Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

‎      Живя с бандитом я так и не научилась трем вещам: стрелять из пистолета, водить машину и сорить деньгами. Отношение у покойного мужа-отца к «награбленному-наворованному» всегда было подчёркнуто несерьёзное, даже брезгливое. И вовсе не из-за угрызений совести, скорее от неприятия для себя греха стяжательства. Я усматривала в том некоторую «позу». Проиграть в карты бешеные суммы вместо того, чтобы пожертвовать детдому? Спустить все на шлюх и рестораны, а не вложиться в какой-нибудь легальный проект? Да, я понимала, что в СССР инвестициями занимается только государство, но ведь прибыль Мичмана все равно не волновала? Хорошо, что у меня хватило смелости спросить его об этом, покуда тот был жив, иначе наломала б я дров. Так или иначе «наследство» Ненашева жгло мне карман. ‎      Зарыть папашу в землю помогли его должники, коих тот наплодил немало по «долгу службы» смотрящего. Они сами на меня вышли, предупредив, что вслед за ними придут другие, более злые и жадные, и что мне как «наследнице» придется держать ответ за все долги и обязательства Мичмана. Вплоть до того, что заставят кататься по стране и вскрыть все заначки, малины, мазы и прочее, с чем я вообще никаких дел не имела. ‎      Я откупилась всем ценным, что лежало в вокзальной ячейке. Сподручные покойного смотрящего обещали отмазать меня на предстоящей сходке, но советовали покинуть Москву от греха подальше. ‎Таким образом я избавилась от «тяжкого бремени легких денег» и ужасных перспектив: окончательно влезть в криминал или попасть в поле зрения ОБХСС за «нетрудовые доходы».       Переехала на старую конспиративную квартиру в Серпухове, где как оказалось был прописан Ненашев. Вполне ожидаемо, что по прошествии стольких лет, квартиру заселили. Я уже неплохо разбиралась в странных советских законах, исключавших право гражданина на частную собственность и неприкосновенность жилища, поэтому сразу пошла в собес, прямо в кабинет начальника. Не стала козырять именем бывшего смотрящего. С той поры много утекло. А просто напомнила, что мне как «детдомовской», положена отдельная жилплощадь.       «Вот и поезжайте в Пермь, обращайтесь в жилотдел исполкома, и там получите свои законные десять квадратных метров. Мы то здесь при чем?», — справедливо возмущался чиновник.       «А разве я не могу проживать по адресу прописки отца на правах наследницы?», — резонно возражала я. На что получила невразумительное чиновничье блаблабла и требование собрать дополнительные документы. И все для того, чтобы претендовать на угловую комнату в квартире с подселением.       На общежитие можно рассчитывать лишь, устроившись на работу или поступив в техникум. Не самая лучшая идея. В Серпухове за мной закрепилась дурная слава еще с 55-го года, а мой типикал бритиш фейс не изменился за десять лет.       Отчаявшись, я решила отправиться на ту самую безымянную станцию-развилку, где судьба свела меня с «замечательными женщинами» Зоей и Надей, «подложившими» меня под смотрящего. Ностальгия тут ни при чем. Просто на тот адрес мне должны были приходить важные письма. ОВИР, ведомства, курирующие жителей 101-го километра, наверняка замучили своими запросами местного участкового. Иван Егорыч, помнится, хорошо ко мне относился. Не хотелось бы доставлять ему неприятности.       Второй причиной моего отъезда из столицы явилось желание поскорее забыть недавнее прошлое. Труднее всего было изжить из себя пагубное влияние Ненашева и научиться заново жить нормальной жизнью.       Однако Мич не был бы Мичем, не сделай тот большую пакость на прощание. Злосчастные фотки из шкатулки, его предсмертные слова не пропускали ни одного лучика ясности сквозь черный ящик, в котором мертвец хранил свой главный секрет. Меня не отпускало предчувствие, что за всей той «недосказанностью» скрывалось намерение показать, что Петенька не единственный, кто обладал информацией. Хотя логическая ниточка, связывающая три фотографии, выглядела тонкой и непрочной. Мало ли в мире похожих людей? Тем более в значительных временных отрезках?       То, что «накопал» Мичман, ничего не доказывало. Выстроить правильную хронологию событий опираясь на фото, как косвенное доказательство, не смог бы даже Шерлок Холмс. Ибо на всех снимках я была мертва.       Размышлять же о том, где я все-таки «наследила» — это как играть в покер с самим собой. Эх! Надо было сразу зарыть ту шкатулку следом за папашей!       Впервые я смогла вздохнуть полной грудью, почувствовать привкус настоящей свободы. У меня есть паспорт, хорошая легенда и еще лет десять в запасе, пока фото 16-летней Екатерины Петровны Ненашевой окончательно не потеряет актуальность.       Запах свободы ощущался не только внутри. С приходом нового вождя коммунистической партии пресловутая «оттепель» потихоньку превращалась в «весну». По радио крутили твист-шлягер «Лучший город земли». Помню, в последний день своего пребывания в Москве, я ехала в метро, слушала эту песню и была единственной в вагоне, кто рыдал навзрыд, тогда как остальные пассажиры улыбались и втихаря пританцовывали. Плотину прорвало, и я не могла остановиться. Соленая вода вымывала из души всю грязь, горечь позора, жалость и презрение к себе.       «Я не достойна лучшего города земли»       Голос певца Магомаева вскрыл мою грудную клетку и сделал прямой массаж сердца.       *****       На станции я зашла в почтовое отделение и спросила о письмах до востребования на имя Кэтрин Доу. Как и ожидалось, мне выдали внушительную стопку конвертов. Количество казённых печатей и машинопись не сулили ничего хорошего.       — Гражданочка! Почему паспорт на другое имя? — сердито вопросила работница почты.       — Дак я «натурализовалась» так-то, — соврала, не раздумывая, сымитировав «пермский акцент».       — К участковому зайдите, — холодно повелела бдительная работница.       Вместо участкового я направилась в котельную, где меня ждало разочарование: заведующая Зоя умерла, кладовщица Надя реабилитировалась после «двадцатого съезда» и свалила из этой дыры.       Впрочем, новости на станции разлетались молниеносно.       — Хорошо выглядишь. Столичным воздухом надышалась? — с плохо скрываемым удивлением произнёс Зырян, вынырнувший откуда-то из-за угла овощебазы. Рядом с ним была девочка лет семи со школьным ранцем на спине. Завязал, паскуда, семью завёл!       — Сделай одолжение — отвали, — буркнула в ответ, удрученная неприятной встречей, и хотела уже пройти мимо…       — Грубить-то зачем? Искали тебя здесь, передать кое-что просили.        «Менты? КГБ? ОВИР? Кто?» — Остановилась в нерешительности. Спрятав поглубже неприязнь к бывшему урке, ‎когда-то меня чуть не изнасиловавшего, я подробно расспросила его кто же приходил по мою душу год назад. Зырян обрисовал женщину чуть за сорок и мужчину помоложе, одетого в мундир офицера Балтфлота. На мусоров или фраеров залётных парочка не походила: держались вежливо, ненавязчиво, даже немного заискивающе.       — Всё ждал случая «должок» тебе вернуть. Вот и подвернулся. Я им обещал, что дам знать, ежели ты каким-то чудом в наших краях снова объявишься. Те помялись-помялись, и сами черкнули письмецо, — С этими словами Зырян вытащил из кармана пиджака сложенный вдвое конверт и передал мне.       — Ты его вскрывал? — Недоверчиво покрутила конверт, но не обнаружила ни следов вскрытия, ни вообще какой-либо информации. Все важное хранилось внутри и предназначалось для единственного читателя.       — За падлу меня держишь? Говорю же — возвращаю свой должок. Теперь простишь? ‎      Молчаливая дочь Зыряна не сводила с меня изучающего взгляда. Бывшему урке не столько требовалось мое прощение, сколько мой язык за зубами. Что ж, каждый заслуживает второй шанс.       — Найди место, где можно перекантоваться пару дней, и мы в расчете, — бросила на прощание. ‎       Я поселилась в мансарде старого полузаброшенного дома, стоящего на отшибе. Зырян специально выбрал такой: хотел, чтобы я держалась как можно дальше от станции и его семьи. Вот и замечательно, никто не будет мешать мне строить план дальнейших действий и не узнает в какую сторону я «навострю лыжи».       Казенные конверты с уведомлениями, предписаниями, запросами и постановлениями я читала, нервно сглатывая слюну. В бумагах не было ни слова про депортацию, про подтверждение британского гражданства. Зато постановлений о возбуждении уголовных дел оказалось аж несколько штук. На мое счастье, датировались они — самое позднее — 1960 годом: был шанс проскочить на «сроке давности».       Безымянный конверт от таинственных гостей содержал в себе короткое официальное послание:       «Мисс Доу! Настоятельно просим вас прибыть в г. Балтийск (Калининградская обл.) по адресу...…. Дело касается «Летучего голландца». Все подробности на месте. Проводится частное расследование, поэтому убедительная просьба о данном письме не распространяться, перед отбытием никого в известность не ставить, о своем решении телеграфировать на тот же адрес. В случае согласия вам гарантируют безопасность, посильную помощь и содействие в решении вопроса о вашей депортации из СССР».       Смешанные чувства испытала я после прочтения письма. Зловещие призраки прошлого настигли меня здесь, вдали от Балтики, спустя двадцать один год. Всплыла проклятая субмарина с живыми мертвецами на борту, снова возникла перед глазами крепость Пиллау с ее мрачными казематами. Вернуться туда означало расковырять старые раны, связанные с Гретой, с Соней, со Шталагом… Но черт возьми, от прошлого зависело мое будущее. Анонимные «доброжелатели» обещали вернуть меня на родину. Ради этого стоило рискнуть.       Англия мне снилась ночами. Звала меня как строгая мать зовет ужинать наказанную дочь:       “Ну, что, Кэтрин Доу, надеюсь, время, проведенное взаперти, заставило тебя усвоить урок?».       Снились дубовые рощи Нортумбрии, где я бродила с лопатой в одной руке, с желудем — в другой. Расшифровать сон было несложно. Близился девятисотый день моего рождения. На «круглую» дату, а именно каждые сто лет я высаживала дуб в том месте, куда меня забрасывала судьба. На сей раз «юбилей» надлежало «отметить» на родине, коль сердце так велело.       Просыпаясь под сигналы старта радиовещания и гимн Советского союза, мной овладевала тоска, похожая на ту, что я испытывала в Балтиморе в 60-х XIX века. Что еще раз доказывало цикличность этих «ностальгий».       Но еще мое возвращение зависело от внешнеполитического фактора. Отношения между Великобританией и СССР стали напряженными из-за непонятной «холодной войны», о которой часто упоминалось в СМИ. Прямой путь домой для меня был закрыт. Оставалась надежда, что «приглашение в Балтийск» не окажется хитро обставленной ловушкой спецслужб. Иначе как та парочка вышла на меня? Кругом вопросительные знаки.       Как бы там ни было, отказаться — вышло бы себе дороже. Через 10 лет мой паспорт будет недействителен, но до этого времени меня здесь успеют десять раз поймать и посадить.       Анонимы были столь любезны, вложив в конверт два «четвертака». Что пришлось весьма кстати, ведь я, откупившись от мичманских корешей, оказалась на мели. По возвращению в Москву, отправила телеграмму в Балтийск и попыталась достать билет на фирменный поезд «Янтарь». Другие поезда до Калининграда почему-то не ходили, а самолеты хоть и летали, но как будто по собственной прихоти, а не по просьбам трудящихся. Билеты раскупали за полгода как в Большой театр. И на хрена, спрашивается, отвоёвывали у немцев Кенигсберг? Чтобы за 20 лет не суметь наладить нормально транспортное сообщение?       — О, какие люди! — удивился на пороге мой старый знакомый, но в дом не пустил. Бывший стиляга с виноватым видом обернулся на женский и детский голоса, звучавших почти в унисон: «Стёп! Это кто? Папа! А кто плисОл?».       — Это ко мне. Я щас, — крикнул он в проем, затем прикрыл за собой дверь снаружи. Рыхлое тело тридцатилетнего Стива было завёрнуто в полосатый халат. На ногах — специальные мягкие тапочки для хождения паркету. На голове, где раньше красовался «взбитый бриолином кок» наметились залысины и ранняя седина.       Я не стала тратить свое и его время на ненужные воспоминания и сразу озвучила цель своего визита. Казалось, Степа не мог внутренне справиться с противоречивыми чувствами: недоумевал и злился, радовался встрече и одновременно разочаровывался. Взгляд красноречиво говорил: «Ты серьезно считаешь, что имеешь право вот так врываться в мою жизнь спустя столько лет и просить меня об услуге?»       — Что-нибудь придумаю, но цена вопроса — «стольник», — сказал Стив, не без удовольствия наблюдая за моей реакцией. Я отдала ему все деньги, высланные анонимами мне на дорогу.       «Остальную половину, видимо, придется отрабатывать натурой. Мстит за незакрытый гештальт», — мрачно подумала я, вспоминая ню — фотосессию на КамГЭСе. И в голове моей загорелась лампочка:       — Ты ведь не уничтожил негативы, хотя мы договаривались? Не верю, чтобы ты не соблазнился барыжить моими фотками в вагоне, — Шантаж вышел неубедительным. Ни тогда, ни сейчас я не побежала бы ябедничать ментам.       — Цену сбиваешь, Кэт? — усмехнулся экс-проводник. Мы оба знали стоимость услуг столичной проститутки. От 25 до 100 рублей. В аккурат половина «цены вопроса», — Ну, окей. Сходишь тогда со мной в кино?       Название фильма я запомнила точно, в отличие от его содержания. Шел третий день премьеры кинокартины «Проверено — мин нет!», хотя зал не заполнился и на половину. Это позволило нам со Стивом перебраться на верхний ряд и наконец» разобраться в своих чувствах».       «Ах, Степушка, не балует тебя жена оральным сексом. Ни качественно, ни количественно» — заключила я, глотая первые порции спермы, — «А еще тебе стоит обратиться к эндокринологу — провериться на сахарок».       «Охуенно! Давай еще!», — вдохновенно шептал Стив и снова требовательно клал руку мне на затылок.       «Забег на второй» круг длился на пару минут дольше, но экс-стиляга похоже хотел запастись свежими впечатлениями впрок. Он попросил в третий раз ему отсосать, но уже без тех подлых приемчиков, к коим опытные шлюхи прибегают, чтобы клиент кончил побыстрей. Наивный Степка не знал, с кем связался. В «школе Фанг И» при гареме Селима я была лучшей «ученицей».       «Представь, что у тебя нет рук, нет ног, нет даже йони. Как ублажишь господина своего?», — 400 лет назад наставляла меня маньчжурская куртизанка, выкупленная Селимом из императорского борделя, — «Ртом? Неверный ответ! Ртом говорят, едят, смеются. Твой рот не замена йони. Твой рот и есть йони, вот в чем секрет! Не допускай, чтобы господин почувствовал разницу, закрывший очи и пребывающий в неге».       На экране периодически что-то грохотало, взрывалось, свистело, визжало; бегали и кричали люди. В эту симфонию неслышно вплетались ритмичные причмокивания и учащенное дыхание парочки с галерки.       Кончив мне в рот в третий раз, Степа-Стив скрючился от болезненных ощущений в паху. Поделом дураку!       — Ну так что там насчет билетов? — напомнила я ему, вытирая губы бумажной салфеткой.       — Есть один, на «Янтарь», СВ. На него «липовая бронь». Я до жлоба этого дозвонился, объяснил ситуацию. Он готов снять бронь за сотку, не меньше.       — Ну, на 50, считай, я тебе насосала. Когда отбывает поезд?       *****       Прошлое включило счётчик. Уже двое старых знакомых так или иначе помогли мне. Се добрый знак: я на верном пути. Сидя в мягком купе, я размышляла о предстоящей встрече с авторами анонимного послания. Смущало то, что в письме просматривалась явная параллель между мной и «Летучим голландцем». Интерес русских к подлодке еще можно объяснить: та хозяйничала в Балтийском заливе и наверняка мешала планам захвата Кенигсберга и Пиллау в 45-м. Но откуда у них сведения, что я была на борту «Летучего»? Что, советская разведка спохватилась и перепроверила все мои допросные листы тех лет? Но что, если русские добрались до содержимого свертков и пенала — тех, что «добрый доктор Гейнц» зашил в мой непромокаемый комбинезон? Это могли быть магнитные пленки, аудио-компромат на всю их «шайку-лейку». Наверняка на запись попали и «задушевная» беседа с фон Цвишеном, и последовавшая за ней «вечеринка» в кают-компании. По сути готовый состав преступления, который даже гестапо не имели право игнорировать. Ведь так, доктор?       Если догадка верна, то это объясняло намерение анонимов посодействовать в моей депортации. Мысль сия грела мне душу, я позволила себе расслабиться и думать о хорошем. В спальном купе было комфортно, тихо. Проводник не беспокоил понапрасну. Соседнее место напротив оставалось незанятым вплоть до Минска. Я все гадала — кого же судьба пошлет мне в попутчики? Однако такой подлянки от нее я не ожидала…       — Вейзмир! Катя? — пролепетала толстая тётка, вошедшая в купе во время остановки в Минске. Если бы не знакомое еврейское словечко, то бы не сразу признала в попутчице Соню Розенталь. Я испуганно отпрянула, лихорадочно вспоминая как вести себя в подобной ситуации. Первая реакция — отрицание: «Вы меня с кем-то спутали». Тривиальная, но «рабочая» отмазка. Мало ли в мире похожих людей?       — Простите, я не хотела вас пугать, — «Рацио» Сонечки перевесило «эмоцио», но внутренняя борьба ее продолжалась, — У меня довольно странное свойство памяти… впрочем, неважно.       — Да вы не волнуйтесь, располагайтесь пока. Дорога дальняя, успеем познакомиться, — с приветливой улыбкой проговорила я, вложив в голос максимум «нейтральной доброжелательности». И этим выдала себя с потрохами. «Двойники» редко имеют одинаковые голоса. Женщина напряглась, отвернулась к зеркалу и опасливо наблюдала за моим отражением.       Не стала больше мучить ни себя, ни ее, вышла из купе под предлогом покурить на перроне до отбытия поезда. Не испытывая природной тяги к табаку, обычно я закуривала, чтобы привести мысли в порядок или принять важное решение. А решение мне подсказал опыт с Джейн Марпл, когда в 1902 году, при нашем «повторном» знакомстве, я перепутала ее с Эбигейл Марпл.       — Наверное, вы были знакомы с моей матерью. У нас поразительное внешнее сходство. К сожалению, я мало что о ней помню. Мать забеременела в лагере, от вертухая… Ну, чтобы выйти по амнистии, понимаете? После моего рождения сразу написала отказную, и меня отдали в дом малютки. Мать навещала какое-то время, но потом мужика нового нашла и перестала. Пишет иногда, но я не отвечаю.       Постаревшее лицо бывшей лагерной «женушки» становится мрачным, взгляд обращён в себя, точно она вспоминает нечто неприятное и ведет в уме какие-то подсчеты.       — Извините что спрашиваю, а сколько вам полных лет?       — Да сама толком не знаю, всю жизнь по приютам скиталась. Паспорт, вон, только недавно получила, — выкручиваюсь как могу. — Значит, вы 49-го года рождения? — как бы невзначай спрашивает Розенталь, но характерный прищур ее выдаёт. Она меня подловила. В том самом году, на лесоповале мы жили, работали и спали вместе.       — Послушайте, София… м-м. не знаю, как вас по батюшке… давайте перейдем на нейтральные темы? Мне не хочется копаться в прошлом. Повторяю, я не знала свою мать! Я не помню даже ее лица!       — А я помню, — упавшим голосом еле слышно говорит попутчица, — Бесполезно, Кать! Довольно вранья! У тебя всегда это плохо получалось… Гоголевская пауза. Наши взгляды вцепляются друг в друга мертвой хваткой.       — Ах, да катись оно! — первой не выдерживает Соня, смахивая непрошенные слезы. Вежливый ангел, приходя в гости, снимает крылья и оставляет их в прихожей, — Давай, «по маленькой» что ли?       И на столе возникает бутылка коньяка…       Алкоголь развязал Соне язык. Речь ее потекла нескончаемым потоком, разбавленного рыданиями и смехом на грани истерики. Мне же выпал шанс избавить себя от ненужных оправданий, лжи и просто слушать. Тому, кому довелось узнать мою тайну, приходилось мысленно перекраивать свой привычный мир и порядок вещей под новые обстоятельства и находить место неприкаянному эго. Подавляющему большинству людей органически претило мое пребывание в социуме. Они сразу распознавали во мне врага, посягнувшего на главенствующее место в пищевой цепочке. Но хвала Небесам, что посылали мне раз в столетье мудрых и смиренных, принимавших меня такой как есть — целиком, не разделяя сущность и явление.       Ради амнистии Соня Розенталь по-настоящему воспользовалась тем «единственным шансом». Судьбы Зои девушка избежала потому, что не была из числа «блатных». Да и условия у моббригад отличались от лагерных в пользу первых. Когда в 1950-м мы с ней в последний раз виделись, ее перевели в учетчики — на легкий труд. Оказалось, мой «ангел» был тогда на втором месяце, а я и не замечала. И не видела особой радости на ее лице. Наоборот, Соня жаловалась на кошмары, в которых «видела мир моими глазами». Мне самой тогда было страшно, и я предпочла оттолкнуть ее от себя, заставить ее забыть о том, что помнить нельзя.       Соня оказалась «поздно-родящей», что для меня также стало новостью. Она родила Лильку в тридцать два, хотя я всегда считала, что новоиспеченная мамочка — моя ровесница (в биологическом смысле, конечно). Впрочем, неудивительно: Розенталь, прошедшая немецкие лагеря, дурку, Особлаг, лесоповал представляла из себя «килограмм костей и банку крови». Худые всегда выглядят моложе.       Соня получила долгожданную амнистию и вернулась в Минск. Восстановилась в аспирантуре филфака пединститута и бросила все силы на воспитание дочери. Жила у родственников, которые охотно помогали неполной семье. А когда добилась первой научной степени, получила квартиру вне очереди, а для Лильки — место в яслях. Мужчины в жизни Сони были явлением спонтанным, ненамеренным, а зачастую даже нежелательным. Девочка стала смыслом пребывания ее на этой грешной земле.       Когда бесконечный монолог моей бывшей затронул тему детей, ее окончательно «понесло в эту степь». А я все так же молча слушала, осушая рюмку за рюмкой. Только вот хмель отчего-то не брал. Тревожное ощущение не покидало меня с первых же минут, когда Розенталь вошла в мое купе. Рой неуловимых мыслей не давал мне покоя. В моей голове словно кто-то незримой рукой настраивал радио, вылавливая средь белого шума и хаоса нужную волну. Из полученной информации будто сами собой сопоставлялись факты, выстраивался непонятный для меня хронологический ряд. Не хватало лишь одного кусочка паззла, чтобы картина сложилась.       — У тебя есть Лилькины фотографии? — Звук собственного голоса мне не понравился. Соня на миг оцепенела. Взгляд её выражал сложную палитру чувств: удивление, смятение, недоверие, страх…       — Ну, да, есть, а что?       — Покажи! — Не знаю, чего Соня опасалась больше: своего прошлого или переживала за будущее?       Она нехотя порылась в портфеле и достала пачку черно-белых фотографий. Веером разложила на столе.       Сначала из меня вышел весь воздух, я стала задыхаться. Звуки «радио в голове» смешались и слились в белый шум. Мой прежний мир, подобно зданию под снос, зашатался, осыпаемый застарелой пылью и штукатуркой.       «Мало ли в мире похожих людей?»       Ответ на этот вопрос таился в сердитой детской улыбке, в волосах цвета вороньего крыла, заплетенных в две тугие косы, открывавших широкий лоб. В резких очертаниях губ, придававшим юному лицу надменное выражение. Ответ подсказывали глаза: большие, темно-карие, с длинными черными ресницами, которым, наверное, никогда не понадобится тушь…       «Как причудливо тусуется колода», — подумала я, разглядывая Лилию Розенталь — точную копию моей Сьюзен. На фото она была запечатлена в трех возрастах: пять, десять и пятнадцать лет. Все карточки сделаны в профессиональной студии, с красиво выгравированными датами и локациями.       Последний кусочек паззла встал на место. Оставалась лишь одна формальность — заставить мать принять «неизбежное» как результат неприятия «прошлого». Но прежде следовало раскрыть все свои карты. От Минска до Вильнюса, где Соню на вокзале должна была встречать 15-летняя дочь, от силы три часа. Как мне уложить свой рассказ в столь короткий промежуток времени? Однако промолчать и притвориться, что будто все останется как есть — невозможно. Я не могу покинуть эту страну, скрыв от Сони правду о ее настоящей матери. Этим я предала бы память Сьюзен. К тому же у меня самой накопились вопросы.       — Помнишь, ты говорила, что не знала своих настоящих родителей? — начала я издалека. Розенталь окончательно сбилась с толку. Я побоялась, что ее психика не выдержит новой, еще более жестокой информации, — Сонь! Поверь, это важно. Для тебя, для меня… Прошу, просто расскажи, все что помнишь, знаешь или только догадываешься. А взамен ты поймешь почему именно тебя я спасала дважды от смерти.       По итогам дополнительной информации, полученной из болезненных воспоминаний моей новоявленной «внучки», я реконструировала события почти полувековой давности. Видя психическое состояние немолодой женщины, с признаками скачущего давления и сахарного диабета, спровоцированных лишним весом, я решила опустить некоторые подробности в процессе беседы.       Итак, перед нами лоскутное одеяло из фактов, домыслов, свидетельств живых и мертвых, а также — из заблуждений и намеренной лжи. Моя приемная дочь Сьюзен Лекки родила, находясь в плену. Обрюхатить ее мог «тот самый ирландский паренек из Окленда» — Рэнди. Изнасилование в лагере для военнопленных не исключено. Отчего даты рождения ребенка варьируются в промежутке весны — лета 1918 года. Тогда же я добралась до Лотарингии и шла по следу дочери. На тот момент, когда я сама оказалась за решеткой, и когда мне вручили копии свидетельств о смерти и кремации Сьюзен, скорее всего ее дитя уже находилось в приюте для «отказников». Далее, судьба главной героини нашего трагифарса, пересказанная ею заново.       Соня начинает осознавать себя в возрасте пяти лет, но память ее не сохранила места прибежищ, лица и имена.       В результате крушения Германской империи образовалось много сопредельных независимых государств, на территории которых гипотетически могла оказаться девочка. Но в 1922 году ее удочеряет семья зажиточных фермеров, литовских евреев-ашкенази. София Розенталь получает домашнее образование, принимает участие в семейном бизнесе и ведет хозяйство наравне с остальными детьми своих приемных родителей. В пятнадцать лет сбегает из дому по наущению старшей сестры. Обе мечтают стать театральными актрисами не в угоду строгим религиозным родителям. Спустя год обе возвращаются не солоно хлебавши. Старшую, Ривку, отец прощает, а Сонечку лишает наследства и выставляет из дому. Непутевая дочь снова едет искать счастья в Вильнюсе, где находит применение своему таланту языкознания. Она блестяще выдерживает вступительный экзамен в университет и учится на филолога-лингвиста.       В 1939-м, накануне Второй мировой войны, Соня переводится в аспирантуру филфака пединститута в Минск. О возвращении в Литву уже не помышляет из страха немецкой оккупации. В краткий период «русско-германской» дружбы с 39-го по 41-й годы, Соня посещает университет «Альбертину» в Кенигсберге, где слушает курс лекций по древнегерманским языкам, который читает Ирина Васильевна Вёллер. Молодая аспирантка западает в душу впечатлительной фрау Вёллер и соглашается погостить у нее летом, устроить вояж по историческим достопримечательностям Восточной Пруссии.       По завершению отпуска, Соню удерживают на границе и не дают выезд в Минск, указывая на ее литовское гражданство. Но в Вильнюс путь закрыт. Советские войска опередили германские и оккупировали Литву первыми. Ирина Васильевна, хоть и жалела девушку, но поселить у себя не могла. По закону рейха она не имела права селить у себя евреев и обязывалась сообщать о местопребывании таковых «куда следует».       Соню принудительно депортируют в гетто, откуда через полгода мобилизуют в «арбайтен-коммандо» на военные заводы в Польше. Затем по мере разрастания войны и ужесточения законов для евреев, девушку «перегоняют» дальше на запад, где она проходит через несколько концлагерей, пока не оказывается в печально известном «Шталаге А-1» близ города Про́йсиш-Эйла́у. Установлено, что в апреле 45-го зачистка лагеря проводилась нацистами в панике и спешке, под предлогом эвакуации в Пиллау. Узникам обещали свободу после успешного отражения натиска русских, но вместо этого их грузовиками доставляли до залива и устраивали кровавую баню. Там наша героиня готовится принять свою судьбу, но случайно в расстрельной шеренге оказывается плечом к плечу с некой девицей, которая…       — Знаешь, я так хотела об этом забыть, что симулировала сумасшествие, — призналась Розенталь, отвернувшись к окну, сделав вид, что наблюдает за проплывающим мимо пейзажем, — В дурке «обкалывали» так, что я не различала где сон где явь. И такое безразличие накрывало, что казалось вот она — смертушка пришла — а на душе ни горя, ни радости. Может, думаю, и души никакой нет, а, Кать? А что если и тебя нет и вообще всего вокруг?       — Я — проекция твоего бессознательного, хочешь сказать? — неловко пошутила я и тут же пожалела. Соня уцепилась за это слово как за спасительную соломинку. Оно избавляло ее от необходимости в первую очередь «видеть» и лишь потом — «верить». Мечущаяся душа «ангела» исторгала из себя навязанную в детстве религиозность и научный атеизм советского вуза. — Просто я уже не понимаю, как еще тебе доказать, что существую. Мы с тобой хлебали баланду из одной чашки, спали на одной шконке…        Черт! Не стоило об этом упоминать. Получается «бабушка» совратила «внучку», и незнание не освобождало от зудящего ощущения вины. Бездонные еврейские глаза напротив вспыхнули запоздалым праведным гневом:       — Дочь мою не трогай. Не приближайся к ней. Вообще забудь про нее. Я смирюсь, свыкнусь с тем, что ты мне рассказала и о чем умолчала, но заклинаю тебя всем, что для тебя дорого: не втягивай Лильку в нашу историю. Она все, что у меня есть. Я все свои силы и здоровье угрохала на то, чтобы оградить ее последствий всего, что случилось с нами.              Что ж, непривычно сознавать, что у ангелов с возрастом отрастают когти. Соня оказалась чище, мудрее меня, цеплявшейся за призрак прошлого подобно нищенке, что хватает прохожего за край одежды, выпрашивая подаяние. Розенталь жила ради будущего. Ради дочери. Но скоро Соня столкнется с проблемой ее взросления, и у кого она спросит совета? Кто убережет их обеих от ошибок, совершенных мной полвека назад? Каково бы ни было иррациональное желание обнять чужого ребенка, представить, что это Сьюзен, я не могла не признать правоту моей «внучки».       — Подари мне эти фотографии, — попросила я незадолго до прибытия нашего поезда в Вильнюс.       — Бери, конечно. А хочешь, я буду присылать свежие по почте? Ты ведь напишешь по приезду в Балтийск? Кстати, ты так и не сказала, зачем туда едешь, — оживилась попутчица. Радость предстоящей встречи с дочерью сочеталась со счастьем распрощаться с «новоявленной бабушкой» лет так на тридцать.       — А, долгая история. Впрочем, как и всё у меня, — шутливо отмахиваясь, ответила загадкой, — Если вкратце, то собираюсь вернуться домой «теми же тропами, каковыми пришла сюда». Теперь моя очередь «кстати», не возражаешь?       — Валяй!       — Почему «Лилия»?       Как филологу Соне следовало бы задуматься над мистическим совпадением. Сьюзен — англофикация еврейского имени «Сусанна», что в переводе означает «лилия».       — Маяковского люблю, — загадочно улыбнулась Розенталь, — Но не могла же я девку Владимиром назвать?        *****       В Вильнюсе я вышла на перрон, встала чуть поодаль от встречающих-провожающих, надела темные очки, закурила и долго смотрела как Соня мило беседует с загорелой комсомолкой в теннисной тунике. «Правнучка» и впрямь смотрелась точной копией моей Сью. Я старалась уловить каждую черточку на скуластом лице, расположение родинок, характерную мимику и жесты, чтобы вспомнить, сопоставить, найти малейшее расхождение с «оригиналом». Но ужас в том, что «оригинальный» образ дочери напрочь выветрился из моей памяти. Даже у любящего сердца нет глаз, а потому Боже, благослови фотографов!       Дождавшись пока обе не скроются в толпе, я дала выход слезам. Проклинала себя за эгоизм в отношении Сони. Да, я дважды спасла ей жизнь, чтобы та подарила мне короткий миг счастья узреть «реинкарнацию Сью» в Лилии Розенталь. Но грех есть грех. Около двадцати лет назад, ослепленная гордыней и похотью я совратила собственную внучку. Будь та хоть трижды неродная, факт от этого никуда не денется.       Скрывая за темными очками мокрые глаза, направилась на привокзальный почту дать еще одну телеграмму в Балтийск. Я по-прежнему беспокоилась насчет ловушки, что могли устроить КГБ по моему прибытию. Шансы 50 на 50, но, как говорят русские, «перебдеть лучше, чем недобдеть». В телеграмме просила выслать денег в Калининградский почтамт и указала неверный номер вагона. На тот случай, если замечу на перроне конечной станции подозрительных личностей в штатском. Распознать я их сумею, «опыт не пропьешь». Что же касается денег, то во-первых — у меня их и в самом деле не осталось, ни на гостиницу, ни на дорогу до бывшего Пиллау. Во-вторых, спецслужбы нерасторопны в выдаче казенных средств на расходы, связанные со слежкой. Поэтому я и решилась на эксперимент: если денег на почте не окажется через несколько часов после телеграммы — значит меня «пасут».       Тревоги оказались напрасные. Конверт с «четвертаком» ожидал меня в ближайшем почтовом отделение Калининграда. Внутри еще лежала короткая записка, написанная тем же почерком, что и анонимное письмо годичной давности. В ней извинялись, что не могут меня встретить и уточнили время и адрес. Еще одно очко в пользу того, что это не ловушка.       Покупая билет и садясь в автобус до Балтийска, я вдруг вспомнила, что забыла про конспирацию:       «Речь идет о событиях двадцатилетней давности, а ты в чём к ним припрёшься? В студенческом пальто? В мохеровом беретике, из-под которого торчат косички? Ну, мать, ты даешь!» — ругала себя.       В парикмахерской на меня смотрели как на сумасшедшую, когда я заказывала короткую стрижку, химическую завивку и покраску в темно-рыжий цвет. Сказала, что готовлюсь к студенческому спектаклю. Заодно спросила совета по гриму и по одежде. Хорошо, что советские парикмахерши такие отзывчивые, пусть и наивные. *****       Искомый адрес отыскался в районе новостроек, в той части города, который я помнила смутно. Старинные длинные дома, в чьих пустующих квартирах меня прятала Грета, так и не смогли полностью снести. Немцы строили на века. Весной 45-го эти дома устояли под артобстрелами русских, авиабомбами союзников. Женщина, писавшая анонимное письмо, как раз жила в таком. Войдя в ее квартиру меня не покидало ощущение дежавю.       