Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      В условленном месте меня уже поджидали. Три темных силуэта вынырнули из-под одиноко стоящей цистерны. Двое высоких в шляпах и длиннополых плащах и с ними женщина. С виду не местные. Я подошла поближе, чтобы рассмотреть лица, но незнакомцы словно нарочно стояли спиной к башне с прожекторами.       - Добрый вечер, мисс Доу! Пожалуйста, стойте там, где стоИте! - разрезал тишину неожиданно приятный баритон. Я невольно вздрогнула, привыкшая к грубым, пропито-прокуренным голосам “местных аборигенов”.       Женщина, изящно переступая через рельсы, направилась ко мне.       - Как хорошо, что вы не побоялись и согласились прийти, - сказала она, не приближаясь ближе, чем на три ярда. Лицо ее в сумерках всё равно не удалось мне разглядеть еще и потому, что незнакомка носила вуалетку. Довольно необычный наряд за 101-м километром от Москвы.       Нарочно пропустила мимо ушей обращение ко мне “мисс”. Как известно, никто из здешних не знал какого я рода-племени, официально я апатридка. Но кто эти люди и какой информацией они владеют - проверить можно лишь единственным способом: делать, что они скажут.       - Мисс Доу! Могу я вас попросить еще об одной услуге? - с улыбкой в голосе изрекла “модница”.       - Не похоже, что у меня есть выбор, - проворчала я, краем глаза наблюдая за ее “телохранителями в шляпах”, молчаливо курящими чуть поодаль. От всего этого становилось не по себе.       - Не могли бы вы повернуться ко мне спиной? Мне нужно завязать вам глаза.       - А это обязательно?       - Не волнуйтесь. Всего лишь необходимые меры предосторожности.       Плотная темная ткань, впитавшая запах французских духов, погрузила меня во тьму. Хороший знак. Не хотят, чтобы я запомнила дорогу и лица. Значит, отпустят подобру-поздорову...       Женщина шла впереди, а те двое вели меня под руки, заботясь о том, чтобы я нигде не споткнулась. Таинственное путешествие заняло примерно четверть часа и сопровождалось гнетущим молчанием. Я предположила, что “троица” как-то связана с МВД. Уж больно профессионально “конвоировали”. Или они и есть так называемые “центровые”?       Наконец, один из мужчин, обнял меня сзади и подсадил на высокие ступеньки какого-то вагона. Второй схватил за руку и втащил в узкий тамбур. Коротко постучал во внутреннюю дверь тамбура, и не дожидаясь ответа, надавил на рычаг. Втолкнув меня внутрь, второй быстро вышел и закрыл за собой. Характерный щелчок блокировки - и путь назад отрезан. Я сделала глубокий вдох. Птичка в клетке, а повязка больше не нужна.       Проморгавшись и привыкнув к свету, я обнаружила, что нахожусь в необычном пассажирском вагоне. До революции в таких ездили великие князья, министры и депутаты, а в Гражданскую войну - “красные” командармы и “белые” генералы. Вагон представлял собой роскошно мебелированный, высокотехнологично оборудованный штаб с кухней, ванной, узлом связи, бильярдом. Единственное купе предварял адъютантский стол с винтажным телефоном. Над раздвижными дверьми висели бархатные полу-шторы с рюшечками.       Более всего напрягала тишина. Нарушало ее лишь тихое шуршание маятника старинных часов. Будучи опытной куртизанкой, я знала этикет. “Нареченному” моему не по масти встречать меня цветами и оркестром. К тому же вряд ли ему понравится моя верхняя одежда. Задвинула в темный угол грязные галоши, сняла пальто, платок, капроновые чулки. Нашла ростовое зеркало и придирчиво себя оглядела: пригладила свой отросший “ежик” на голове, подкрасилась, расправила подаренное вечернее платье, слегка побрызгалась духами. Лишь затем напомнила о себе вежливым стуком.       “Заходи”, - послышался голос, звучавший твердо, с некоторой усталой небрежностью, словно человек за дверью не имел ни грамма сомнения, что я окажусь здесь в назначенный час.       До сего момента я мысленно набросала его художественный и психологический портреты. Однако «смотрящий» или “Мичман” (только так он разрешал к нему обращаться) внешне не производил впечатления матёрого уголовника. В наружности его не было ничего отталкивающего. Возрастом чуть за пятьдесят. Ростом едва ли меня выше, чем на полголовы. Коренастый, немного сутуловат. Жесткий взгляд и сухая манера речи выдавали в мужчине бывшего военного. Одет был в темный костюм, смахивающий на мундир морского офицера, но без погон, планок, лампасов и прочих знаков отличия.       «Ну, здравствуй, Catherine. Давно хотел познакомиться с тобой», - поприветствовал Мичман и скупым жестом пригласил меня сесть напротив.       Ответив вежливым кивком, я опустилась на плюшевое сидение. За ухо зацепились слово «давно» и нарочито правильное произношение моего имени. Но я и без того была достаточно заинтригована, что решила пока не разбивать копилку с вопросами. Рано.       