Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      «Короче, слушайте анекдот!».       ‎Коллеги замирают и неосознанно косятся в мою сторону. Провокатор ехидно улыбается, наблюдая за общей реакцией. Моей — в особенности.       ‎»Армянское радио спрашивают: чем отличается ад капиталистический от ада социалистического?”.       ‎«СтарО и пОшло», — размышляю про себя. Они всю дорогу меня провоцируют. Пусть даже имея на то моральное право.              Мало того, что в филармонии я считалась «вставным зубом», так еще и в загранку меня взяли «через голову» худрука агитбригады, то есть через инструктора райкома комсомола Сашу Переверзева и «кураторов» из Госконцерта.       ‎«В капиталистическом аду грешнику черти вбивают в зад каждый день по гвоздю», — проговариваю я и делаю театральную паузу.       ‎«А в социалистическом что делают каждый день?», — резонно вопрошает один из слушателей.       ‎«Особо ничего, но правда в конце месяца все тридцать гвоздей — за раз..».       ‎Под громогласный хохот и брызги чая со слюной покидаю купе и направляюсь в тамбур покурить.  Надеюсь, у коллег хватит ума не подумать, что я побежала стучать сама на себя.       ‎       ‎Мы проезжали страны восточного блока, не имея возможности выйти на перрон. Агитбригаду везли словно в ГУЛАГ, под конвоем. На станциях «кураторы в штатском» драпировали купейные окна, закрывали тамбуры. А чтобы творческий народишко не протестовал, организовывали кинопросмотр в вагоне ресторане или назначали внеплановую репетицию. И там же я спасалась от «любимых» коллег-музыкантов, которые возненавидели меня пуще прежнего в связи с поездкой в ГДР. К тому же все нервничали из-за вынужденного «сухого закона» в поезде. Те, кто ухитрялись раздобыть пол-литра, тихо ныкались по углам, человек по двое-по трое, и ни с кем не собирались делиться. Коллектив и до загранки был настроен враждебно в отношении меня. Немного спасало мое положение умение пить водку и травить исторические байки и анекдоты. И чем ближе поезд приближался к границе, тем менее забавными казались коллегам мои пьяные выходки.       «Ненашева на подсосе у Переверзева, так что болтайте поменьше», — предупреждали доброхоты новеньких.       ‎‎А дело было так. Меня не желали включать в список претендентов на загранку. Худрук нашего, то бишь музыкального отделения агитбригады, не жаловал «вставные зубы». Но видимо получив звонок «откуда следует» пересмотрел свое решение. Спасибо товарищу Мезенцевой, что выполнила свою часть сделки.       Позже на общем собрании в присутствие всего коллектива меня «вызвали на ковёр» к инструктору райкома комсомола. Уходила я под шушуканье, смешки и осуждающие взгляды коллег.       ‎- Тебе пиздец, Ненашева, — «подбодрили» в коридоре вокалистки нашей труппы Люся и Раечка.       ‎- Девочки! Судите как хотите, но мне эта поездка –о- как нужна, — И провела ладонью по шее. Хотела еще добавить, что готова переспать с кем нужно, когда нужно, в любом количестве и качестве, но не стала. Сами знают, что почем.       ‎       ‎В кабинете Переверзева сидели еще двое. Гэбешные рожи — смотреть тошно. Саша представил их как «товарищей из Госконцерта» и не стал кружить вокруг да около:       ‎- Кать, скажи, отчего так рвешься в загранку? Может у тебя там кто-то из родственников отыскался? Да, да, я в курсе, что ты детдомовская, но всё-таки?       ‎- В этом, собственно, и проблема, — перехватила Сашин вопрос одна из «рож», — Получается, Екатерина Петровна, в России вас ничего не держит? Родни, друзей, любовников нет, с коллегами не общаетесь. Ведёте, значит, замкнутый образ жизни? Может, мысленно вы уже «там», а?       ‎- Ваша характеристика с предыдущего места работы несколько отличается от совокупного мнения о вас коллектива агитбригады, — заметила вторая «рожа».       ‎- Я не скрывала, что в филармонию устроилась по рекомендации, ведь так, товарищ Переверзев?       ‎Саша едва заметно кивнул и притих. Вика выходила на него, теперь я уверена. Я должна была быть в списке и точка!       ‎- Ну с рекомендацией этой мы еще разберемся, гражданка Ненашева, — гэбешник вытащил из портфеля бланк-образец, чистый лист и ручку, — А пока пишите добровольное согласие на сотрудничество. . . И не надо на меня так смотреть! Хотите ехать — пишите, — И, рассмеявшись, добавил, — Из «ваших» почти все написали. . .              ‎Так что подозрения коллег были небеспочвенны. Еще и по причине того, что половина из них уже являлась стукачами. Все это выглядело пОшло, лицемерно, а, главное, бессмысленно. Все Всё Итак Знали. Всяк мечтал вырваться из удушающих объятий советской Родины. Вдохнуть воздуха, если не свободы, то хотя бы «запаха изобилия». Хотелось импортных тряпок, пластинок, сигарет, книг. Распихать всё по чемоданам и минуя пограничный досмотр вернуться с чувством исполненного долга. Как же это унизительно, мелко для гражданина страны-победителя! Преклонение русских перед Западом (а «западом» считалось все, что за находится за белорусской и украинской границами) не смогли сломать ни железный занавес, ни пропаганда, ни первое место в космической гонке ни победа в Великой Отечественной. Про-советский, нашпигованный военными базами, ракетами, полицией и Штази, ГДР чудился русскому обывателю страной наибольшего изобилия нежели остальные союзники по Варшавскому договору. ‎              Я исправно посещала занятия по политинформации на комсомольских собраниях, и всякий раз ловила себя на мысли, что все безнадежно. Легального хода на запад нет, а незаконно пересекать границу в одиночку опасно и попросту неосуществимо. Любой единожды бежавший за кордон становился предателем, изменником родины. Причем по обе стороны спирали Бруно. Я наслушалась историй, как страны восточного блока с удовольствием выдавали советских перебежчиков. В этом отношении ГДР был самым неудачным для подобных авантюр местом. Являясь по сути щитом против НАТО, форпостом на дальнем рубеже Социалистического лагеря, ГДР напоминал агрессивного ежа с растопыренными иголками. Не только снаружи, но и изнутри. Я имею ввиду атмосферу закрытой страны с жесточайшей цензурой и тотальной слежкой за собственными гражданами. Беда немцев в том, что они слишком законопослушны. После победы русских и расчленения Германии на две половины, «восточным» немцам присудили коллективную ответственность за преступления третьего рейха. И те проглотили. Куда им деваться?  Vae victis!              ***       Поездку задержали на пару месяцев из-за пересмотра списка, вычёркивая оттуда потенциально неблагонадёжных, и включая внештатных соглядатаев. Таких же как я — «добровольцев». Приуроченные к 9 мая концерты перенесли на 22 июня, то есть ко дню нападения Германии на СССР. Репертуар решили не менять, что вообще-то было странно. Особенно с точки зрения побежденных немцев, если бы те имели «счастье» лицезреть нас в клубе офицеров, на территории зенитно-ракетной части ЗГВ, куда их точно не пустят.       Что в итоге: агитбригада отправилась в закрытом поезде, в закрытую страну на закрытую территорию. К каждой труппе приставлен куратор из Госконцерта (сотрудник КГБ) и каждый второй артист — стукач. Экскурсия по Дрездену только в закрытом автобусе. Выход на улицу без спецпропуска и сопровождения запрещён. Контакты с местными — тоже. Единственный коренной дрезденец — наш автобусный гид — и то, скорее всего, завербован Штази. Исторический центр города в экскурсионном плане отсутствует.       Вывод: я в полном дерьме. Я сколь угодно могла ругать Викторию Мезенцеву за недостоверную информацию о том, насколько все плохо, но нельзя сбрасывать со счетов и собственную недальновидность. Сама себя загнала в ловушку, сев в этот проклятый поезд.       Я хотела по-тихому сойти еще в Чехии, перед самой границей. Тамошние лесистые возвышенности словно давали последнюю надежду: «Беги сюда Кэт! Здесь есть шанс перейти вон ту речку в брод». Но я струсила. Год сытой спокойной жизни без приключений размягчили мой характер. Невыносима казалась мысль, что все придётся начинать с чистого листа. Снова разгуливать нагишом по полям, лесам и болотам? Да сколько можно?!              Соседи по купе заметили во мне резкую перемену настроения, но по старой привычке подначивали «отмочить что-нибудь эдакое». На человека неподготовленного мои «охуительные» истории про сто лет во льдах, про тетушек Молли и Долли, замужество за масоном-порнографом, про самолечение от амнезии путём электрошока и прочие производили неизгладимое впечатление. Те, кто был в «круге посвящённых» помалкивал, и, тайком давясь от смеха, наблюдал за реакцией «непосвящённого».       “Вы чего, серьезно?», — недоумевал новичок, оглядывая всю компанию, ища поддержки у тех, у кого оставался здравый смысл. Однако шутники, загодя сговорившись, делали вид, что верят каждому моему слову. Впрочем, мне уже настолько надоела эта шутка, что во время кульминации, пока все умирали со смеху, я вставала и уходила по-английски.       Молчала разве что о личном, болезненном… О Сью, о субмарине, о Соне, Грете, Мичмане… Из воспоминаний у меня не осталось ничего материального, кроме фотографий правнучки. Когда мне было особенно плохо, я запиралась в туалете и беззвучно рыдала, гладя пальцем глянцевое пухлое личико разновозрастной Лилии Розенталь, прижимая фотографии к сердцу.              А план так и не вырисовывался. Поезд пересек границу, вагон обшмонали поочерёдно наши и восточногерманские пограничники. Затем снова законопатили все окна и закрыли тамбуры. Снаружи меняли колесные пары из-за разницы в ширине колеи железнодорожного полотна, подгоняя под европейский стандарт.       Половину труппы заперли в купе, половину отправили в вагон-ресторан смотреть кино. Немецкий фильм про индейцев меня насмешил, но быстро наскучил, и я решила поискать место для курения. Темнота помогла скрыться за ширмой, за которой находились пищеблок и двуместные купе для персонала.       Миновала кухню, открыла дверь и оказалась в прокуренном тамбуре вагон-ресторана. Окно было открыто на чуть-чуть. Пока соображала, что к чему, не заметила Сашу Переверзева, буквально материализовавшемуся из темноты. Кроме табака в воздухе витал аромат качественного алкоголя.       Саша, не говоря ни слова, схватил меня за задницу обеими руками и притянул к себе:       — Попалась? — Засос в шею был таким неожиданным, что я оцепенела.       — Вы меня с кем-то спутали, товарищ инструктор, — Во всем, конечно же, виноват полумрак неработающего вагона-ресторана, выпивка и потерянные Сашей очки.       — Да ладно, чего мнешься, — Нет, Переверзев не так уж и пьян. Взгляд осмысленный и какой-то зловещий, — С тобой у меня еще не было, Катюш…       — Саш! Ну перестань, — Инструктор тычется носом мне в грудь, хватает зубами верхнюю пуговицу на кофте. Ладони уже рыщут по голой спине и находят застежку лифчика. В другое время я, может, была бы не прочь развлечься, но сейчас, когда так погано на душе от безнадёги… — Пожалуйста!       Оборачиваюсь. Хватаюсь за ручку спасительной двери, но Переверзев резко отдёргивает меня назад, блокирует дверь в тамбур и учащённо дыша снова пытается обнять:       — Ты же не девочка, Кать? Знаешь, что к чему. В детдоме, небось, всем давала?       — Да пошел ты, придурок! Я сейч… — Но не успеваю закричать, как получаю смачную оплеуху. Этой же рукой Саша затыкает мне рот. Второй — держит за шею шипит в ухо:       — Пикнешь, сука, я тебе пасть порву, поняла? — жмурясь, чуть киваю, когда за щеку заползают два его пальца.              Пока лихорадочно соображаю, как отделаться от него по-хорошему (уговорить на минет) кое-что пугает меня по-настоящему. Переверзев сексуально возбуждён, но у него не стоИт.       С подобной породой насильников я сталкивалась много раз в своей жизни. Они не просто физически сильны и беспощадно жестоки, но они также мало восприимчивы к собственной боли. Боль, неважно своя, чужая, только их раззадоривает.       Правда об этом я вспоминаю слишком поздно и совершаю серьёзную ошибку, вцепившись зубами в пальцы маньяка, резко наступив ему на ногу, и развернувшись со всей дури бью коленом в пах.       — Ссу-ка… — сдавленно мычит Переверзев, сгибаясь пополам, слизывая кровь с прокушенных пальцев.              Вторая ошибка — упущенные секунды драгоценного времени, когда я могла убежать и позвать на помощь. Вместо этого рыскаю взглядом в поисках чего-то тяжёлого, чтобы огреть ублюдка по башке. А на душе ликование: наконец-то за 900 лет научилась давать отпор!       Инструктор справился с первичным шоком, взревел и в один бросок повалил меня на пол. Вагон задрожал и качнулся. Саша ослабил хватку. Я стала отпихиваться ногами, но Саша, словно ничего не чувствовал. Заползал на меня тушей и подгребал под себя. Схватив меня за волосы, он мог заранее праздновать победу. Подлый, но эффективный прием. Вцепился так, что чувствовалось — еще немного и он сорвет с меня скальп.              — Сука ты! Я ж по-хорошему хотел, — стонет подо мной Переверзев. Внезапно он становится настолько жалок и мерзок, что мой страх куда-то улетучивается, и я совершаю третью и последнюю ошибку:       — Слезь с меня, импотент!       