Домашнее убранство не отличалось скромностью. В углу стоял пузатый телевизор, трофейная мебель, заботливо укрытая от пыли, целая коллекция сервизов на полках в серванте. На стенах висело множество фотографий преимущественно военных лет. Пока хозяйка готовила на кухне чай, я внимательно разглядывала офицера на фото.       — Что ж, давайте снова знакомится, — сказала она таким тоном, будто знала меня много лет. На вид ей было больше сорока из-за очков с толстыми линзами и болезненного вида. Передвигалась женщина, опираясь на трость, — Меня зовут Виктория Мезенцева-Шубина, в прошлом офицер метеорологической службы ВМФ. А на фото мой муж — капитан-лейтенант Игорь Шубин. Он, как и вы побывал на борту «Летучего» в августе 44-го. Ничего, что я так сразу, сходу?       — Вот как? — Я аж присела от неожиданности, не зная, как переварить услышанную информацию, — А он, что… жив?       — Жив? — встревоженно сверкнули увеличенные глаза в линзах очков, — Ах, нет… Погиб, но не на подлодке, а во время штурма Пиллау. Собственно, по этому поводу мы вас и пригласили, мисс Доу…       — Ненашева Екатерина, — поспешила поправить Викторию и, наверное, зря, поскольку та снова смутилась, — Я «натурализовалась» недавно. Жить без гражданства, знаете ли…а это, что, какая-то проблема?       — Да просто так неожиданно… Мы вообще-то собирались помочь вам с депортацией, но вы, получается….       — А «мы» это, простите, кто? — Меня начал потихоньку раздражать этот бессмысленный «пинг-понг».       — «Мы» это я и наш с Игорем приемный сын, Александр. Поскольку ваша история с подлодкой имеет деликатный характер, мы с Сашей договорились, что разговаривать с вами буду я. Вы, Катя, не волнуйтесь, выпейте чаю.       «Они все знают», — мысленно констатировала я и спросила Викторию прямо, точно ли они проводят независимое расследование, и каким образом оно связано со мной?       Я нужна была им как живой свидетель. Мезенцева-Шубина поведала мне довольно любопытную историю о погибшем муже. В 44-м тот обнаружил в районе шхер секретный фарватер и таинственную субмарину без опознавательных знаков. Во время прочесывания периметра на разведывательном самолете вступил в воздушную схватку с вражеским истребителем. Бой проиграли обе стороны. Шубин успел катапультировался в открытое море. Парнем оказался на редкость фартовым. Повезло ему тогда шесть раз: 1) не околеть от холода Балтики; 2) догрести вплавь до сбитого вражеского летчика, снять с него спасательный жилет и забрать его документы; 3) продержаться до всплытия «спасателей» в лице фон Цвишена и его веселых друзей; 4) в совершенстве знать немецкий язык; 5) выведать кое-какие секреты на борту «Летучего»; 6) сбежать, сиганув в море при погружении подлодки и суметь выжить до прибытия «своих».       — Невозможно! — сорвалось с моего языка. Поразительная история. Моя — и рядом не стояла.       — Игорю контрразведка сказала тоже самое. Он в госпитале неделю без сознания пролежал, бредил по-немецки. Сослуживцы по катеру, да и я тоже, уговаривали его молчать и «кивать» на посттравматическое расстройство, — мол, переохладился в воде, от того и галлюцинации… Но мой муж, знаете, не из тех, кто легко сдавался. Он был одержим подлодкой, все время натыкался на следы её пребывания. Она будто преследовала его, не давала спокойно спать, мстила за то, что тот сумел перехитрить ее. Ближе к концу войны у Игоря на этой почве неприятности начались. Контрразведчики добыли кое-какую секретную информацию и связали её с Шубиным. Его вызывали в Москву на допрос и чуть там не «закрыли». Но в апреле началась операция «Земланд», взяли Кёнигсберг, готовились к высадке на Фрише-Нерунг. Игорь рвался на фронт, к товарищам. С него в Москве взяли слово, что он вернется, но муж, помню, сказал тогда: лучше я погибну капитан-лейтенантом, чем разжалованным пойду под трибунал.       — То есть, если я вас правильно поняла, Виктория, вы хотите донести до масс правду о «летучем голландце» и восстановить историческую справедливость?       — Вы совершенно правы, Катя. Нельзя, чтобы одно зависело от умолчания другого. Нечестно выбирать между «или-или». Шубин рисковал жизнью, обвел вокруг пальца самого фон Цвишена, спасая эскадру эсминцев. Разве он не заслуживает еще одну награду, хоть и посмертно?       — Несомненно заслуживает, но я все равно не понимаю, каким образом я могу помочь? Вам же все про меня известно. Раз вы имели доступ к протоколам моих допросов, значит были в курсе что мне инкриминировали и что было в тексте приговора? Мне, как и вашему мужу не поверили ни единому слову.       — Два разных человека не могли видеть одинаковые галлюцинации! — печально усмехнулась Мезенцева- Шубина, и я начала осознавать цель своего визита в Балтийск.       Работа заняла около суток. У вдовы хранились копии материалов моего дела. Я должна была внимательно ознакомиться, собственноручно внести правки в неточности и пробелы, расписаться под каждым листом. Виктория сделала множество фотоснимков, и я еще раз похвалила отзывчивых парикмахерш. Загримировали меня на славу. На фото я выглядела молодящейся сорокалетней училкой с огромным бантом на шее. Возраст женщины выдает шея — научный факт. На лице много тонального крема, ярко-красная помада, подводка, придающая глазам более светлый оттенок, пенсне на носу, в ушах — висячие сережки. Венчало все это безобразие «химия», окрашенная хной. Будь у Вики нормально со зрением ее гэбэшная чуйка разоблачила бы мой маскарад.       