Мичман проявил деликатность и дал мне время освоиться в новой обстановке. Первое, что бросалось в глаза – задрапированное окно купе. Собственно весь этот чудо-вагон имел лишь искусственное освещение. Купейный «столик» (если таковым считать овальный стол с декоративными массивными ножками, накрытый белоснежной скатертью) был сервирован довольно скромно: графин водки, два стакана и две стопки, черный хлеб, тарелка с кислой капустой и корнишонами, банка шпрот. Я, с утра не жрамши, бросила тоскливый взгляд на эту нехитрую снедь. Смотрящий усмехнулся, налил в стакан из графина и протянул его мне. Я отпила на четверть, поморщилась. Рука моя рефлекторно потянулась к блюдцу с хлебом, но мужчина перехватил ее, заметив с добродушной усмешкой:       - До дна, Катюш, до дна!       Только после этого он позволил мне занюхать горечь водки ржаной корочкой.       - Признаться, умеете вы впечатлить, - прочистив горло, я наконец подала голос.       - А ты, значит, впечатлительная? - Сидящий напротив со скрещенными руками, широко расставив ноги, откинувшись лысеющей головой назад, с насмешливым прищуром изучал меня, - Тебе тут нравится?       Отчего-то я стеснялась сказать правду, но и лукавить тоже не хотелось. Мы оба знали зачем я здесь и словесный “антураж” не имел значения.       - Мне кажется, здесь много статического электричества, - бездумно брякнула, полагаясь чисто на личные ощущения. Вряд ли тому виной явились скопившаяся пыль и работающие электрогенераторы. Я упрямо отказывалась признаться себе, что незримые, едва неуловимые волны исходят непосредственно от человека, сидящего напротив. Дабы подтвердить свою догадку мне нужно было, чтобы он… …непроизвольно глажу себя по коленкам, приподнимая юбку таким образом выше, чем следовало бы....       - Нервничаешь? – заметил Мичман, потянулся ко мне и тронул за плечо. И этого оказалось достаточно, чтобы поймать неосознанно желаемую «волну». Та почему-то исходила от коленных чашечек, просачивалась между атласной тканью юбки и поверхностью бёдер, и через «понятно какие ворота», заполняла теплом низ живота.       Я наклонила голову так чтобы задержать руку, подарившую столь необычные ощущения. «Смотрящий» безусловно знал о своем таланте и целиком владел ситуацией. Непонятно только как быстро я оказалась у него сидящей на коленях, а шершавые губы настойчиво лобзают мою шею и оголившиеся плечо. От каждого поцелуя я покрываюсь мурашками от макушки до пят.... ***       То, что происходило в купе не поддавалось с моей стороны никакому логическому анализу. Подобное я впервые испытывала, находясь рядом с мужчиной. Задним числом анализируя эти события я тщетно искала оправдания своим поступкам. Однако не задавалась вопросом о первопричине оных. Все, что касалось моей сексуальности, имело множество допущений и интерпретаций. Говоря иначе, я не умела контролировать свои скрытые желания. Из-за того, что не изучила (не смогла, не успела, не захотела) за девять сотен лет «женскую» составляющую своей бессмертной природы.       «Дочери Евы» еще со времен Грехопадения – существа сугубо приземленные. Их короткая земная жизнь подчинена циклам и лунным фазам. Их чувства, желания, поступки, способности зависят от количества и активности гормонов.       Со мной же другая история. Господь создал меня женщиной, дьявол (в обличье Насы) – бессмертной, но не лишив женского начала. Не потому ли моя сфера чувственности подчинена иным законам, нежели сводится к циклу нейрогуморальных реакций?       И все же здесь что-то другое. Может, и не во мне дело, и даже не в Мичмане, пусть тот и представлял собой тип харизматичных, властных мужчин, в коих человеческие “самки” чуют “вожака” и отдаются тому без остатка. А может дело в базовой репродуктивной программе, зашитой в генах настолько прочно, что даже суприммунитет не способен подчинить ее?       До сей поры я считала себя человеком, способным контролировать свои инстинкты, особенно низменные. И эту способность приумножила моя многовековая жизнь. Жизнь научила убегать, прятаться, притворяться, лгать «и в любви, и на войне». Я была лишена права на легкомыслие и безрассудность. Даже в любви, которую, по сути, тоже «изображала», как в театре актер играет загодя отрепетированную роль. Ибо обстоятельство, место и эпоха вынуждали поступать подобным образом. Если уж до конца быть откровенной, вряд ли я была способна любить кого-то сильнее чем этот «кто-то» любил меня». Конечно, случались «допущения» в лице Элизабет Тюдор, или Джейн Марпл или Греты Лемке, но я убеждала себя в том, что переживание неразделенных чувств суть метод самоизлечения от «старения вечных», продления “молодости души”, дабы не потерять волю к жизни.       