Товарищ инструктор слетает с катушек окончательно: сдавливает мою голову руками-тисками и бьёт ею об пол. Уже на третьем ударе раздаётся характерный треск, и я ощущаю, как затылок проваливается во что-то мягкое и теплое. Боли почти нет, ее заглушает страшный шум в ушах. Ничего другого не остаётся как притвориться мёртвой. Сейчас неважно сбежит ли Саша с места преступления или останется наблюдать как я воскресну. Все одно — плохо для него.       — Блядь! Блядь! Блядь! — бормочет истеричным шепотом. Я смотрю на него широко открытыми глазами и наслаждаюсь его скривившимся от ужаса лицом. Саша отползает в сторону, поднимается с пола и нервно вслушивается в убийственную тишину, оглядываясь на запертую изнутри дверь тамбура. На самом деле тишина ему мерещится. Вагон то резко дергается, то катится по длине рельса и резко останавливается. Замена колес под узкоколейку сопровождается громкими лязгом и скрежетом.       Саша сжимает и разжимает кулаки, старается не глядеть в мою сторону. Что даже хорошо, поскольку моя затылочная кость уже восстановилась, а кровавая лужица под головой превращается в черный сироп, постепенно испаряясь. Притворяться мёртвой, лежа в неудобной позе на железном холодном полу — то ещё удовольствие. Я глядела в одну точку, пытаясь боковым зрением следить за тем, что маньяк-убийца предпримет, когда справится со своей паникой.              Сам того не ведая, инструктор райкома комсомола товарищ Переверзев помог мне сбежать за границу. Каким-то образом у него оказались ключи от наружной тамбурной двери. Может гэбешники не доверяли проводнику, а может им просто надоело постоянно просить ключ, чтобы выйти на любой станции в то время как остальной люд маялся в закрытом и задрапированном вагоне? Неважно. Когда в тамбур ворвалась ночная летняя прохлада, сердце мое забилось от радости.       Саша подтащил меня к краю, сбросил вниз как мешок с дерьмом, и тут же захлопнул за собой дверь вагона. Падая, я, вероятно, сильно ушиблась и подвернула лодыжку, но мне было уже плевать. Откатившись подальше от колёсной пары, подползла на карачках под соседний стоящий поезд и замерла, переводя дух.       Минуту-две лежала на спине, не веря собственной удаче. «Форточку возможности» Саша открыл в нужное время в нужном месте. Колеса меняли примерно в полумиле от станции, на широкой развилке, где можно легко спрятаться. Неподалеку я заметила очертания зарослей и направилась туда, пригибаясь к земле, стараясь не попасть под свет прожекторов на мачтах. Просачиваться «между» и «под» товарными вагонами я научилась еще, живя за 101-м километром. Так что не привыкать.              ****       Из прилеска выбралась без приключений, и, ориентируясь по отблеску фонарей и запаху жжёной резины, вышла на автостраду. Ситуация до смешного повторялась. Ни слева, ни справа машин не наблюдалось даже издалека. Я побрела вдоль обочины, на ходу пытаясь привести в порядок свой внешний вид. На мне было черное платье с белым кружевным воротником (филармоническая униформа), капроновые чулки и сменные чешки для путешествий на поезде.       На всякий случай проверила карманы и вовремя спохватилась. Комсомольский значок пришлось выбросить, а еще оторвать с рукава эмблему Калининградской филармонии. В боковых карманах валялись нитки с иголкой, шпаргалки, десятикопеечные монетки и разный хлам. Ничего ценного, чтобы пригодилось в чужой стране. Фотографии с Соней и Лилькой я хранила под сердцем. Сложенные вчетверо они были спрятаны в левой чашке лифчика.       «Что ж, полдела сделано, полпути пройдено», — вздохнула я с облегчением и подавила искушение оглянуться назад. Словно боялась превратиться в слюдяной столб. Словно, оглянувшись, развеются чары, и я снова окажусь в СССР.  Нет, не поймите превратно, я ничего не имела против России и русских. Наоборот, там оставались мои «ближайшие родственники», там я приобрела бесценные опыт и знания, научилась валить лес, изготавливать строительные смеси, играть на пианино, читать русскую классику в подлиннике… И, если бы не обстоятельства непреодолимой силы, а именно мистическая тяга к отчему дому, по тысячелетним дубам Йоркшира, я бы осталась. Вике Мезенцевой проще было бы добиться моей натурализации, нежели депортации.              