Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      посвящается г.Пермь

      На Блочной меня никто не встречал, что неудивительно. Влияние Петеньки не распространялось дальше 101-го километра от Кремля. Я потопталась на пустом перроне, оглядываясь по сторонам — ни души. Станция-перегон с вереницами товарняков, с дореволюционными депо и бараками, где обитал люмпен-пролетариат. Знакомое место — впрочем, возвращаться в подобное не хотелось. Проводник покуривал да посмеивался, наблюдая за моей растерянностью, и, сжалившись, втащил меня обратно в вагон вместе с чемоданом.       ‎"В таком прикиде лучше здесь не тусоваться. Ощиплют и разделают как курицу» — предостерег он вальяжно.       ‎Похоже парень влюбился. Что ж, сама виновата — «довертелась жопой» (по совету Мича). Не скрою, проводник мне тоже понравился: нагловатый такой красавчик с набриолиненными волосами. Я тогда еще не знала о стилягах, потому меня несколько смущал его необычный сленг и выпендрёж.       ‎”Слушай, Стëпа….Ох, прости… Стив! У тебя есть знакомые в городе, у кого я бы могла остановиться? Но так, чтоб не «отсвечивать»?       ‎Степа-Стив черкнул пару адресов на листке из записной книжки, затем предложил деловой разговор. До Молотова мы простояли в тамбуре, выкурили пачку на двоих и оценили перспективу трафика контрабанды, а также возможность взять под контроль катал-гастролеров. На последнее требовалась санкция авторитетного вора. Разумеется, в качестве «крыши» я предложила своего ненаглядного.       ‎"Так с начальником поездом делиться придется!» — приуныл проводник, на что я заметила — играть придется по-крупному. Мич не станет рисковать из-за контрабанды тряпья и пластинок.       ‎       Как бы там ни было свою часть плана я выполнила. Осталось дождаться Мичмана или хотя бы дать ему знать, где меня искать. Я жила на каких-то конспиративных квартирах, где собирались отнюдь не «стивоподобные» персонажи, а хмурые, небрежно одетые личности, без конца стрелявшие деньги и сигареты.       Я расплачивалась за жилье и еду кэшем, прозорливо полагая, что золотые украшения, старинные монеты и иконы Мич негласно сдал мне под ответственное хранение. Случись чего — спрос с меня.       Для местных же я была барухой, девушкой смотрящего из Москвы. Два последних слова на них действовали магически. Возможно, по этой причине мне удалось избежать ограбления, изнасилования или чего похуже.       ‎       ‎Собственно, с деньгами проблем не возникло. В СССР продукты питания, одежда, аренда жилья, развлечения стоили достаточно дешево. А если учесть дефицит и ограниченное предложение товаров и услуг (ввиду запрета рыночной экономики), то расходы можно смело делить на два. Но что касалось легализации в стране, где так «вольно дышит человек», то здесь было все печально.       ‎В моем чемодане лежало несколько поддельных удостоверений личности, воспользоваться которыми я бы не рискнула. Ксивы имели разовый эффект: куда-то пройти без очереди, успокоить чрезмерно бдительных граждан, отмахнуться от дружинника, или под видом «контрольной закупки» взять понравившуюся вещь в магазине. Без оплаты разумеется.       Но Мичман, заготавливая для меня фальшивые корочки, во многом опирался на опыт прошлого. В 30–40-х годах подобные мошеннические схемы худо-бедно, но действовали. Но времена менялись. К документам предъявляли все более строгие требования. Теперь на любом удостоверении была актуальная фотография с уголками, печать организации и факсимиле чиновника. ‎Попадись я на глаза придирчивому милиционеру — жди беды. Ни паспорта, ни прописки. Мои опыт и чутье подсказывали, что теперь если на меня насядут, то уже не слезут. Барахло, цацки, ксивы — спрятать поглубже до лучших времен, деньгами не сорить и одеваться так, как подобает честной советской труженице.              Единственной категорией граждан СССР, кому паспорт не полагался, были колхозники. Удивительно, но в стране, строившей бесклассовое общество, образовался целый класс угнетенных. Даже в раннесредневековой Англии вилланы и коттарии (низшие сословия, к коим относилась моя семья) имели больше прав нежели русские крестьяне. Свободно перемещаться по стране те не могли без справки от председателя колхоза. Получить которую было тоже непросто. Впрочем, государство оставило лазейку для сельских подростков, поступающих в техникумы или выезжающих на работу по лимиту.       ‎За хорошую мзду через моих «новых знакомых» мне удалось раздобыть такую справку. По крайней мере, проблем с ментами и дружинниками на первое время не возникало.       ‎"Ну, мать, ты даёшь», — усмехался Стив-Степа, когда я загнала ему за бесценок все заграничное шмотье. Проводник-стиляга не гнушался барыжить на работе. Мой же новый прикид ему не пришелся по душе. Как и то, что формально мне еще не исполнилось семнадцати, — ‎"От папика твоего новостей по-прежнему нет?"       ‎Я выдавила жалкую улыбку. Казалось, Петенька снова бросил меня, внушив в своем письме ложную надежду на то, что мы когда-нибудь будем вместе.       ‎       ‎В ноябре выпал первый снег. Я укуталась в меховой платок, надела мышиную телогрейку, валенки, нацепила на нос студенческие «очки-велосипед», взяла липовую справку и пошла устраиваться на работу. В Молотовский зоологический сад, в птичник, требовались зоотехники. Через отдел кадров с моим «бэкграундом», без документов, устроиться не получилось, поэтому позвонила на прямой телефон заведующего и объяснила ситуацию. Меня взяли лишь потому, что за оклад в 40 рублей чистить клетки местные не горели желанием. Правда койко-место в общаге, на которое я очень рассчитывала, мне не дали. Ночевала на работе, в бытовке строителей, отапливаемой печкой-буржуйкой.       ‎Таким образом я мало-мальски легализовала свое положение, несмотря на то что коллеги и начальство смотрели на меня как на пустое место. Незнакомое слово «ЛимитА» частенько слышала за спиной, хотя и не придавала ему значения. Ну да плевать, я привыкла к отвержению и одиночеству. Плохо другое — мое рациональное стремление прибиться к чужому стаду, слиться с толпой и замереть неминуемо запустит процесс «старения вечных». Первые тревожные звоночки я почувствовала, когда в выходные прогуливалась по обледенелой набережной Камы. Реку затянуло льдом, и первые смельчаки вышли на зимнюю рыбалку.       Если уж «состариться» и замуровать себя живьём, то — в подвале Краеведческого музея.       ‎Вздрогнув от этой мысли, я машинально оглянулась на холм, на котором возвышалась желтая башня со шпилем. Странное впечатление производило то место. Музей и зоосад располагались на территории бывшего Собора и архиерейского кладбища. По рассказам старожилов, в Гражданскую войну большевики перевернули там все вверх дном в поисках «поповского золота». Перекопали склепы, могилы, разрушили старинные надгробия. Позже укоренившаяся советская власть зарыла, забетонировала любые упоминания о той позорной истории и так на священном месте возникли Художественная галерея, краеведческий музей и зоологический сад.              Непрошенные мысли об Autosepulturae не возникают случайно. Неизбежны как условно-патогенные микробы в воздухе, они всегда со мной, ждут не дождутся часа, когда тело мое размякнет от лени, сердце войдет в размеренный ритм; отсутствие ярких впечатлений притупят мой разум, сделав его невосприимчивым для любой новой информации. ‎Но все это еще не болезнь, лишь благодатная почва для ее возникновения. Дух первичен, ему губительно непротивление. Наоборот, стремление пробуждает дух. Он жаждет испытаний и таким образом самосовершенствуется. Однако не только духовный застой способствует заражению «болезнью вечных». Существуют и внешние причины, например — местность.       Много лет я этого не понимала. Наверное потому, что не задерживалась нигде подолгу. А если и задерживалась, то испытывала тяготы и лишения с сопутствующими эмоциональными переживаниями. Как будто одна беда заслоняла собой другую.       Наиболее остро симптомы «старения» проявлялись в местах, где сильнее ощущалась связь времён. Древние улицы крупных городов Европы, сады и парки с вековыми деревьями, дома (жилые и казённые) где поколениями люди жили и работали. За исключением, пожалуй, тюрем, которые не подразумевают преемственность поколений. ‎       Могла ли я подумать, что меня «накроет» здесь, в холодном краю, в чадящем заводами городе, куда с царских времён людей ссылали за правду и кривду?       ‎Связь времен сильнее чувствовалась особенно здесь, в районе набережной, и выше, если подняться на холм. Улицы вдоль реки выглядели так, словно история замедлила свой ход, словно на дворе был не 1956-й, а 1896-й. Вот почему этот район Молотова мне напоминал Челси полувековой давности.              Слепая любовь к Мичману, основанная на страсти, самоуничижении и желании в его лице найти папочку (напомню — я лишилась отца в раннем детстве) действовала на болезнь вечных не как лекарство, но как быстрый наркотик, тем самым лишь усугубляя ее течение.       Находясь подолгу и вдали от Петеньки я начинала потихоньку выбираться из «добровольной тюрьмы», признавать ошибочность своего выбора. Но порой, одинокими ночами меня душил страх: а что, если не удастся вырваться из этого заколдованного круга? Что если Мич прав, внушая мне мою никчемность, неспособность «раскрасить» собственную серо-черную жизнь (чернушный слэпстик)? Неужто он действительно и есть то яркое пятнышко света в кромешной тьме, куда меня влечет подобно мотыльку, а я даже не чувствую, как сгораю в пламени свечи?       ‎       *****‎       ‎"Сидорова! К тебе отец приехал!», — окликнул меня заведующий, когда я убиралась в птичнике.       «Отец» нарисовался в Молотове под католическое Рождество. Стоял и пялился на уток как обычный воскресный посетитель зоосада.       ‎‎- Ну, здравствуй, папа! — вышла я, пряча за спину руки в грязные перчатках. Мичман сначала удивился, потом нахмурился. Девушка вора не должна работать руками за 40 рублей в месяц.       ‎- И тебе не хворать, доча, — Он насмешливо оглядел меня с головы до ног. Две тонко заплетенные косы торчали из-под шапки-ушанки. Разболтанные студенческие очки съехали на кончик носа. За три месяца из столичной фифы я превратилась в «Тосю Кислицину уральского разлива». Смена имиджа произвела на «папочку» сильное впечатление. На миг мне показалось, что его любовь ко мне наконец-то приобрела осязаемые черты.       ‎       ‎Это были самые счастливые, но самые короткие дни за все время пока мы были вместе. На Мичмана город тоже как-то особенно влиял. После потери Ольги и конфликта с центровыми, в Москве «папаша» оказался видимо не в удел. Конечно, со мной он об этом не говорил, но, нетрудно предположить, что из «смотрящих» его «вежливо попросили». Впрочем лев, даже изгнанный из прайда, не становится менее опасным.       ‎Неделя «медового месяца» показалась какой-то вымученной, наигранной. Я не узнавала своего Петеньку. Куда девались разнузданный секс, баня, водка, карты? И почему-то я отказывалась признавать очевидное: экс-смотрящий старел и терял хватку. Возможно, это заставляло его страдать больше, нежели вялый член и наметившиеся проблемы со здоровьем.       Еще одна перемена также не ускользнула от моего взора: Мич стал впадать в несвойственную для него меланхолию. Иногда я затылком чувствовала на себе пристальный взгляд, и старалась не оборачиваться резко, дабы ненароком не прочесть в его глазах того, чего бы не хотелось.              ‎ Он поселился на чужой даче, где-то на отшибе города, откуда мне тяжело было добираться до зоосада. Мичман, потеряв статус смотрящего, был уже не столь принципиален в моем выборе профессии. Понимал, почему я так поступила. Все же он настоял, чтобы я не бросала работу и переехала к нему.       ‎Все новогодние праздники до Рождества православного мы сидели безвылазно на даче и делали вид, что живем вроде как вместе, но в то же время порознь. Мич вёл себя словно призрак в собственном доме: непривычно тихий, не употребивший ни грамма спиртного, не проявлявший ко мне полового интереса. Что-то его тяготило. В воздухе витало предчувствие серьёзного разговора, который никто из нас не решался начать. Я инстинктивно подстраивалась под состояние любимого, стараясь не делать резких движений, не лезть в душу, из боязни «взрыва». Петенька всегда непредсказуем, особенно в гневе. А сейчас эта тикающая бомба не имела таймера.       ‎«Какое бы решение ты не принял, знай, я всегда тебя поддержу», — мои слова, брошенные наугад, будто возымели силу. Мич переменился во взоре, встал и обнял меня за плечи. Я не могла сдержать слез, ибо чувствовала, что это первый и последний приступ нежности человека, который (теперь я уверена) догадывался, что я из себя представляю на самом деле. И горше становилось от того, что мне совсем не хотелось подтверждать его догадку. Казалось немыслимым терять то единственное, что делает меня живым человеком. Да, пусть через боль, унижения, бессмысленные, с точки зрения простого смертного, страдания, но — любовь. Ту единственную, которую я заслуживаю — порочную, обреченную, прОклятую…       ‎"Тогда, собирайся, съездим в одно место», — ответил Мичман и в его голосе впервые (и единственный раз) я почуяла дрожь. Экс-смотрящий достал из шкафа парадный мундир морского офицера, надел его и придирчиво рассмотрел себя в зеркале. Я решила, что мы поедем на кладбище, поэтому не сильно удивилась.       ‎       ‎Место, куда мы приехали, находилось за высоким деревянным забором, и там, среди высоких сосен затерялись несколько полузаброшенных зданий, футбольное поле и игровая площадка, заросшие травой.       «Д cк й oм № » — гласила порыжевшая табличка у парадного крыльца. Мич постоял в нерешительности немного, прежде чем войти. Готова поклясться — у него дрожали губы. Он зачем-то снял фуражку, пригладил гребешком плешивую голову, взял у меня сумку и велел ждать на улице. ‎Спустя несколько часов он вышел из здания, молча выкурил папиросу, затем показал мне какую-то бумагу:       ‎"Ну, что, доченька, пойдем писать заявление в паспортный стол?»       ‎       Понятия не имею, что за махинацию провернул Мич, но похоже, «договорился» с директором детского дома подделать кой какие записи. Так у меня появилась новая личность: ‎Ненашева Екатерина (без отчества), ‎ 09.10.1940 г.р, русская, круглая сирота. А поскольку «сироте» уже исполнилось «шестнадцать», по закону ей полагался паспорт. Заодно Мич подал заявление на удочерение.       Чуть позже, получив заветный документ с красной корочкой и гербом СССР я обнаружила, что графе «отчество» стоит «Петровна». ‎Значит, Ольга перед смертью не врала, выдав настоящее имя нашего общего любовника. Нетрудно было догадаться и откуда фамилия «Ненашев». Петя вырос в этом детдоме. Вот почему он так долго морально готовился к той поездке.       ‎       ‎Мой новообретённый отец сделал сей подарок не от широкой души. Поняла это по таинственным приготовлениям на даче.       ‎"Мы, что, переезжаем?» — полюбопытствовала я, наблюдая как Ненашев перебирает драгоценное барахло, что я сумела сберечь по приезду в Молотов. Петя чиркал какие-то цифры в тетрадке; считал в уме, бубня себе под нос и так увлекался этим процессом, что забывал о моем существовании. И само собой разумеющееся — в свои планы не намеревался меня посвящать, лишь раздавал инструкции да «отеческие» подзатыльники за нерасторопность.       ‎       В общем, пока Мичман сбывал ценные вещи на черном рынке, закладывал в ломбард, я тратила оставшийся кэш на закупку большого количества консервов, сухофруктов, сахара и сигарет. В ‎обычном продмаге так просто не затаришься. Дефицит и очереди заставляли мелкооптового покупателя обращаться к барыгам, спекулянтам, не чистым на руку сельским кооператорам.       Мне приходилось ездить по городским окраинам, куда не всегда ходили автобусы, общаться с неприятными личностями, так и норовившими обсчитать-обвесить «очкастую студентку», и ко всему прочему таскать тяжелые сумки. ‎Продукты питания Мич рассовывал по не промокающим пакетам, перевязывал их хитрым узлом и снова отмечал цифры в своей тетрадке. Среди жратвы, курева, мыла, носков на глаза попадались запечатанные колоды карт, эротические журналы и мастурбаторы. Уму непостижимо каким образом папаша умудрялся доставать последние.       ‎К концу января на нашей даче скопилось столько узелков, сумок, мешков, пакетов со всякой всячиной, что невольно возникал вопрос: что со всем этим делать?       ‎"Я тебе один раз покажу, но в следующий будешь ездить самостоятельно», — предупредил Ненашев.       ‎Мы садились в электричку и выходили на заранее отмеченной станции. В условном месте Мич передавал скарб с гостинцами некому человеку, по виду типичному обитателю 101-го километра. Совершалось всё молча, с воровской сноровкой, незаметно для окружающих.       ‎"Ты главное, в шары прямо гляди, не смей отводить взгляд. Эти фраерА как только кипеш почуют — сразу в «несознанку» уйдут. Или хуже — заберут посылку, а до нужного адреса не донесут. А это подстава, Кать».       ‎       ‎Мы разделились. Я работала по северу и западу, «папочка» — по югу и востоку. На удивление ни одного эксцесса. Возложенная миссия оказалась вполне выполнимой, а мой невинный вид не вызывал у транспортной милиции подозрений. Неприятно было то, что приходилось подолгу выдерживать изучающие взгляды «посредников» при передаче посылок, а еще напрягало все еще непонимание происходящего.       ‎Кое-что прояснилось, когда я случайно на вокзале встретила Стёпу-Стива. Тот оказался там по своим «железнодорожным делам». Мы зашли в столовую и поделились друг с другом последними новостями:       ‎ — Это, мать, называется «взгрев», — объяснял парень, когда я ему показала список станций, отмеченных Мичманом, — Твой фазер либо собирается «присесть», но с комфортом, либо метит на должность смотрящего. Уж больно роскошные подгоны. А удочерил тебя он за тем, чтоб ты передачки ему в зону носила. До кучи — работала в качестве связнОй.       ‎Видя мое недоумение и замешательство, Стив раздраженно швырнул ложку в суп:       ‎- Ты в натуре такая наивная или прикидываешься? Ты же нормальная герлА, Кэт! Чё ты вцепилась в него? Он даже по масти не вор. Воры подгоны сами не развозят. Скорее бродяга он по жизни. А у таких денег почти никогда не бывает. Ты же с ним только из-за «бабок», да?       ‎В голосе парня слились в единый хор обида, праведный гнев, презрение к уголовникам и искренняя тревога за мою судьбу. Мне бы хотелось сохранить со Стивом дружеские отношения, но подозревала, что это может быть опасно. В первую очередь для него самого.       ‎- Извини, но ты лезешь не в свое дело, — холодно заметила я, собираясь прощаться, — В любом случае, спасибо за этот разговор.       ‎- Если что-нибудь решишь — дай знать, — проворчал Степа-Стив, но все-таки оставил на салфетке свой адрес в Москве и дату следующего прибытия его поезда в Молотов. А я поймала себя на нехорошей мысли, что уже давно сама ничего не решаю.       ‎       ‎История с «взгревом зоны» подошла к концу, и Ненашев озвучил то, что так долго от меня скрывал. Он действительно собирался сесть в тюрьму на несколько лет. Сховаться, чтобы пережить шухер. На его языке это означало, что к нему вернулись старые проблемы, долги и обязательства. Возможно, образовались и новые, не знаю. Не в характере Мичмана было посвящать меня в детали. Проблема заключалась в том, что денег не осталось ни копейки. Все ушло на подарки ворам в законе, сидящим в многочисленных тюрьмах и колониях, чем «славился» уральский регион. С дачи пришлось съехать, рискованно было там оставаться. Кредиторы Мича знали, где его искать. ‎Но мое благополучие тот в расчёт не брал.       Справедливости ради надо сказать, Петя все же успел кое-что сделать для меня. Я без экзаменов «поступила» в музыкальное училище. Единственное учебное заведения в городе, где у Мичмана имелась «мохнатая лапа». Я робко пыталась возражать — меня же отчислят после первого же семестра!       “Дело нехитрое — по клавишам тыкать. Научишься. Я в тебя верю. И ты, Катюш, мне тоже верь. Я знаю, что делаю. Если говорю «надо» — значит надо. Пять лет мне хватит чтобы все обдумать, обстряпать…»              God damn! За всю свою долгую жизнь я музицировала от силы раза три. В конце XVIII века будучи воспитанницей школы леди Фэрфакс меня обучали игре на клавесине. Безуспешно. В 30-40-х годах XIX-ого века, помнится, в Прайор-манор, мои сводные брат и сестра, заставляли меня аккомпанировать в их самодеятельных спектаклях. Ничего хорошего из этого тоже не вышло. А спустя двести лет, в холле клиники Макласки, где стоял рояль я пыталась вспоминать старые уроки, наигрывая для себя полузабытые гаммы и арпеджио.       Короче, я не имела ни слуха, ни голоса. Да и признаться — из всех искусств по личному восприятию музыка для меня всегда стояла на последнем месте.              С февраля по июль 1957 года я прошла подготовительный (нулевой) курс, набрала нужное количество баллов и была зачислена «автоматом» на первый. На собеседовании приемная комиссия прямо заявила, что не видят смысла в моем обучении. Меня поддержала «мохнатая лапа» заведующего кафедры общего фортепиано, отметившего мои фотографическую память, усидчивость и красивые руки…       На курсе я была не единственная, кто поступил по блату, но ко мне отнеслись настороженно и предвзято. Говорили в глаза прямым текстом, чтобы на оценку выше «удовлетворительно» я не рассчитывала, соответственно — на стипендию тоже. Занятия проводились индивидуально, с однокурсниками я практически не общалась. Те смотрели на меня как на прокаженную, и, науськанные преподавателями, никак не помогали по учебе, не звали на дружеские посиделки, в кино, на танцы и прочие «студенческие радости».       В общежитие также было отказано. Я снимала комнату в ЗАпруде у вечно больной ворчливой старушки и расплачивалась за жильё готовкой, стиркой, глажкой, беготней по магазинам и аптекам. Хорошо, что старушенция временами не вылезала из собесов и поликлиник, благодаря чему я могла спокойно готовиться к занятиям и комплектовать очередную посылку для моего «сидельца».       ‎       ‎На правах дочери я ездила в Ныроб, в колонию, куда добровольно «напросился» Мичман, полагая, что там кредиторы до него не доберутся. Чтобы «присесть» ровно на пять лет, папочка правильно рассчитал статью, написав явку с повинной, взяв на себя несколько «висякОвых» краж. Чем доказал справедливость слов Стива: не вор он, а бродяга по жизни.       ‎Ныробская ИК находилась на крайнем севере Пермской области. Добраться туда без приключений, не потратив все свои выходные, кучу нервов и последние гроши, архисложно. Очередь из хмурых баб провожала меня взглядами сочувствия и одобрения.       ‎После досмотра и передачи, администрация ИК за небольшой подгон отдавала мне все не отправленные письма Ненашева, что не прошли цензуру при перлюстрации. По своему содержанию письма те отличались от обычных, кои Мич строчил еженедельно. В них он давал указания, советы, наставления, просил, чтобы я «сходила туда-то, сделала что-то, забрала у первого, передала второму и отчиталась третьему».       ‎Иногда его послания сопровождались неожиданными признаниями в любви, стихами и сожалением о возможно причиненном мне зле. Стыдно сознавать как велась я на эти манипуляции. Мне действительно казалось, что «отец» контролирует каждый шаг своей «дочери», невзирая на расстояние. Поэтому я безоговорочно выполняла все поручения Мичмана, порой уголовно наказуемые, а иногда вообще странные. Например, чтобы я фотографировала себя нагишом и высылала ему фото в каждом письме.       ‎       «Мич! Я бы с радостью, но такая аппаратура стОит дорого. Не в фотоателье же мне идти?», — писАла на втором году его отсидки. Я прекрасно осознавала важность порнографии в МЛС, но, черт побери, у Пети могли возникнуть неприятности из-за фотографий обнаженной дочери (пусть и не родной). Или сокамерникам про меня он говорил другое? Поди разбери…       ‎С данной проблемой (если считать ее таковой) я обратилась ко Стиву. На летние каникулы парень приезжал в Пермь и совмещал приятное с полезным: тусовался на сейшнах и фарцевал фирменными тряпками и косметикой. Столичный стиляга был счастливым обладателем профессионального «Зенита».       Мы брали на прокат велосипеды и ехали на КамГЭС. На согретых летним солнцем бетонных плитах мы распивали бутылку белого сухого, раздевались догола и купались в холодющей воде. Стив истратил на меня кучу цветной плёнки, пока я отрывалась по полной, вспоминая свою работу ню-моделью в Лондоне конца XIX века. Судя по внушительной эрекции моего фотографа, профессионализма спустя столько лет я не растеряла.       ‎       — Сжалься прекрасная нимфа над влюбленным фавном! — Страдая от перевозбуждения, восклицает парень. ‎Единственное что я могу себе позволить — помочь ему разрядиться. Мануально, так сказать.       ‎- Если старый Пан узнает, он убьет нас обоих, о глупый, безнадежно влюбленный фавн, — Коварно улыбаясь, принимаю в ладонь исторгшееся семя и размазываю его по своей груди.       ‎- За что? Вот за «это»? — Возмущение, обида, ревность звучат в голосе Стива, — Ты сама-то уверена, что твой хрыч тебе не изменяет?       ‎"Это серьезная предъява, малыш!» — Гляжу на него с укоризной, но в глубине душе понимаю, что он прав.              ‎Короткое уральское лето уходило. Степа вернулся в Москву доучиваться на филфаке МГУ. А я уползла обратно в свое болото, где с каждым годом рос страх неопределенности, копилась ненависть к училищу, пианино; к бабке-арендаторше и ее вечным капризам. Мечтала о полноценных выходных, когда бы мне не пришлось тащиться в ебенЯ, чтобы доставить очередной подгон для Мичмана и его корешей. А тот все слал и слал мне письма, в которых опять просил, ‎требовал, извинялся, наущал, угрожал. Я не могла их не читать. Муж-отец эмпирически отыскал тот самый крючок, на который меня можно было насадить и вертеть в любую сторону.       ‎Где-то за год до его освобождения, когда я заканчивала последний семестр, Петр Ненашев заимел привычку завершать каждое свое письмо одним и тем же постскриптумом: I know who you are, С. Doe.       ‎       Это было похоже на изощренную манипуляцию, или — что хуже всего — являлось правдой. Для того, чтобы подтвердить или опровергнуть хотя бы ее часть, требовалось заглянуть в глаза «знающего». Ситуация для меня не новая: со мной уже играли в психологические «кошки-мышки» такие люди как Шахзаде Селим, королева Элизабет, Найджел Лекки. Так поступать их побуждали разные мотивы, но сходились они в единственном — в отрицании существования таких как я. И в своем отрицании вышеназванные, подобно большинству сильных и интеллектуально развитых личностей, применяли ко мне, как к явлению, агностический метод. То есть невозможность или нежелание утверждать. Они как будто пытались заглянуть в меня под иным углом, где бы проглядывалась четкая линия, разделяющая сущность и явление. Ах, если бы Селим, Элизабет, Найджел были чуть более антропоцентричны в отношении моей сущности, им проще было бы смириться и с явлением. Некоторым моим бывшим мужьям это удавалось: начиная с Генри-сокмена, заканчивая Ришаром Бувье. Мой же нынешний муж и отец (в одном лице) оказался «уникален» в отношении меня. Очевидно, Мичман презирал меня как человека, как личность. Все, что, виделось ему на поверхности не представляло для него ценности. Он знал, что спрятано у меня внутри. Откуда и почему — вопрос отдельный, но все последующие его поступки говорили о стремлении испытать на прочность мой суприммунитет, расстегнуть потайную молнию в костюме моего тела, вытащить наружу то, перед чем Мич испытывал благоговейный страх. А потом уничтожить.              ****       ‎Осенью, после окончания музучилища меня ждало распределение. Я сама напросилась работать в Чердынь — примерно в ту же «жопу мира», где досиживал мой ненаглядный. Плюс советской системы распределения заключался в том, что при переезде в область давали жильё и подъемные.       ‎Корочка профессионального музыканта со средним образованием позволяла занимать должность заведующей клубом при заводоуправлении. Я подписала трехгодичный контракт и. обломалась. Выяснилось, эта сугубо «бумажная» должность вообще ничего здесь не решала, ни за что не отвечала, и по большому счету, на фиг никому не упёрлась. Я могла неделями не появляться в конторе — никто бы не заметил. Смены мне проставляли задним числом в заводской бухгалтерии. В конце месяца я приходила за зарплатой и сдавала свои графики с отчётами, которые могла спокойно сделать и дома.       ‎       Я занимала вторую (жилую) половину деревянного здания, принадлежавшему местному райкому партии. За печной перегородкой с девяти до пятнадцати дня шипело Всесоюзное радио и клацали печатные машинки. А по вечерам проводились партсобрания, собиралось много людей. И не похоже, что они скучали. Доклады, повестки дня, резолюции как-то хитро сочетались со чтением стихов, обсуждением фильмов. За стеной иногда слышались звон стаканов, смех и песни под гармонь. Мне стало любопытно, и я напросилась к соседям в гости.       ‎На собрании зачитывали актуальный для 1961-го года доклад «Первый полет человека в космос как стремительный шаг к победе коммунизма».       ‎"Дак эт чё выходит, Бога то и впрямь нет?» — саркастически вопрошал бойкий старичок в орденах, — «Гагарин всю Землю облетел, а не видал никого».       ‎ Я чуть было чаем не поперхнулась.       ‎"Может твоему Гагарину стоит облететь для начала всю Галактику, чтобы тебе, старый невежда, заслужить хотя бы право на подобный тезис?!» — ‎Разумеется, в слух я этого не говорила. За меня ответствовала габаритная тетка средних лет в красной косынке:       “Иваныч! Дак ты, вон, тоже, Первую мировую всю ведь прошел, а царя не видал, как так?».       ‎"Вот у кого бы стоило поучиться риторике», — с некоторой долей зависти подумала я.       ‎       ‎Ни для кого из местных не являлось секретом, что я ждала возвращения «любимого папочки из зоны». Так сложилось, исторически и географически, что в заводоуправлении работало много жен и матерей «сидельцев». Да и на письменном конверте всегда стоял обратный адрес. Мичман писал, «вот вернусь — начнем жить по-другому». Что он имел в виду? На завод что ли пойдет? На мои 70 рублей оклада особо не пошикуешь, а сбережений никаких не осталось.       ‎"Другая жизнь» началась без прелюдий и с бухты-барахты. Откинувшись с кичи, Ненашев пробыл у меня всего пару дней, затем велел с собой взять только самое необходимое и ехать в Пермь ни кого не ставя в известность. В принципе это не составило труда. Как уже говорилось, моя должность завклубом была преимущественно «для галочки». По указанию Пети оставила в доме незапертой дверь и записку с размытым сообщением: дескать срочно уехала по делам, вернусь не знаю когда.       ‎       В Перми Мич через знакомого нанялся сторожить недостроенный частный дом, где мы то ли прятались от кого-то, то ли пережидали чего. «Жизнью» сложно это было назвать. С утра я скупала свежие газеты. Ненашев пристально изучал объявления о продаже антиквариата, золота, предметов искусства. Иногда через такие объявления «палились» неопытные нумизматы, филателисты и прочие коллекционеры переоценённого старья.       ‎‎- Смотри, Мич, тут поп один книги церковные толкает! — Обвожу карандашом городской номер и адрес.       ‎- Подстава ментовская! Все попЫ нынче погоны под рясой носят.       ‎- Фарфор, Гжель… Не то? — продолжаю удивляться наивности и жадности советских обывателей.       — М-м… А поищи-ка, Катюш, услуги репетиторов, — мычит в задумчивости Мичман, — Уроки пианино на дому, вроде того… Да, точняк! Пианино обычный работяга себе не может позволить, да и не нужно оно ему. А вот «ынтыллигэнция», мажоры всякие… Детишки партноменклатуры своими ножками сами-то в музыкальную школу вряд ли ходят? Как думаешь, а?       ‎ — Так вот ради чего я четыре раза пересдавала сольфеджио? Чтобы стать наводчицей? — вопрошаю шутливо.       ‎- А я что тебе говорил? Во-от! Слушайся всегда папочку! — самодовольно лыбится Петенька, и тут же режет меня по живому, — Ольга, покойница (Царствие ей Небесное), там же училась. У пианисток тонкий слух, ловкий пальцы и фотографическая память. Я когда в разведке… — Тут он прикусил язык, заметив мои навостренные уши. Постарел бывший «смотрящий», посыпался, прошлое начало вылезать…       ‎И, хотя сидел он недолго, да с комфортом, зона всё же отразилась на нем внешне и внутренне. Начал выпивать регулярно, чего раньше не практиковал; тайком принимал таблетки от стенокардии, из-за которых у него случался «каменный стояк». Но об этом отдельный разговор. А пока что жила я в своей привычной парадигме — плывя по течению быстрой реки, расшибаясь об острые камни. Плывя неуклонно вниз, в обрыв перед водопадом. Более точной метафоры не подберешь.       ‎       ‎Петенькина форма морского офицера и мой безобидный вид (косички и круглые очки я носила и после училища) позволяли втираться в доверие к гражданам, кои сохранили пиетет к человеку в мундире, «удочерившего» в тяжелые послевоенные годы «девочку — подростка». Мы стучались в двери нужной квартиры, просились на ночевку — «переждать утренний поезд». Мичман «накрывал поляну», очаровывал хозяев сувенирами, трофейными часами, увлекательными историями. Я играла классику на пианино, параллельно высматривая в квартире что-нибудь ценное.       