Но, уверяю вас, никогда прежде я не сталкивалась с человеком, пробудившим во мне подлинную животную страсть. С нашей роковой встречи жизнь моя развернулась на 180 градусов. Время – мой извечный палач - стало проистекать совершенно иначе, а вещи, казавшиеся важными, потеряли прежнее значение. Это было похоже на смерть, которую я еще не переживала, и которая будет длиться с десяток лет. Но я забегаю вперед… ***       …рука Мичмана задирает мне юбку и дотрагивается до бедра. Нехитрое и в общем-то предсказуемое действие производит пугающе неожиданный эффект. Меня точно бьёт током, а по телу снова пробегает приятно волнующая мелкая дрожь. Когда он проводит рукой по моей промежности, я натурально задыхаюсь от нахлынувшей волны возбуждения, и чувствую, как моментально «намокаю». Стою, раскрыв рот, с ошалелым взглядом, пораженная доселе неизведанными ощущениями, забыв обо всем на свете, и желаю лишь одного – чтобы этот мужчина касался меня еще и еще…       Мичман хватает меня за плечи, и, зацепившись пальцами за бретельки, резко срывает платье вниз, обнажая меня до пупка. Я ощущаю новый «ожог» поцелуя на своей шее, затем еще один – в грудь. А когда сосок оказывается у него во рту, непроизвольно задерживаю дыхание из-за боязни что-нибудь пропустить. Мои нервные окончания послушно отзываются на любой вид ласк. Мичману нравится, как реагирует моя плоть, и распаляется больше. Поцелуи его становятся щедрее, но ощутимо интенсивнее. Он сводит мои груди вместе и поочередно сосет соски. Жадно, требовательно, словно младенец, оттягивая их губами и причмокивая.       Я не сдерживаюсь и просовываю свою ладонь между бедер. Вечно девственное лоно изнывает от желания и обильно источает сок. Смотрящий явно не желает, чтобы я испортила его «партию» какой-либо “посторонней импровизацией». Разгадав мои намерения, он перехватывает мою руку, тянет к себе, надавливает на плечи, принуждая меня стать на колени.       Совсем одуревшая от похоти, я судорожно вожусь с пряжкой на ремне. Мне не терпится вобрать в себя его плоть как можно глубже и наслаждаться каждым ее прирастающим дюймом. Мичман держит меня за голову, а я, давясь и исходя слюной, безропотно подчиняюсь понуждаемому ритму...       Мичман рычит, выдергивает член из моего рта, поднимает меня за плечи, резко разворачивает и швыряет на купейный столик. Мое лицо оказывается в тарелке с кислой капустой. Стопки и стаканы падают вниз, графин опрокидывается, и водка разливается по столу, обжигая мне грудь и живот, пропитывая едким запахом разодранное платье.       Все происходящее так или иначе напоминало изнасилование и который раз я удивлялась самой себе. Мир сузился до масляного пятнышка на скатерти - того единственного, что связывало меня на тот момент с реальностью. Я отринула в себе все человечное и осознанное, превращаясь в течную суку. Моя беспомощность, униженная поза, его грубость и контроль лишь раздували огонь нашей страсти. Мичман вогнал член резким толчком - я вскрикнула. Горько-сладкая боль. Кровь и смазка потекли по ляжкам.       Его не останавливали мои болезненные всхлипы, мои жалкие попытки переменить неудобную позу. Мужчина жестоко терзал мое лоно, левой рукой удерживал мою остриженную башку над тарелкой с капустой, а правой - без жалости хлестал по ягодице. Но в то же время, с каждым толчком пульсирующей во мне чужой плоти, я мысленно умоляла: «Еще! Еще!»       Мичман вытащил член. Мое влагалище издало неприятный звук, все еще исторгая любовный сок и выплевывая ошметки девственной плевы. Властный голос любовника приказал мне сделать глубокий выдох, и я догадалась, что за этим последует. Скользкий от крови и смазки член начал буравить мою задницу. Первые болезненные фрикции я пыталась смягчить, вихляя бедрами и задирая выше зад, меняя таким образом угол наклона члена. Сделала еще попытку “совместить с полезным приятное” - украдкой ублажить саму себя, пока Мичман методично “выпрямлял” мою несчастную прямую кишку. И всякий раз наказывал за “самодеятельность”, вколачивая свое орудие пытки в меня до упора и щедро отвешивал шлепки по мягкому месту.       Постепенно задница моя “приноровилась и научилась” испытывать от противоестественного сношения своеобразное удовольствие. Смотрящий рычал от страсти, кусая мои плечи, шею, хлестал по правой ягодице в такт моим стонам и вскрикам. Он так глубоко вонзал свой член, когда кончал, что я явственно ощутила, как горячее семя обожгло мой кишечник.       Утомленный любовник вернулся на свое место, положил голову на подушку и отвернулся к стене. Я захотела к нему подластиться, но тот грубо отпихнул меня от себя:       «Сходи в душевую и приведи себя в порядок. Там горячая вода и чистое белье. Потом ложись спать. Утром тебя проводят домой».       Я безмолвно подчинилась и направилась, куда было велено. В спецвагоне действительно имелся санузел с душевой и титановым электронагревателем. Внутри я нашла стопку вафельных полотенец. Одно смочила холодной водой и держала его между ног до тех пор, пока не утихла саднящая боль и перестала течь кровь. Надела любезно предоставленное нижнее белье и новое платье. Не такое роскошное, как первое, но тоже явно не советского пошива.       