Теперь же ни денег, ни документов, ни связей. Снова одна в чужой стране, где жители (вот так сюрприз!) не любят англосаксов и объяты повальной шпиономанией. Если в России я могла позволить себе роскошь «быть собой» пусть даже в тюрьме, лагере или на «выселках», то кем мне притворяться в ГДР, чтоб не попасть в поле зрения полиции и спецслужб?       Пока я размышляла подобным образом чуть не пропустила автобусную остановку. Обычная будка с навесом — таких в СССР много, одиноко стоящих по обочинам магистралей. Табличка с расписанием автобусов была подсвечена неоновым фонарём, и я смогла прочесть нужную информацию. Хотя длинные названия деревушек ничего мне не говорили. Я понятия не имела в какой стороне находится Дрезден и как далеко от остановки. Саша Переверзев выкинул меня из вагона спустя час после пограничного контроля, но в какую сторону двигался поезд дальше — не ясно.       Вот чёрт!       Автомобиль с шашечками резко притормозил возле остановки. Я бросила испуганный взгляд на водителя и собралась мыслями. Как там мой немецкий? За двадцать лет углубленного изучения русского языка мой «эльзасский выговор» вестимо «выветрился».       — Самый ранний автобус до Гласхютте в 6:30. Вы его ждёте, юнге фрау? — кричит через полуоткрытое боковое окно водитель, не заглушив двигатель.       — Мне бы до Дрездена, — ответствую, съёжившись от предрассветной прохлады, — Только у меня денег нет…       — Садитесь, решим. Не мерзнуть же до утра! — предлагает таксист и включает в салоне свет. Я сажусь на заднее сиденье и пытаюсь поймать свое отражение в лобовом зеркале.       — С вами все в порядке? Вас кто-то обидел? Может поедем в полицию? — тревожится водила, развернувшись в кресле и оглядев меня с головы до ног.       — Нет, не нужно. Мы… просто поссорились… Я психанула и вышла из его машины, — сочиняю на ходу, чтобы отбить дальнейшие вопросы. Возраст у мужика чуть за пятьдесят. Наверняка есть дети моего «биологического» возраста.       — И он, что же, просто оставил вас здесь и уехал?       — Да это я дура! Сама виновата… — притворно всхлипываю, — Руди пытался меня остановить, а я в лес побежала…       — Ну, все равно, не по-мужски как-то… Ладно, отвезу я вас в Дрезден. Насчет денег не беспокойтесь, расплатитесь на месте. Адрес какой?       — Карл Либкнехт- штрассе, 93, — выдаю без запинки единственный адрес, который держала в памяти 16 лет.       — Вау! Исторический центр, — произносит каким-то дрогнувшим голосом таксист, точно припоминая что-то. И снова поворачивается ко мне, — Вы там живёте?              Вопрос с подвохом. Я не знаю, существует ли сейчас такая улица и дом. Пожары, охватившие Дрезден в результате авианалетов союзников в январе 45-го, уничтожили целые кварталы. Грета сама не знала, уцелел ли ее дом. Ведь она давно там не была, так как в 45-м ее командировали в Восточную Пруссию. Потом были плен, лагерь, моббригада. Да и не факт, что Грета по сей день живёт по старому адресу.       — Мама Руди там живет. Мы с ней в хороших отношениях. Маргрет Лемке… Может слышали?       «И с чего я решила, что это полное ее имя?», — гадаю про себя, силясь вспомнить, проговаривала ли когда-нибудь Бесёныш своё имя полностью? Может не Маргрет, а Генриетта?       — Лемке, Лемке… Знакомая фамилия, — морщит лоб таксист, — Я жил до войны в том квартале. Там было много гостиниц для туристов. Столько народу — вы не представляете! Ну а потом… знаете, небось?       Я чуть киваю, отворачиваюсь к окну, чтобы дрезденец не видел моих предательски навернувшихся слёз...              «… просто хочу выжить и вернуться домой, в Дрезден… Или то, что от него осталось, «благодаря» твоим соотечественникам, мисс Доу».                    … - снаружи здания казались целыми, но внутри все выгорели дотла, — продолжает предаваться болезненным воспоминаниям мужчина, — Я в Норвегии служил, а к концу войны «списАлся» по здоровью. Ну, думал, всё, отвоевался… Не тут-то было! Возвращаюсь из госпиталя, а «иваны» Берлин уж с неделю штурмуют. Меня жандармы хвать — и в фольксштурм — стариками да калеками командовать. А как узнал, что придется против американцев насмерть стоять, так побежал сразу сдаваться… Вы уж извините, юнге фрау, расчувствовался по-стариковски, а у самого счётчик мотает.       Бывший вояка спохватывается, сбрасывает счётчик и наконец трогается с места. По дороге расспрашивает о том о сём. Проверяет? Хорошо, что я не пропускала ни одной лекции по политинформации: В ГДР муниципальные и частные извозчики (Einzelunternehmer) — тайные осведомители полиции и Штази.       — А сами родом откуда, если не секрет?       — Из Карловых Вар, — выдаю заготовленный ответ, поминая добрым словом Лолу- бригадиршу из Шталага. И намеренно копирую ее акцент.       — Вы чешка?       — Нет, мои родители — немцы из Судетов. После войны чехи нас выгнали, и мы переехали в… — Запинаюсь я, не знакомая с географией саксонских земель.       — Да уж, печальная там вышла история. Вам тогда сколько годиков от роду было? — снова интересуется как бы невзначай. У меня возникает острое желание попросить таксиста притормозить, а самой выйти под предлогом «сходить за кустики» и дать дёру. Но поздно. Мы въезжаем в пригород, возвышающийся над Эльбой, за которой тонет в предрассветном тумане Дрезден.  Возрождённый из пепла и праха, обросший верфями и башенными кранами, подмигивающий нам неоновыми фонарями.              Мы выехали на трехуровневую развязку, пересекли мост и двинулись прямо в сердце города — исторический центр. Реконструированные лицевые фасады зданий создавали обманчивое впечатление. Искусные мастера воссоздали, казалось бы, первоначальный облик древнего города. Однако если приглядеться, то боковые и тыльные части оставались неотреставрированными: полотна, закрывающие окна, армированные сетки, многоэтажные строительные леса. Часть остовов зданий, уцелевших несущих конструкций дрезденцы оставили в качестве памятника. Как немой укор моим соотечественникам. Я вспомнила свое обещание Гретхен «наняться на стройку и вкалывать, как не вкалывала на лесоповале» и невесело усмехнулась. Здесь меня и близко к стройке не подпустят. Без документов даже разнорабочей не возьмут. Даже за бесплатно.              *****       Таксист высадил меня во дворе невзрачного вида таунхауса с почти плоской крышей и печными трубами. Я попросила шофёра подождать, пока раздобуду денег. Займу у мамы Руди. Бывший вояка недоверчиво сощурился, махнул рукой и взял с меня лишь расписку для отчётности. В качестве поручителя я указала Маргрет Лемке. Надеюсь, Бесёнок не обидится.       В холле дома предусмотрительно ознакомилась с таблицей с фамилиями жильцов. Провела пальцем вниз по алфавиту и нашла, что искала: Lemke, Th.u.M.       Оставалась преграда в лице пожилой консьержки, подозрительно похожей на бабку-вахтёршу из общаги для работников депо, где я мыла полы и жила в подсобке.              — Никого нет дома, — отрезала бабка и пристыдила тем, что в шестом часу утра в гости не ходят. Пререкаться с ней — себе дороже. У таких как она обычно хорошая память на лица, а значит не стоит притворяться «подругой фройляйн Лемке».       Или фрау? Признаюсь, меня озадачил второй инициал на табличном номере.       — Видите ли, я по поводу возмещения ущерба, — вспомнила свой проверенный годами трюк в общении со всякими грымзами.       Вахтёрша навострила уши:       — В смысле?       — Гражданка Лемке сожгла в химчистке мое платье, когда выводила пятна от вишнёвого сиропа. Я ее еще предупреждала: аккуратнее, это сатин. Страшный дефицит. И что б вы думали?       — Стоп! Погодите! Я ничего не поняла, — консьержка раздражённо прервала мой поток бреда, — Какая химчистка? Она на заводе бетонном работает…       «Клюнула, перхоть старая!» — азартно воскликнула про себя и продолжила:       — Нет, не может быть! Маргрет продиктовала свой домашний адрес и предупредила, что если я ее не застану, то смогу поговорить с ее соседом — Тео…       — С каким еще Тео? Перестаньте морочить голову! С ней не живет никакой «Тео»! Может вы имеете в виду Тома? Томаса Лемке — ее отца?              Вот так по капле я выуживала ценную информацию. Но злоупотреблять не стоило. Слишком рискованно. Я находилась на незнакомой территории. Решила перевести фокус внимания старухи на отца Греты и снова угадала:       — Герр Томас в госпитале для ветеранов войн, — Заметила тень мечтательной улыбки на лице вахтерши. Голос ее смягчился, — Прекрасный человек. Не в пример своей дочурке. Он в неврологическом отделении лежит. Найдете его — передавайте ему скорейшего выздоровления от фрау Тидеманн!       Я кивнула, сказала «спасибо» и выбежала на улицу. Не надо, чтобы фрау Тидеманн записала мое имя в журнал посещений.              