Ближе к десяти вечера Ненашев разыгрывал главную партию, громогласно объявляя:       «А теперь, дорогие-любимые, приглашаю в кино на последний сеанс всех до одного! Вуаля!» — И жестом фокусника, раскидывал веер из розовых тиснёных картонок, издалека действительно напоминавших билеты.       ‎       Подвыпившая и воодушевленная компания из «новообретенных друзей» покидала застолье, гуляла по бульвару Комсомольского проспекта, убивая время перед сеансом. К тому времени, Мич «под благовидным предлогом отлучался», а я перенимала эстафету, отвлекая компанию на себя. В фойе кинотеатра делала вид, что уточняю места у администратора, а «друзей» просила подождать меня в кафе, предварительно дав червонец, чтобы те заказали всем мороженое и кофе с коньяком. Таким образом, Мич, обчищавший квартиру, выигрывал дополнительные пятнадцать минут.       ‎На неделю мы залегали на дно, оценивая «хабар». Ненашев ничем не брезговал: брал все, что можно продать на толкучке: люстры, редкие многотомники в твердом переплете, обручальные кольца, бижутерию, хрустальные вазы, репродукции модного в то время Петрова-Водкина. Крал даже сувенирных слонов и матрешек, рылся в будуаре в поисках качественного трикотажа. Он был в дефиците.       ‎       ‎В сбыте краденного мне также довелось поучаствовать. Колхозные рынки, «толкучки», ломбарды «муж» брал на себя. Я же работала в основном в универмагах, фарцУя — то бишь торгуя «из-под полы». Всю вырученную кассу я сдавала Мичману, тот скрупулёзно записывал все до копеечки в свою таинственную тетрадку, и... всё.       В смысле, в плане быта ничего не менялось, «новая жизнь» не стала комфортнее, веселее. Наоборот, день ото дня становилось беспокойно, Мич где-то постоянно пропадал, на мои просьбы купить мне что-нибудь из одежды и обуви на зиму ворчал про «какие-то «нЫчки», «тёрки общакОвые». Кредиторы по-прежнему не давали ему покоя, но что-то слабо в это верилось. Он частенько возвращался под утро, закрывался в ванной, открывал кран и под шум воды занимался… ах, если б онанизмом. Нет, он перебирал какие-то сумки, смывал что-то в унитаз. И самое неприятное, что останавливало меня от лишних вопросов — тяжелые вздохи, перемежающиеся со всхлипами. Выйдя из ванной, подвыпивший и смурной, садился за стол и ждал, когда я накрою.       После трапезы просил нарочито ласково: «Сбацай чего-нибудь, доча. Как я люблю». И «доча» раздевалась догола, садилась за пианино «Красный октябрь» и исполняла по памяти «24 фуги и прелюдии» Шостаковича. Краем глаза наблюдала за «папочкой» сидящего в кресле-качалке с полуспущенными штанами, поглаживающего эрегированный член. Таблетки от стенокардии имели интересный побочный эффект.       “Пиздец обоим моим дыркам», — думалось мне в такие минуты. Мич в сексе больше не чувствовал ничего, кроме раздражения и бессильной злобы. От приапизма он никак не мог кончить, от чего вообще впадал в бешенство. А как известно, особой щепетильностью в отношении моего тела он никогда не отличался, поэтому нетрудно догадаться, что меня ожидало.              И как-то раз, в похожей ситуации, я допустила серьезную ошибку, просто неудачно пошутив. Ненашев насыпал на головку члена какой-то белый порошок и подозвал к себе: «А теперь порадуй папочку, доченька».       “Ты хотел сказать «внученька»? — скривилась я в пьяной усмешке. Что поделать — всякий раз, перед сексом с Петей требовалась «анестезия». Только забыла, что Петеньке перевалило за шестьдесят, и что какие-то слова способны задеть мужское самолюбие. Особенно в «ответственный момент», когда он готов продырявить насквозь своим неистовым и бесчувственным членом.       Нет, Мич тогда ничего не сказал мне и не сделал. Просто молча встал, оделся, вышел из дома и пропал на неделю. Но с той поры для меня начался сущий ад. Ненашев, вероятно, долго обдумывал сложившуюся ситуацию, однако не мог позволить себе из-за личных проблем лишиться такой послушной и неприхотливой в быту подельницы. Но то еще верхушка айсберга.       Мич знал обо мне нечто такое, во что не хотел верить, с чем не смог бы смириться. История с «внученькой» лишний раз болезненно напоминала ему об этом. Так уж вышло, что я сама нажала на спусковой крючок пистолета, давно заряженного и направленного на меня.       После временного разлада муж-отец предложил странный консенсус: все, что не относится к нашему маленькому «семейному бизнесу», выносится за скобки и не подлежит обсуждению. Его слова дословно.       “Ничего, Катенька, ты скоро всё поймешь», — зловеще улыбался Ненашев, наблюдая мою растерянность.              ****       ‎Мы переезжали из города в город, работая по старой отработанной схеме: поиск жертв через газетные объявления, обзвон, разведка, внедрение, «застолье с билетами в кино», ну и дальше известно. Если все проходило гладко, мы выжидали в «малине“(кореша, подельники, бывшие сослуживцы Мичмана разбежались по всей стране), затем пытались сбывать краденое и повторить успех. Не забывали, конечно, слушать местное радио и читать криминальные сводки. Впрочем, сами пострадавшие не торопились обращаться в милицию. В каком-то ничтожном смысле я и Мич были «робингудами». Жертвы ограбления, с точки зрения честного работяги, вкалывающего за 100 рублей в месяц, выглядели не лучше грабителей. Советская система распределения благ породила привилегированный класс — «номенклатуру». Эти новые мещане отнюдь не чурались дореволюционных пережитков, порицаемых в СССР, таких как: стремление к роскоши и снобизм.       Но тем не менее, не хотелось бы видеть наши фоторожи, расклеенные по всему городу. Две-три вылазки — максимум, затем снова «чемодан, вокзал».              И все же Ненашев нервничал. С годами он перестал верить в собственную «фартОвость». Белая полоса тянулась слишком долго в его представлении. Считал ли он меня хотя бы косвенно причастной к этому? Думаю да. Мичман просто однажды взял черную краску и вылил ее на белую полосу. Баланс был соблюден. Порядок вещей восстановлен.       Как это проявлялось? Перестав со мной делить постель, Петенька поддерживал тактильный контакт с помощью кулаков и любых подручных средств. Мог избить за любую провинность: не вымытую тарелку, не выглаженную рубашку, недостаточно чищеные ботинки, за недосоленный или пересоленный суп. Заимел обыкновение задавать мне трепку будучи в «очень плохом» или, наоборот, «слишком хорошем» настроении.       ‎С каждым месяцем Мичман становился все более непредсказуем. Превращался в неврастеника с манией преследования. Особенно в период «шухера», когда нужно было срочно переезжать и «залечь на дно». У меня не оставалось личного пространства, возможности для маневра, когда можно немного отдышаться и оглядеться по сторонам. Была вынуждена притворяться «содой», чтобы нейтрализовать тот «уксус», в который папаша обращал все, что выходило за рамки нашего консенсуса: быт и личные взаимоотношения.       