У меня осталась уйма времени, чтобы осмыслить произошедшее. Сколько бы мне ни нравились “мальчики постарше”, как бы я не любила жесткую еблю, сложно поверить, что я добровольно позволила совершить с собой такое. Стыдно было признаваться самой себе, но мне понравилось. Хотелось снова испытать те непередаваемые ощущения, от одних воспоминаний которых, сводило челюсти от возбуждения. И где-то через час я робко постучалась в купе «смотрящего» …       В ту ночь мы занимались любовью еще несколько раз, и сладкое чувство потери времени, пространства, самоконтроля с новой силой овладевали мной. Я отключала разум, волю - все, что могло мешать мне предаваться всепоглощающей страсти. А когда все заканчивалось, Мичман вновь гнал меня от себя. Вероятно, боялся, что мое безумное влечение передастся и ему подобно заразной болезни. Он не желал выглядеть слабым ни при каких обстоятельствах.       - Проси чего хочешь и убирайся!       - Я ни о чем не прошу. Это я сделаю все, что ты захочешь. Только не прогоняй меня.       Смотрящий взял меня за подбородок и заставил взглянуть в глаза. Казалось, он поверил в невозможное: его никогда так искренне и самозабвенно не любила ни одна женщина. А я в те минуты и мысли не допускала о том, чтобы потерять этого мужчину. Но каким образом я могла предотвратить неизбежное расставание?       - Я должна тебе кое-что рассказать про себя. Это важно.       - Молчи! Меня не интересует твое прошлое. Равно как и настоящее. И ты никогда не спрашивай о моем, поняла? – Мичман больно стиснул мое плечо, - Ты хорошо меня поняла, Кэтрин Доу?!       Я обрадовано закивала головой. Его слова вселяли надежду на скорую встречу.       ‎На рассвете за мной явились всё те же трое. Но вместо того, чтобы проводить меня на станцию пешим ходом, подручные "смотрящего" предложили "немного прокатиться". Я села в тарахтящий неподалеку черный "трофейный хорх". Свои лица "троица" больше не прятала. Возможно, потому что мой "кастинг" прошел удачно и что отныне являюсь членом этого "закрытого клуба". ‎      Модно одетая дама, как и вчера, была любезна со мной, проявляла неподдельное дружелюбие. ‎Приблизительно - ровесница Мичмана, но стройна и моложава. Представившись Ольгой (вряд ли это настоящее имя), она спрашивала о моем самочувствии и нет ли у меня каких-либо пожеланий.       ‎-  Для начала пожелала бы знать, куда мы едем? -    тревожно всматриваясь в незнакомую местность за окном, поёрничала я.       ‎-  Вы нарушили режим апатрида, мисс Доу, - резко отреагировал мужчина за рулем, - Полгода не отмечались в ОВИРе, самовольно покинули спецпоселение, а теперь "ваньку валяете"? Некрасиво получается.       ‎"Настоящий мент или специально прикидывается?", - размышляла я, но все же решила подыграть, - А что мне грозит? Тюрьма?  Штраф?       ‎- Не волнуйтесь. Мы уже уладили этот вопрос, - мягко улыбнулась Ольга и тронула меня за руку, - Товарищ... хотел сказать, что теперь все вопросы касаемо Вас, Кэтрин, будут решаться через "смотрящего”. ‎      "Смотрящего НАД ЧЕМ?" - эта мысль иногда не давала мне покоя, но я держала ее при себе. Я даже приблизительно не представляла как далеко распространялось влияние этого человека. ‎       ‎Меня привезли не в спецпоселение, а в райцентр, в Серпухов. Ольга лично позаботилась, чтобы мне выдали рабочую квоту. Это позволяло не открепляться от предыдущего места жительства и не ставить в известность участкового. В городе было получше с продуктами питания, попроще с жильем и трудоустройством. ‎      "Запоминайте, Катюша" - перед тем как попрощаться, Ольга выдала мне множество конвертов и устных инструкций, - "Вот эти  малЯвы. ... Ох, извините...рекомендации…вы отнесёте вот по этим адресам и передадите лично в руки. Лич-но!  Поняли?  Это важно. А здесь - немного денег на съём жилья. Не снимайте в частном секторе, лучше - комнату в коммуналке. Если возникнут трудности - ступайте в собЕс, достучитесь до тамошнего начальника, и в личной беседе упомяните Мичмана. . . Так, “между прочим”. По крайней мере вам выделят талоны на питание.  Да, и вот еще что", - Ольга взяла театральную паузу, пристально посмотрела мне в глаза, и произнесла странный спич: - "Если найдете работу - избегайте ручного труда. Уклад это запрещает. Смотрящему вряд ли понравится, что его барУха... в смысле - его девушка берет в руки что ни попадя... "       Мне не хотелось обижать эту замечательную женщину, которая так мило пыталась избавиться от уголовного жаргона. Но и я, черт подери, девять лет не в институте благородных девиц обреталась! Я знала о существовании "блатного мира" и его специфическом влиянии на остальной социум. Но я и не предполагала, что когда-нибудь стану частью этого мира. Впрочем, я опять забегаю вперед. ‎      - Скажите, когда я снова смогу с ним встретиться? - спросила напоследок, вылезая из машины.       ‎- Не скоро, но я заранее вам сообщу, - вежливо, но сухо ответила Ольга. ****‎       ‎Удивительным образом развивались дальнейшие события. Всего одна ночь, проведенная с Мичманом, подарила мне негласные привилегии (за небольшим исключением), о коих раньше и помыслить не могла.  