В саму больницу я не рискнула заходить. Мои стоптанные чешки и странное платье могли вызвать подозрение. Нашла таксофонную будку, полистала справочник, остановилась на нужной строчке и сняла трубку. Две 10-копеечные монетки аппарат проглотил за зря, но на 20-копеечной, как ни странно, сработал.       Дежурная медсестра хладнокровно выслушала мой очередной «словесный понос»:       «Гретхен обещала герру Томасу теплые вещи, но у нее дополнительная смена на заводе. Она попросила меня… ах, да, я ее знакомая… Нет, не по работе… Но тут такая проблема: я тоже никак не могу сегодня… Не могли бы вы дать номер телефона ее непосредственного начальника? Что? Не имеете право разглашать? Жаль. Может, подскажите адрес завода? Не хочу подводить Гретхен. Предупрежу ее лично, что не смогу отнести вещи герру Томасу».              На «проходной» завода часы показывали восемь. Охранникам я соврала, что пришла устраиваться, на что те указали на часы работы отдела персонала. Отлично. Кадровик приходил в девять — стало быть у меня час, чтобы выяснить в каком цехе мешает бетон бывшая сотрудница лингвистического отдела Abwehr, бывший маляр-штукатур моббригады, и, собственно, моя «бывшая» — Маргарита Томасовна Лемке. А главное — во сколько у нее заканчивается смена и куда она после направит свои стопы?       Словоохотливые работяги (преимущественно мужского пола) снабдили меня некоторыми слухами касаемо частной жизни Греты. Выходные она любила проводить в пабе, где-то на отшибе, куда мне соваться категорически не советовали. Что ж, судя по всему, Бесёныш не изменяла своим сексуальным предпочтениям.       Оказывается, мы разминулись с ней на каких-то полчаса. Она работала в ночную смену с пятницы на субботу, вышла за проходную в 7.45, села в автобус и укатила, по всей вероятности, в тот самый паб. Если верить сплетням, Грета занималась там двумя вещами: пила и снимала цыпочек. Но чаще просто напивалась до состояния «нестояния».       «Ты тоже, что ли, из этих?», — смерив меня насмешливым взором, поинтересовался дрезденский рабочий.       «Нет, я из «тех», — съязвила я, но все же выпросила нужный адрес.              ******       До «отшиба» пришлось добираться пешком. В отличие от СССР прокатиться зайцем» в дрезденском автобусе шансы около нулевые. Кондукторши вели себя так, словно на дворе не 1966-й год, а 44-й. Да и униформу по-видимому продолжал шить Hugo Boss. Она вызывала у меня нездоровые ассоциации как у бывшей узницы концлагеря.              Итак, ничем не примечательное питейное заведение. Ни намека на «особую» тематику». Ни снаружи, ни внутри. Народу к четырем пополудни было негусто, несмотря на выходной.       — Что для вас? — хмуро вопрошает бармен, заметив мой «обыскивающий» посетителей взгляд. Я отчего-то побаиваюсь спрашивать про Грету напрямую. Британские бармены, например, стараются защищать своих завсегдатаев от подозрительно любопытных незнакомцев.       — Простите, сэр, я заметила у вас пианино в зале. На нем кто-то играет или оно просто так стоИт как часть интерьера?       — Предположим первое, — Мужчине явно льстит обращение к нему «сэр», — Но не в мою смену. Терпеть не могу звук расстроенного пианино. Так, что будете пить, юная леди?       — Все равно, на ваш вкус, — Кокетливо отвожу глаза, а у самой голова кружится от голода и усталости, — Давайте так: я его настрою, а вы мне купите выпивку и закуску. Затем я немного поиграю, и если людям понравится — то заработаю себе на туфли. Как вам такое предложение, сэр?       — Идёт, — недолго думая соглашается бармен. Уходит в подсобку и вернувшись, выдает мне настроечный ключ.       Мужчина помог снять с пианино крышки, чтобы у меня имелся доступ к колкам и струнам, а сам с удовольствием наблюдал как я ползаю по полу на карачках, и как у меня постоянно задирается подол.       Я не спешила. В таком положении мне было проще присматриваться к новым посетителям, и чтобы выиграть время до прихода Беса.              Честно заслужив свой ужин, мне уже расхотелось играть. Я мечтала о ванной, свежем белье и теплой постельке. Полчаса я разминала кисти, наигрывая зеркальные арпеджио в различной скорости. Пианино звучало неестественно громко и «салонно». Такой-то умник «препарировал» инструмент, вбив в деревянные молоточки канцелярские кнопки. Огляделась по сторонам — вроде никто из гостей не выказывал недовольства. Бармен одобрительно кивнул, и я приступила. От простенькой «К Элизе» до Ленинградской симфонии Шостаковича.              — Хорошо играешь, — Бармен поставил «премиальный штоф» на Bakenklötz, и на шепнул на ухо, — Если не секрет, кого ты всё высматриваешь? А…понял, — Он сделал примирительный жест рукой и подмигнул, наблюдая за моей вытянувшейся физиономией. У стойки бара вполоборота ко мне сидела знакомая до боли долговязая фигура. За несколько часов игры без перерыва Грета даже не повернула головы в мою сторону. Перед ней стояла бутылка из зеленого стекла. Пила немка в одиночку, осушая бокал за бокалом.       Я заиграла по памяти «Песню о встречной». Ту, что пела она в душевой на заводе силикатных панелей, где мы виделись в последний раз. Шестнадцать гребаных лет назад. Я наблюдала, как Грета впала в оцепенение. Задорный советский марш заставил ее резко обернуться на меня. Наши взгляды встретились. Первой не выдержала она, и отвернувшись, подозвала бармена, заказав еще бутылку.       Бесёныш нажралась в стельку буквально за считанные часы. Пока я принимала аплодисменты зала, а потом получала от хозяина паба за концерт свой скромный гонорар, Гретхен сонно клевала носом у стойки бара.       — Пойдем домой, мам, — тронула ее за плечо. Бармен «понимающе» подмигнул и набрал службу такси. Как-то дотащила ее до машины и сказала водителю адрес. Пока мы ехали, я переживала, что пьяная немка заговорит со мной по-русски, но та оказалась хитрей, чем я предполагала. Зрачок полуоткрытого глаза неустанно следил за мной, а губы были плотно сжаты, словно сдерживали крик.              Вредной консьержки фрау Тидеманн, к счастью, на месте не оказалось. Я порылась в шерстяном платье Греты и нашла ключ от квартиры. Немка, и не разуваясь метнулась в туалет и заперлась там.       Я осмотрелась. Жилище бывшей абверши немного удивило скромной обстановкой. Прихожей и кухни не было. У единственного окна с фрамугой стояли электроплита, обеденный столик на двоих. Из мебели — армейская одноуровневая кровать, тумбочка, раздвижной шкаф на всю стену. Бытовую технику в доме похоже не держали.              Прислушиваюсь. За дверью совмещённого санузла Грету выворачивает наизнанку. Плеск воды из душа намекает на то, что немка пытается самостоятельно протрезветь. Все действия она сопровождает перемежающимися всхлипываниями и бормотанием «Отче наш».       — Ну, перестань, -  не выдерживаю и проговариваю в дверную щель, — Я не призрак. Я как Ленин: живее всех живых. И с удовольствием бы сейчас приняла ванну. А то от меня несёт как от помойки…              Ну, почему наши встречи всегда такие неловкие? Помню тогда, в гидросамолете из-за нехватки места меня поместили горизонтально, поперёк фюзеляжа, и моя голова, таким образом, лежала прямо на бёдрах абверши. А потом месяц в осаждённом Пиллау, без возможности помыться и переодеться. А еще в 1950-м, в заводской душевой, близко друг от друга, обе в чем мать родила, но упорно делали вид, что незнакомы.       — Не бойся, Гретхен, я уже видела тебя голой. Открывай! — А сама выстукиваю легонечко «Ах, мой милый Августин» — наш условный пароль со времён Пиллау. Бывшая разведчица не имеет право забывать такие вещи.              Щелчок замка. Лемке с полотенцем на голове чуть не сшибает меня дверью. Встретившись со мной глазами протяжно стонет и закрывает лицо руками, в надежде что морок рассеется.       — Давай ты будешь вести себя разумно, — Терпение мое на исходе. Я тоже вся на нервах, грязная, вонючая нелегалка в стране, где все друг на друга стучат, — Просто выстроим логическую цепочку: я ведь обещала, что приеду? Обещала?       Неуверенный кивок головы.       — Ты дала мне свой адрес. За 16 лет ты могла сто раз переехать, поменять фамилию, но не сделала этого. Почему?       — Я все помню, Кэти, -  Грета поворачивается ко мне спиной, отодвигает створку шкафа, открывая ростовое зеркало. Похоже, окончательно желая убедиться, что я не вампир. — Но предпочла бы забыть.       — Если ты насчет этого, — Безразлично тычу пальцем в свое опостылевшее за века отражение, — То всему есть объяснение. Просто пока не забивай этим голову, хорошо? Мне сейчас как никогда нужна твоя помощь, а времени в обрез.       — Черт, ты, что, сбежала? — Только теперь до немки доходит масштаб бедствия, — Блядский ты потрох!       — Ни слова по-русски! — шикаю на нее, указывая на тонкие стены квартиры, — Гретхен, милая, пожалуйста, давай все позже обсудим. Нам обоим нужно привести себя в порядок. Тебе — проспаться, мне — выспаться.