Несмотря на все я продолжала терпеть, любить, прощать. Поймите правильно — в СССР начала 60-х XX века еще не знали о таких вещах как «стокгольмский синдром» и «со-зависимые отношения». Мужчин с «темной триадой», подобно Петру Ненашеву, я всю жизнь избегала, осознавая опасность сближения с ними. Можно бесконечно оправдываться тем, что, если бы не «смотрящий» — я бы никогда не вырвалась за пределы 101-го километра. Но сие не умаляло факта моей болезненной привязанности как следствия нежелания брать ответственность за свою жизнь.              Мичу нравилось наблюдать за моими унижениями. Он заставлял меня смотреть как развлекается с двумя шлюхами, пока я исполняла роль тапёра. К слову, в какой бы город нас не занесла судьба, первой нашей покупкой всегда было подержанное пианино. То был особый фетиш. Я играла классику, романсы Вертинского с зажжённой папиросой во рту. Разумеется, в чем мать родила. Знала с дюжину блатных шлягеров помимо «Мурки» и «Налётчика Вени», но Мич (поди ж ты!) презирал криминальную лирику.       На шлюх и кокаин у «папочки» деньжата всегда находились, с этим я уже свыклась, но вот чего от себя не ожидала, так это скрытых «куколдских» наклонностей. Отчасти виной тому была «анестезия». Водка притупляла ревность, презрение к себе, позволяла моим демонам выбраться через «пробоины» души.              «Папуль!» — сквозь сопение, хихикание и чмоканье губ, слышу наигранный женский возглас, — «Давай девчонку к нам, а то она сейчас со стула съедет. Вон как ёрзает на мокром-то!»       «Нет, пусть дрочит, сука!» — отрезает муж-отец.       Судите, как хотите, но я делала это и без принуждения. Я готова была стать «третьей», «четвертой», да, блядь, хоть «десятой», в слепой надежде отвоевать хотя бы треть его тела, четверть его внимания, одну пятую его любви и нежности.              ‎Самое страшное унижение я пережила на последнем году нашей «счастливой семейной жизни». В 1965 году мы снова оказались в Москве. Мичман сумел справиться с духовным кризисом, его дела медленно пошли в гору. На моем положении это конечно же никак не сказывалось. Я носила обноски, питалась рожкАми да овсяной кашей, пила дешевое пойло и курила «беломор». Ненашев по-прежнему в хер не ставил мои личные потребности, но не стеснялся эксплуатировать меня в быту, всячески использовал в своих темных делишках. А я и рада стараться — только тогда он обращал на меня хоть какое-то внимание. Я служила всего лишь фоном в той части его жизни, куда дверь для меня была закрыта. «Внученьку» Мич так и не простил.              В столице Петя отчаянно пытался добиться статуса вора, избавиться от репутации бродяги и волка-одиночки. Ради этого ему пришлось самому изрядно выслужиться: платить вступительные взносы, вращаться в узких криминальных кругах, где ему постоянно указывали на его место.       Деталей я не знала, но кажется Мичману доверили должность «смотрящего» за привокзальными цыганами и каталами. Так же он занимался крышеванием «левых» заработков носильщиков, проводников и буфетчиков.       Тёрки с конкурентами, крышующих таксистов и привокзальных торгашей случались каждый день. Мич на седьмом десятке уже не вывозил нервную работу и благополучно срывался на мне. Я давно свыклась с ролью боксерской груши, но вот к такому оказалась не готова ни морально, ни физически…              По возвращению новый смотрящий выглядел мрачным и подавленным. Без конца щелкал затвором пистолета, проверяя на боеготовность. Я боялась и словечко вымолвить. Одно неосторожное слово, неуклюжее движение — и снова здравствуйте сотрясение мозга, перелом челюсти, выбитые зубы, вырванные с корнем волосы и т.д.       ‎"Гости будут?» — осторожно полюбопытствовала, пребывая в твердой уверенности, что, если не «накрою поляну» до прихода Мичмана с дружками или очередными шалавами, тот перебьет всю стеклянную посуду в доме… о мою голову.       ‎Вместо ответа Ненашев велел избавиться от «палева» — сиречь уничтожить краденые вещи, те, что мы не успели сбыть. Кроме золота, брюликов и наличности. К ним мне строжайше запрещалось прикасаться. В случае ослушания «папочка» обещал сточить подушечки моих пальцев на шлифовальном круге.       ‎       Короче, возвращается Мич домой в компании двух типов такой уголовной наружности, что я предпочитаю убраться с глаз долой и сделать вид, что занята стиркой.       ‎- Кать! Прости меня…       ‎Замираю на месте, не веря своим ушам. Пока соображаю, что к чему, "гости" берут меня в оборот. Первый заламывает сзади руки, второй — берет за подбородок и оттягивает пальцем мне нижнюю губу.       — Справная кобылка, — гнусавит он вальяжно, — А там зубы имеются? — и — хвать меня за промежность.       Оба ржут.       — Мича! — Урка, что сзади, обращается к человеку, лица которого я не узнаю. Бледно-серое полотно с четырьмя черточками. Ненашев сидит на табуретке, ссутулившись и упирает взгляд в пол, — Ми-чю-ня!!!       Тот усилием воли поднимает голову и глядит на меня глазами полными тоски и ужаса.        — Смотри сюда, ёпть... Еще раз отвернёшься — веки отрежу! А ты, малыш, лучше не дергайся, — Щиплет меня за щеку, затем бьет наотмашь по лицу.       — Это что, снова игра какая-то? — кричу, обращаясь ко всем сразу. Петенька настолько сдал, что уже не в силах лупить меня собственноручно?       ‎Урки смеются в ответ, Мич опять смотрит в пол и сквозь стиснутые зубы произносит:       ‎ — Заткнись и делай то, что тебе говорят. Все закончится быстро, обещаю.       ‎Сердце, переполненное гневом, обидой, страхом рвется наружу. Все это происходит в реальности. Со мной. Здесь. Сейчас. Даже Мичман — конченный ублюдок и садист — не способен на столь чудовищное предательство. Он сидит и безучастно наблюдает, как один ломает мою волю к сопротивлению, второй — срывает с меня одежду. Я понимаю и принимаю неизбежное. Прошу всего лишь дать мне водки.       — Без мазы, малыш! — качает головой «общительный» и выдаёт хохму, — Куренье-вред! Бухло-отрава! «Сосите хуй!» — Совет Минздрава!       ‎Голую и избитую меня ставят на колени и принуждают ублажать ртом. Обоих. По очереди и одновременно. За малейшую неосторожность с зубами или «нерасторопность» щедро раздают затрещины. ‎ От горького вкуса хочется блевать. Горечь ощущается во всём: в моих слезах и слюне, в высохшей моче на залупах, смегме под крайней плотью…       ‎- Мичман! Не дуркУй! Был уговор! — слышу сиплый окрик второго насильника, — Ща мы твою суку «в два смычка пилить будем»! А ежели еще раз зенки спрячешь — башку ей откручу!       ‎”Хохмач» залезает под меня, покряхтев да приноровившись, вводит член во влагалище. Сиплый пристраивается сзади, плюет на свой член, после чего резко, с одного толчка, насаживает меня точно курицу на вертел. Мой болезненный вскрик тонет в мерзком хохоте. Вижу, как Ненашев щупает себя в районе сердца, а может просто шарится в нагрудном левом кармане в поисках сигареты? Лоб папаши покрыт испариной. Того гляди «врежет дуба» прямо здесь, в разгар «вечеринки».       ‎Члены внутри меня синхронизируются, и я начинаю понимать на что похожи эти незабываемые ощущения. И правда — тебя словно перепиливают изнутри тупой-претупой пилой. Кажется, еще чуть-чуть и я расползусь по швам, как тряпичная кукла. Дырки сочатся кровью и жидким дерьмом, чьи цвет и запах смешиваются в некий противоестественный смрад, который чувствую только я. Но нет, «любители прогулок на тандеме» тоже явно не довольны "кульминацией".       — Мичман! У тебя совесть есть? Она ж целкой была! — упрекает на прощанье Сиплый. Урки покидают наш дом, поочередно сплёвывая Петеньке под ноги.              ‎Все оказалось проще некуда, и удивительно, что не случилось раньше. Мич проиграл меня в карты. Спустил все, отыграться не смог. Ему предложили поставить на кон либо свою жизнь, либо мою честь. Выбор был очевиден.       ‎‎ «А что, если залезть в цистерну с «царской водкой?» — шевелилась в голове подлая мыслишка. Но я гнала ее прочь. Самоубийство возможно только теоретически, поскольку во мне заложен куда более мощный инстинкт выживания, чем в обычном смертном. Да и дьявол просто так не отдаст свою «любимую игрушку». Фрустрация — удел слабых телом и духом. А мне суждено страдать вечно, чтобы в полном мере чувствовать силу и красоту жизни. Такова расплата за бессмертие.       “Да и, собственно, чего я ожидала от выученной беспомощности?» — продолжала себя накручивать, — «Катарсиса? Просветления? Очередную прививку от «старения вечных»? Меня выебут и высушат еще не раз и не два, так какой смысл считать зарубки на теле? «Там, наверху», уже ничто не зачтётся. Путь туда заказан. Так сказали ангелы 900 лет назад одной маленькой глупой девочке, заблудившейся в лесу…»              Я плохо знакома с японской культурой, но где-то слышала изречение «У самурая нет цели, только путь, а путь самурая — это смерть». Отчасти применимо ко мне, если под «смертью» подразумевать христианскую доктрину как о «невозможности искупления».       Все дельнейшие события после предательства мужа-отца слились для меня в один нескончаемый полуденный сон, какой бывает в жаркую погоду. Вязкую липкую полудрёму с калейдоскопом бессвязных образов и слов. Инерция завладела моим телом, а в душе воняло пустотой, как в спущенном велосипедном колесе.       Я перестала испытывать страх перед Мичманом. Но вслед за страхом ушла любовь, Уходила вся в окровавленных бинтах и ковыляя на костылях. Мич постарел, облез, обрюзг, пальцы тряслись. Я советовала ему «завязать». Тот поначалу соглашался, но потом сызнова пропадал на неделю-две: то в «бега», то по делам «смотрящего».       Ах, да, после того "незапланированного double penetration", Петенька, терзаемый чувством вины, немного ослабил вожжи в отношении меня. Задабривал платьями, цацками, водил по ресторанам. Но деньги в кармане вечного бродяги (с амбициями вора) никогда не задерживались. Прав был Стёпа-Стив.       Хотя, на самом деле денег нам бы хватило на относительно безбедную жизнь и без криминального промысла. В Москве Ненашеву исправно платили проценты с собираемой дани. Кроме того, у него имелись «нычки» в разных городах и кореша — «кошельки». Последние брали небольшой процент за хранение, остальное выдавали первому требованию.              Переосмысливая все, что произошло со мной за 11 лет, оставалось загадкой почему Мичман так ни разу и не спросил о моем прошлом. Чем было обусловлено это табу? Неужели он владел объективной информацией? Пусть так, что это меняло? Понуждало ли меня сие обстоятельство снимать маску? А с его стороны — проводить сеанс разоблачения? Тупик. Раз нет вопроса — нет и ответа. Но зачем-то ведь Мич испытывал меня? …например, когда драл во все щели и даже не задавался вопросом, почему член его постоянно в крови...       Вспомнилась прошлогодняя Коломна. Мы вдвоем угодили тогда в крупный переплёт. Была недолгая погоня со стрельбой. Отстреливаясь, Мич вдруг схватил меня и использовал как живой щит, после чего оставил «подыхать» на месте. А когда я буквально через полчаса вернулась в «малину», в окровавленном плаще с дырками, сохранившими запах пороховых газов, любимый папочка кажись даже бровью не повел.       ‎Мичман душил меня до полной остановки дыхания, когда перед сексом нюхал кокаин. Он проламывал мне череп, заливал в глотку кипяток, насаживал задницей на горлышко бутылки и стрелял по ней из пистолета… ‎А полгода назад, в гостинице (в каком городе — уже не вспомню) Ненашев «словил белочку», разгромил номер и выбросил всю мебель с седьмого этажа. Ну и меня заодно…       ‎‎       ‎В тот день, когда я перестала изводить себя вопросами без ответа, наступил момент истины. Старый бродяга наконец-то «словил маслину» в живот. Как и большинство моих бывших — умирал на моих глазах. Страдал для подонка до неприличия достойно. Перед смертью просил прощения за все, что вытворял со мной 11 лет, и продиктовал мне шифр вокзальной ячейки. Это была его последняя воля, что-то вроде завещания. Я не сдержалась и дрожащим голосом всё-таки вопросила, прижавшись к нему щекой:       — Петенька! Ты ни о чем не хочешь меня спросить напоследок?       ‎Умирающий попытался улыбнуться, подал знак, чтобы я наклонилась ближе и прошептал мне на ухо на отвратительном английском: «Я знаю кто ты такая, Кэтрин Доу»       ‎       ‎Исполняя последнюю волю покойного мужа-отца, я открыла ячейку. Там обнаружилась шкатулка с драгоценностями, несколько толстых пачек «сторублевок» и очень старый конверт, пожелтевший от времени. В нем были три фотографии. ‎Первая — из «личного дела Сьюзен Лекки» от 1918 года, когда я выдавала себя за дочь, пытаясь вызволить ее из германского плена. На втором фото, сделанном в Эдинбурге в 1944 году, я в униформе стюардессы незадолго до рокового рейса на пароходе «Либерти». При взгляде на третье фото у меня ком встал в горле, задрожали руки. Черно-белый любительский снимок репродукции картины придворного художника конца XVI века «Портрет неизвестной фрейлины Елизаветы Первой». ‎Я прищурилась и долго разглядывала вычурный вензель автора, пока не нашла, что искала — мельчайшую надпись на рисованной декоративной ленте: Catherine Doe.