На довольно продолжительный период жизни в маленьком городе я перестала испытывать трудности, знакомые человеку с "лагерной биографией". Поначалу становилось неловко за людей, вынужденных передо мной заискивать, дрожащими пальцами раскрывать при мне конверт с малявой, и, оглядываясь по сторонам, пересчитывать вложенные купюры. И таких людей в городе я встречала довольно часто. ‎      По рабочей квоте я официально устроилась на фабрику мотальщицей, но по факту не проработала и дня. Вместо зарплаты мне ставили "трудодни", так что совесть моя была чиста: я ни копейки не украла у советского народа. ‎      Самостоятельно снимать жильё тоже не понадобилось, поскольку мне выделили комнату в фабричном общежитии. Правда, когда я вселялась, моя соседка демонстративно собрала вещи и съехала в тот же день. Тогда, наверное, я впервые осознала, что друзей и подруг в нынешнем своем положении я не найду. Врагов бы не нажить - и то хорошо. ‎      Но постепенно одиночество и скука выветрили первоначальную эйфорию от незаслуженных "преференций".  У меня были “вечные” талоны на фабричную столовую, где повара из кожи вон лезли, чтобы мне угодить. Правда, остальных мое общество, по-видимому, напрягало и отталкивало. Никто не подсаживался за мой стол, когда я принимала пищу, а люди за соседними столами переставали разговаривать и стреляли глазами в мою сторону. ‎      Чтобы как-то быть поближе к народу, я порой специально вставала в очередь. Неважно куда и за чем. Советская Россия - страна очередей. Это вам не банальная вереница из раздраженно-молчаливых страждущих потребителей. Русская очередь - эталон коллективного сознания, и, если можно так выразиться - "оголенный нерв" народа-героя. Только находясь внутри него можно узнать правду обо всем что происходит на свете. Я молча и жадно внимала чужим беседам, спорам, стариковскому ворчанию. Но "коллективное сознание" быстро вычисляло затесавшегося “инсургента” в моем лице. В гудящую организованную массу кто-то вбрасывал единичный шёпоток, и вся очередь как по команде “затухала и рассасывалась” вокруг. И тогда меня пропускали вперед чуть ли не насильно. ‎       ‎По мере возрастающей скуки и отчуждения меня все сильнее преследовал образ Мичмана. ‎Я по-прежнему отказывалась прислушаться к голосу разума, а нерастраченный инстинкт заставлял меня по ночам выть в подушку и часто мастурбировать. После сумерек, когда в общаге давали отбой, я не могла уснуть из-за невыносимой тишины. Включала на минимальную громкость радио и лежала с ним под одеялом. Попутно в голову лезли извращенные фантазии. Все продолговатые предметы, на которые падал мой взгляд, превращались в дилдо. Некоторые я рискнула распробовать, но кроме разочарования и презрения к себе ничего не почувствовала. Жалкие попытки имитировать мичманскую “долбёжку” не могли компенсировать мне отсутствие главного: ощущения полного растворения в любимом мужчине. ‎      Психологическая мышеловка, в которую я угодила (причем по собственной воле), окончательно захлопнулась. Мое сердце превратилось в добровольную тюрьму, персональный ад, но все же где-то глубоко внутри я осознавала, что поступаю безрассудно, и что ослепленная страстью погублю если не тело, то душу. ‎       ‎Он всегда возникал из небытия в тот самый миг, когда я окончательно примирялась с разлукой. ‎Вторая наша встреча случилась первого сентября 54-го. Я тогда устроилась училкой немецкого в вечернюю школу. Детей учить, ясное дело, мне не разрешили, но позволили на полставки замещать ушедшую в декрет предшественницу. Работу эту выбрала исходя не столько из напутствий Ольги (не работать руками), а сколько из желания противостоять хоть как-то этому необъявленному “народному бойкоту”, когда я уже на стены готова была лезть от одиночества и вынужденного безделья.       Забавная деталь, пусть и не имеющая отношения к моей лав-стори. Изначально я хотела преподавать английский, но изучив адаптированные школьные учебники, поняла, что учиться следует в первую очередь мне. Мой “нативный инглиш” за много лет мутировал в нечто для уха неразборчивое, а для рта - не произносимое.       Поздно вечером возвращаясь домой, я приметила у ворот школы до боли знакомый черный “горбатый” хорх. Сердце застучало в такт каблучкам: он не забыл меня! ‎      - Чёрт! Как я выгляжу? - Я беспокойно заёрзала на месте в попытке поймать свое отражение в лобовом зеркале, не удосужившись ответить на приветствие Ольги.       ‎- Вам, Катенька, не о чем беспокоиться.  Вам очень идет строгий стиль, - “улыбчивый” голос женщины подействовал успокаивающе.       ‎- Как удачно вы меня подкараулили! Костюм я в ателье заказывала специально для торжественной линейки, - радость от предстоящего свидания переполняла меня. Я была готова болтать без остановки - настолько соскучилась по обычному бабскому трёпу. Ольга снисходительно улыбалась, и в свойственной ей манере мягко приземляла меня, витающую в облаках.       ‎- У нас в запасе час. За это время вы примите душ, сделаете депиляцию и приготовите запасной комплект нижнего белья. Лучше два (на всякий случай). О, я вижу у вас отрасли волосы? Это хорошо. Ни в коем случае не красьте и не завивайте. Стричь - только секущиеся кончики. ‎      Поймала себя на подленькой мыслишке: а что, если Мичман сознательно так долго меня “мариновал”, чтобы я отрастила волосы нужной ему длины?        ‎- Все по тому же сценарию?  - полюбопытствовала я у Ольги, имея в виду повязку на глаза, отцепленный вагон с задраенными окнами, и прочую конспирацию, заставлявшие меня невольно задуматься – кто же на самом деле человек, к которому я испытывала патологическое влечение? ‎       ‎Ответ на свой вопрос я дождалась лишь через полтора года. Мичман держал меня на расстоянии и контролировал мою жизнь через своих многочисленных помощников. Мы встречались раз в месяц и “сценарий” всегда оставался неизменным. Подготовке смотрящий придавал важное значение. С каждым разом его требования к моему телу становились все строже.  Я обязана была холить и лелеять свою кожу затем, чтобы ему было приятней ее мять, кусать, царапать ногтями, щипать и шлепать.... Секс с Мичманом всегда травмирующий, но всегда за пределом мазохистского понимания оксюморонов типа "нежная страсть” или “сладкая боль". Секс с Мичманом словно “русские горки”: спуск - и ты визжишь от ужаса, подъем - все ещё визжишь, но уже от восторга.  ‎      Измождённая я выползала из-под этого взбесившегося льва вся в ссадинах, синяках, с порванной вагиной и кровоточащим анусом. Выла, скулила, размазывая сопли и слезы по лицу, но не от боли физической, но от ощущения того, что все кончилось, что мы оба выпиты до дна и более нас ничего не связывает. Мичман всякий раз ухитрялся внедрить в мой мозг некую мысленную конструкцию, в которой, как ни странно, я находила зёрна жестокой истины: ‎      "Да, детка, ты все правильно поняла: это последняя наша встреча. Но я даю тебе шанс. Все зависит только от тебя. Сейчас ты подмоешься, сотрешь с лица лживые сучьи слёзки и пойдешь домой. И там, сидя в тишине и одиночестве будешь зализывать свежие раны. Ты злишься? Ненавидишь? Погоди, не торопись, приглядись к ним повнимательнее, Кэт! Вскоре ты их полюбишь и будешь воспевать каждый микропорез, и знаешь почему? Потому что в глубине души ты осознаешь, что я самое яркое, “цветное” воспоминание в твоей жизни, похожей на чернушный слэпстик“. ‎       — Вот поэтому я хочу быть с тобой, - шептала, утыкаясь носом в седые завитушки на груди. С каждой новой встречей я отвоевывала себе еще минуту нежности, когда могла просить о чем угодно и выметаться, - В городе все меня считают твоей подстилкой. Презирают и боятся. Мне было бы куда легче, если люди чувствовали ко мне что-то одно, понимаешь?       - Метишь на место Ольги? Не рано ли? - Взгляд Мичмана - рентген. Он способен видеть и предугадывать мысли - те, что я порой сама от себя скрывала, - ‎Ты не понимаешь, о чем просишь, глупая. Ты не о ТОМ просишь.       ‎- Обещаю, я не стану обузой. Буду незаметной, когда тебе этого захочется. Послушной, удобной, полезной. Если надо, я готова делить тебя с другой женщиной (да хоть с десятью!), лишь бы не зачеркивать дни в календаре и жить в подвешенном состоянии. Я понимаю, что не могу (не заслужила права) следовать за тобой, но позволь мне to hang around… черт, не знаю, как это правильно выразить по-русски...       Мичман наверняка мысленно укорял себя, за что вовремя не прервал сей поток возвышенных слов хорошей оплеухой, или все же у него имелись какие-то планы на счет меня? Не случайно ведь он упомянул Ольгу?       - С центровЫми надо что-то решать, - озадаченно произнес он, глядя куда-то в пустоту. Затем раздражённо покосился на меня, - …и ты еще “корки мочишь”. Как всё не вовремя… Пойми, Кать, по-старому уже не будет. Было министерство, теперь – комитет. Центровые власть уже поделили - стало быть сходняк большой намечается. Впрочем, кому я об этом говорю?       Разумеется, я не понимала, о чем говорил любимый, но нутром чуяла разлуку, и на сей раз навсегда.       - Что мне нужно сделать, чтобы заслужить твое доверие?       - Избавься от Ольги, - ответил Мичман столь спокойным тоном, что я невольно вздрогнула, - Сам я вряд ли смогу… Нас слишком многое связывало. А ты докажешь, насколько далеко готова зайти ради любви.       С этими словами смотрящий достал из висящего на спинке стула пиджака пистолет, снял с предохранителя и вложил в мою ладонь. Блеск воронёной стали пугал и завораживал. В третий раз мне предлагалось воспользоваться огнестрелом по прямому назначению. Дважды я проходила это испытание, но как быть сейчас? Я давно поняла, что Ольга не просто помощница, посредник между уголовным миром и остальным социумом. Ольга – отражение моего будущего, если я пойду за Мичманом, надев ее туфли. И чтобы подвести меня к сложному выбору, Мичман манипулятивно противопоставлял нас, в разное время внушая обеим мысль об одинаковом исходе за тот выбор. Да, с той самой поры, когда на Ольгу он заявил право первой ночи, и та поклялась себе, что другие, пришедшие после нее, повторят те же ошибки и примут навязанный выбор. И мстила чисто по-женски. Все эти контрабандные платья, ночнушки, лифчики, косметика, что презентовались мне в качестве секс-униформы, когда-то принадлежали ей. Не живи я в 30-х годах, возможно, и не заметила бы подвоха. Конечно, Ольга этого не могла учесть: в ее представлении в 30-х я только родилась.       - Все должно выглядеть как бабские разборки из-за ревности, понимаешь? Иначе мне ответ держать перед центром, - наставляет меня смотрящий.       - Но что, если меня поймают? – холодная сталь пистолета жжет мою ладонь. Мичман прячет довольную ухмылку: ему нравится, что я не задаю вопрос в плоскости морали.       - Если все пройдет гладко, мы уедем. Будет все как ты хочешь, и даже сверх того. Но учти, Катя, ты не раз об этом пожалеешь.       Через час после нашего разговора я сидела на заднем сидении черного “хорха”, в бессильной злобе уставившись в Ольгин затылок. Я не могла хладнокровно застрелить человека, не повинного в моем выборе. Тем паче – постаревшую версию себя, ступившую на кривую дороженьку.       Ольга резко затормозила. Меня впечатало в спинку кресла водителя. Ментовский ТТ выпал из сумочки, предательски брякнувшись об пол. Женщина вскочила с места, развернулась, и вцепилась ногтями в мое лицо. Свободной рукой нашарила бездарно проёбанное мною оружие, и принялась колошматить меня им по голове. Ослепленная внезапной атакой и оглушенная болью, я запаниковала и запросила пощады.       Всегда поражалась своему неумению быстро и правильно реагировать на подобного рода ситуации. Как-то не вязалось это с моей неуязвимостью. Почему не постояла за себя? Почему позволила Ольге раскроить мне череп, а лицо превратить в окровавленный бифштекс? Не из чувства ли вины?       - Я фшë вавно бы не шмогла ыбя убыт, - харкая кровью и осколками зубов, с трудом проговорила я.       - Теперь это не имеет значения, - закашляв из-за сбитого дыхания, просипела женщина. Похоже она вложила в мою exе́cution всю накопленную ненависть, - Не ты, так другой. Не сегодня, так - завтра....       Чиркнула зажигалкой, закурила, поглядывая в лобовое зеркало. В салоне было темно и вряд ли Ольга могла увидеть, как мои мозги затекают обратно в черепную коробку, а кости беззвучно смыкаются на месте удара. Невыносимо чесались новые зубы, скопившаяся во рту кровь загустела и превратилась в желейный ком.       - Еще не сдохла? - Женщина перебралась на заднее сиденье, плюхнулась рядом, дотронулась до моей шеи и разочарованно выдохнула, - Ну, тем хуже для тебя. В гашеную известь живьем отправишься, сука.       Ольга, зажав пистолет в правой руке, принялась обшаривать мою одежду. Видимо искала потайное оружие. -       Не может быть, чтобы Петенька не перестраховался, - пробубнила она с зажжённой во рту сигаретой. Затем потянулась вниз и подняла с пола мою сумочку. Мой глаз частично успел восстановить зрение, и я заметила, как Ольга недоверчиво ощупывает ее со всех сторон. Подергала молнию на боковом отделе, но та не поддавалась. Женщина чертыхнулась и применила усилие. Замок со скрежетом разошелся, и мы обе услышали звонкий щелчок, как будто отскочило что-то металлическое. Едва Ольга успела раскрыть рот от ужаса, как раздался громоподобный хлопок. Машину вспучило словно консервную банку, повылетали стекла. И после того, как рассеялся дым и осела кровавая пыль, в салоне еще шевелились два изодранных полутрупа, нашпигованных осколками.       Я изо всех сил цеплялась за остатки сознания, превозмогая боль из страха вновь раствориться в небытие, очутиться в комнате с красными шторами, что было равнозначно “смерти”. В последнюю нашу встречу Наса говорила, что каждая такая смерть подобна книге, что наскучило читать. И важно запомнить страницу и абзац, на котором остановился “читатель”. Иначе на последующее перерождение уйдет куча времени, я потеряю память и неизвестно где и в чьих руках окажусь. Нет, больше я не могла так рисковать.       Стараясь не оглядываться на свое, искалеченное взрывом, полу-освежёванное тело, я выкарабкалась наружу через разбитое окно. Почувствовала, как уже включились в работу незримые сверхбыстрые ткачи, вышивающие из живородных ниток обновленные ткани и органы. Регенерация всегда болезненна, а для постороннего глаза выглядит ужасающе. Поэтому нельзя допускать случайного свидетеля из числа смертных. Но ежели оному и представится случай узреть Таинство - то разглядит лишь копошащуюся черную массу с человеческими очертаниями, медленно ползущую к кювету, чтобы скрыться в высокой траве.       Мимо покореженного хорха остановился грузовик, и какая-то добрая душа выбежала выяснять что произошло. Через полчаса подтянутся остальные, поэтому оставаться и наблюдать за всем этим не имело смысла. Нужно было где-то раздобыть одежду и отлежаться до утра. Задача не тривиальная, если учесть осень в средней полосе России.       