка импортного глицеринового мыла, станок «Жиллет» со съемными лезвиями, набор косметики «Макс Фактор» и… черт побери… шикарное вечернее платье цвета морской волны. Такое я видела разве что в американских фильмах. Откуда в этой проклятой дыре заграничное барахло? Явно не «трофейное», а в фирменной упаковке?       Тут же бросилась примерять платье. Село оно идеально, однако меня смущало то, что к нему не прилагался дополнительно комплект нижнего белья. Не свое же, застиранное-перештопанное исподнее надевать? Либо собиравший эту посылку не учел некоторых нюансов, либо не доложил нарочно.       Подозревала, что без участия Зои все-таки здесь не обошлось. Только она знала мой размер, когда снимала мерку при выдаче робы. Стало быть, первое впечатление меня не обмануло - Зоя была моей сутенершей. Иначе кому я понадобилась такая чистая, выбритая, размалеванная, в вечернем платье без трусов, как не клиенту?       В записке также предупреждали, чтобы я никому не сообщала, куда направляюсь. Около семи вечера выйти из общаги и направиться к сортировочной станции, где меня должны встретить.              До сортировочной путь пролегал через опасный перегон, но в тот вечер всю тамошнюю нечисть словно ветром сдуло. Я брела вдоль путей, привычно оглядываясь по сторонам, но даже не ощущала признаков слежки. Это странно, поскольку выглядела я довольно нелепо со стороны: старушечье пальто поверх дорогого платья, под которым не было нижнего белья, зековская шапка-ушанка, съезжающая на лоб, скрывавшая мои едва отросшие волосы.       «Любопытно», - усмехнулась про себя, - «Оценит ли мой «нареченный» парикмахерское искусство моей бывшей начальницы? Или же тот специально предпочитает коротко стриженых девушек?”        Подобными мыслями я скорее себя подбадривала, ибо не хотела в очередной раз убеждаться в собственном бессилии, в стремлении покорно принять свою судьбу. Железнодорожная развилка станции как будто символично намекала: «шагни, влево, пролезь под четырьмя составами, обогни холм – и выйдешь к полустанку, где ходит электричка до Москвы. Или шагни вправо, пройдись между товарняками, пока не найдешь открытую «теплушку», а там зарыться в сено и ждать. Шаг назад – вернешься в котельную, к Зое, покаешься и будешь «играть по общим правилам». Все просто. Но я упрямо шла вперед, а за обозримым горизонтом видела лишь туман.