После того, как она записала образцы моего голоса на магнитофон, работа завершилась. Оставалась ее часть сделки. Но из-за того, что у меня оказался советский паспорт, меняло весь расклад. Вика обещала разобраться, но на это требовалось время. Я никуда не торопилась, поэтому попросила ее приютить у себя и помочь устроиться на работу.       — А у вас есть специальность? — подняла бровь вдова.       — Да сколько угодно. Перечислить вам специальности, полученные мной за девять месяцев в «арбайтен-коммандо», за пять лет в ГУЛАГе, за три — в моббригаде? Правда, дипломов там не выдают за самоотверженный труд.       Бывший офицер метеорологической службы (а ныне внештатный сотрудник КГБ) Виктория Мезенцева-Шубина сделала вид, что пропустила мимо ушей жесткий сарказм. Я не хотела ее специально задевать, но в душе накопилось столько обид, что те сами прогрызали себе выход. Почему она раньше меня не нашла, когда я лес валила в Коми?       Но тогда бы ты никогда не узнала, что Соня Розенталь — дочь Сьюзен, твоя неродная внучка.       — Извините, Вика, что сорвалась, — стушевалась я, — Есть у меня диплом. Я закончила музучилище. Я пианистка.       — Что ж, музыка — это прекрасно, я поговорю с завклубом: может он вам подыщет что-нибудь.       Из этого «что-нибудь» априори состояла жизнь любого профессионального музыканта в СССР: шабашки в виде детских утренников, тапёрства в фойе кинотеатра, репетиторства, свадеб и похорон т.п. В кабаках и ресторанах работали избранные лАбухи, устроившиеся по блату.       Виктория огорошила тем, что не могла сдать комнату в квартиру, ибо та была служебной. Женщина собиралась в Москву — ворошить старые дела по «Летучему», основываясь на обновленных материалах. Попутно обещала решить вопрос о моей депортации. Однако время шло, а никаких новостей от нее не поступало. Обратного адреса Мезенцева мне не дала.       Я полгода мыкалась по шабашкам, живя где попало и питаясь и чем придется. Тарифная ставка профмузыкантов была столь низкой, что непонятно как те выживали. Коллеги выкручивались, обладая смежной профессией, типа дворника или сторожа. Я бы с удовольствием последовала их примеру, но не хотела «светить» паспорт. Я не сбрасывала со счетов легальную процедуру подтверждения моего британского гражданства и как следствие депортацию. Сесть в тюрьму за подделку паспорта и отвечать за аферу Мичмана в 1957-м мне не улыбалось.       В канун Нового года, когда впереди у меня замаячили «ёлки» и я могла нормально заработать, аккомпанируя в костюме Снегурочки или в «скафандре Терешковой», в городе наконец объявилась Мезенцева-Шубина.       «Совершенно безнадежное дело, Катенька» — вновь огорошила она, — «Хуже того, вам не следует кататься по стране. На вас висит несколько уголовок, а штрафов по административным делам и за неявку по повестке — ох, лучше не знать, поверьте. Уезжать вам надо и скорее. Пока в страны Восточного блока, а там уж сами сориентируетесь».       Единственное в чем вдова смогла помочь — устроить меня в Калининградскую филармонию, в агитбригаду. Весной следующего года филармония выезжает в ГДР, город Дрезден, где дислоцировалась западная советская группировка. Агитбригада большая, шумная и пёстрая: циркачи, ансамбль песни и пляски, артисты оригинального жанра, КВН, и, даже (прости господи) бит-бэнд. Ресторанный лабух о таком и мечтать не мог. Скрестила пальцы на удачу.       Я переехала в Калининград и заполнила все необходимые анкеты и с нетерпением стала ждать прихода весны. У меня имелась дополнительная причина посетить Дрезден: адрес, выжженный раскаленным клеймом на сердце — Карл-Либкнехт-штрассе, 93. Грета Лемке. Я обещала приехать после отсидки, еще 54-м, но так ведь бы было слишком просто, да? Данте прошел Ад, Чистилище, дабы заслужить в Раю встречу с Беатриче.       Чтобы поближе познакомиться с агитбригадой, пришлось «смыть маскарад» и одеваться подобающе. Возраст новых коллег составлял не больше тридцати. Вливаться в коллектив было сложно, что немудрено в такой сборной солянке. Ребята кучковались не только по профессиональному признаку, но и по интересам. «Спортивно-оздоровительная» часть бригады откровенно презирала другую — «сибаритствующую», к коей я моментально прибилась. Молодежи нравилось, что я умею пить водку, курить беломор, блатыкать на фене и рассказывать удивительные истории:       «Катюх! А расскажи еще раз о том, как ты Кафку в последний путь провожала?»       «Не, не, лучше про то как Джордж Вашингтон тебя у индейцев выкупил, а потом ты костром дышала, чтобы память к тебе вернулась?»       «Кать! НАСА — это американское федеральное агентство, отвечающее за гражданскую космическую программу США. Ты телевизор вообще не смотришь что ли?       «Красная комната» — это как бы мир между…».       "....между прошлым и бу-удущи-им. Именно о-он называется жизнь!»        (ха-ха-ха)       «А вы слышали, что она по 58-й в лагерях чалилась, и там свою внучку встретила? Вот байка так байка!       «И не стыдно тебе, Ненашева, о таких вещах шутить? У нас полстраны сидело и полстраны охраняло…»       «Давай лучше стих, Ыратическай. Так! Заткнулись все! Катюха! Жги!             (о-о-о-о!)       «Экспромт! Ну, почти…» — Я встаю с зажжённой сигаретой и начинаю дирижировать ею в такт:       Как не бывает глаз у сердца —       Так губы память не хранят.       Кто первым вхож был в эту дверцу       Познавший рай, обрётший ад?       Про горечь семени и лона вязкий сок       Язык забудет в свежих ощущениях.       Вставляя ключ в расшатанный замок —       Оставь надежду… Ты не исключенье.       Да плевать на них. Во что они верят или нет — не имеет теперь никакого значения. Мыслями я уже не здесь, но на полшага от счастья и свободы. На полдороги от дома. Еще немного потерпеть.