Слава Богу, мародёрство не понадобилось. Спустя какое-то время я вышла к полю с “проплешинами” свежеубранной ржи. Неподалеку чернела неподвижная фигура с распростертыми руками-ветками. Я стащила с пугала дырявый плащ, закуталась в него с головой и пошла дальше. Выйдя к проселочной дороге, увидала на обочине бесхозную с телегу с сеном. Недолго думая, запрыгнула в нее, зарылась поглубже в стог, и моментально погрузилась в глубокий сон.       Проснулась от тряски и громкого тарахтения. Трактор вез телегу по своим колхозным делам. Значит было где-то между шестью и семью утра. Я осторожно высунулась наружу и высмотрела среди приземистых поселковых домишек здание сельсовета. Определить его не составило труда: красный флаг с серпом и молотом обязательно высился над любым административным зданием. Опыт проживания за 101-м километром подсказывал, что телефон в поселке есть только у председателя. А мне нужен всего-то один звонок.       Я выпрыгнула из телеги, и, направилась через дворы к сельсовету. Из печной трубы валил дым — значит с черного входа открыто. Истопник пришел раньше председателя - какая удача!       Искать долго не пришлось. Аппарат дожидался меня в приёмной на столе секретаря.       -Алло, барышня! Серпухов, 2–12, - прикрывая ладонью трубку, быстро проговорила я, ругая себя за архаизм по отношению к советской труженице на коммутаторе.       Я молилась, чтобы абонент ответил несмотря на ранний час. Данный номер - единственная ниточка, что меня связывала с Мичманом на самый крайний случай. И пока я дожидалась ответа, в голове постепенно вырисовывалась общая картина произошедшего. И она мне не нравилась, ох, как не нравилась...       -Асмолов. Слушаю, - послышался в трубке заспанный голос помощника участкового. Мичман рекомендовал Асмолова как “своего человека в МВД”. Тем не менее, стараясь не сболтнуть лишнего, я кратко передала суть проблемы, обозначила свою локацию и попросила передать Смотрящему на словах что “кое-какой вопрос закрыт”.       - Понял. Сиди на месте. Буду через час, - пробурчал Асмолов и прервал связь. Я положила трубку, взглянула на часы и тем же ходом вышла наружу. Обогнув здание, спряталась за углом и стала ждать.       Человек Смотрящего сидел за рулем служебной “волги” и гнал по трассе М2 со скоростью не меньше 60 миль в час. Мужчина полностью сосредоточился на дороге, ни на какие вопросы не отвечал, даже не оборачивался. На заднем сидении для меня был приготовлен дорогой кожаный чемодан, пакет с одеждой и конверт без подписи. Пока я переодевалась, водитель из вежливости повернул лобовое зеркало. Вещи, как обычно, были подобраны со вкусом, и на сей раз актуальной моды, а не Ольгины обноски из 30-40-х. "Воронье гнездо" на голове спрятала под ситцевый платок, а плащ, украденный у пугала, засунула в пустой пакет и выбросила в окно.       Прежде чем изучить послание в анонимном конверте, я немного засомневалась. Письмо могло быть изначально адресовано не мне, а Ольге. Почему Мичман был уверен, что сложится именно так, а не иначе? Не может быть, чтобы Петенька не перестраховался. Нет, “Петенька” рассчитывал избавиться от нас обеих, если бы у меня не получилось убить соперницу. Но он ведь знал, что я на это не способна?! Тогда, черт подери, откуда у него взялась уверенность в том, что мне понадобятся шмотки и помощь купленного мента?!       “Ну, теперь хотя бы я знаю твое человеческое имя” - проворчала я про себя и вскрыла конверт.              Детка! Если читаешь эту записку, значит ты все сделала как надо. Ты заслужила право встать на путь, с которого тебе уже не свернуть. Твои уникальные качества невольно заставили меня усомниться в правильности некоторых прежних решений. Мне нужен человек, готовый идти со мной до конца. Ситуация сейчас складывается не лучшим образом и мне понадобятся все твои явные и скрытые таланты, безграничные терпение, любовь и преданность. Считай мои слова своеобразным “предложением руки и сердца”. Со своей стороны я обещаю тебе яркую насыщенную жизнь, свободную от навязанных социумом условностей. Вопрос лишь в том, насколько ты готова на издержки неизбежное...       Теперь о деле. В чемодане деньги, ксивы, барахло и цацки. Все это понадобится на первое время. Асмолов привезет тебя на Ярославский вокзал. Там купишь билет в спальный вагон на поезд до Молотова. Всю дорогу “отсвечивай”, сори деньгами: ходи в вагон-ресторан, на чаевые не скупись. Проводнику сразу “дай на лапу”, верти перед ним жопой, но выведай кто крышует “катал” и в каком вагоне те “работают”. А вот с поезда слезай как можно тише. И не в Молотове, а пораньше - на станции Блочная. Там тебя встретит мой кореш и введет в дальнейший курс дела. До моего приезда особо ни с кем не контачь, но ушки держи на макушке. Запоминай все до мелочей. Весьма на тебя рассчитываю, детка! Не подведи старого бродягу.       P.S. Записочку эту Асмолов не должен видеть не при каком раскладе. После прочтения - порви и съешь.