Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      Я лежала в ванной, нежась в мыльной пене и слушая радиоприёмник, коим немка любезно разрешила воспользоваться. Судя по всему, в поезде мое «таинственное исчезновение» предпочли не заметить. Das ist gut!       Рядом с ванной урчал и дрожал советский полуавтомат «Малютка», в котором бултыхалось мое нижнее белье, чулки и платье. Я заворожённо наблюдала за этим чудом XX-ого века, ибо вплоть до сего дня видела стиральные машины только на картинках. И конечно же не знала, что белое с черным, искусственную ткань с натуральной стирать вместе нельзя.       Закончив, я завернулась в старый прокуренный халат Томаса Лемке и направилась к электроплите «сочинять» что бы приготовить на воскресное утро. Заглянула в холодильник — а там «мышь повесилась», если не считать трех бутылок водки из морозилки. На верхней полке воняли уксусом открытые банки с маринованной капустой, зелеными помидорами. Недоеденная консерва с килькой пахла тоже ахти. Ни молока, ни яиц, ни сахара, ни крупы.              — Талоны кончились, — объяснила Лемке, услышав мое ворчание, — Получу только в следующий квартал. Так что извините, мисс Доу, но овсянки на утро не будет. Может, просто «тяпнем» за встречу?       — Окей, но только по одной. Ты мне трезвая нужна.       — Коль уж явилась без приглашения — изволь… — Усмехнувшись снова заговорила по-русски Бесёнок, пододвигая стул, доставая из шкафчика две рюмки и пачку сигарет незнакомой марки, — Куришь? —       Я утвердительно кивнула, вытянула одну и встала под вытяжку. Прикурив от конфорки, с наслаждением затянулась:       — А ты, что, бросила?       — Пришлось. Врачи велели. Силикоз лёгких. У русских за десять лет надышалась гипсом, тальком, диоксидом цинка. И еще десять — после репатриации, здесь, на «бетонке»… Да что я все о себе да о себе?! — Слышу горькую издёвку в надтреснутом голосе, — Ты-то как сохранила молодость и красоту после всего через что мы прошли?!              «Зависть, проклятая бабская зависть! Я права, Бесёныш?» — долго изучаю лицо подруги. К своим сорока пяти годам «ягодка» старилась красиво и правильно. Усыхала и наливалась ровно в тех местах, кои предусмотрены природой. Лицо округлилось от ежедневных возлияний, арийские черты и вовсе исчезли; надбровные дуги, придававшие лицу надменное выражение, сползли вниз под бременем глубоких морщин. В голубых «насмешливых» глазах погас «блядский огонёк», и вообще взгляд стал нездоровым, настороженным, как у бродячей кошки.       В отличие от смертных я нахожу естественный процесс старения прекрасным. Впрочем, как и всё, что отличает меня от них. Жизнь смертных — театр, где каждый играет собственный спектакль, где для каждого акта — своя роль, своя маска. В течении всего спектакля меняются декорации, роли, маски, лишь сцена статична и актеры всё те же. И даже после финала, выходя на поклон под закрывающийся занавес актеры предстают перед зрителями в своем блистательном естестве. Чего не сказать обо мне — актрисе по неволе, с одной навечно приклеенной к лицу маской, в чужом спектакле, где у меня нет сценария.       «Захочешь ли ты поменяться со мной местами, если узнаешь, на сколько моя душа старше твоей?»              — Ну, чего молчишь?! — Грета приготовилась услышать ложь. С чужой ложью проще смириться нежели лгать самому себе. Свой ответ я обставляю так, чтобы навязать ей некое ложное чувство вины. Рассказываю об экспериментах с переливанием крови в Шталаге. Что отчасти правда. Немцы испытывали на мне новые средства для наркоза, но это было еще в Веймарской республике, после окончания Первой мировой. Скромно умалчиваю тот факт, что исследованием стволовых клеток занимались вообще-то мои соотечественники.       — Стволовые клетки? — недоверчиво качает головой экс-абверша, — Хотя, чему удивляться? Наши учёные превозносили евгенику, генетику. «Закваска» для расовой теории… Всё это бред! Übermensch, Die blondige Bestie. Стоп! Погоди-ка…         И Гретхен начинает давиться истеричным смехом, переходящим в мучительный лающий кашель.       — Выходит… ты… и есть… «Белокурая бестия»? Ха-хрхр… Черт!       Я вскакиваю с места и догадываюсь открыть фрамугу, но этого недостаточно. Грета тычет пальцем в сторону санузла:       — Там…       В шкафчике над ванной нахожу баллончик сальбутамола. Хватаю, бегу назад. Примерно через десять минут, когда немке становится легче, я уговариваю ее лечь спать.       — А ты?! — устало вопрошает она.       — Лягу рядом. Не хочу, чтобы ты задохнулась во сне.       — Ложись, только сними этот халат. Папашиной трубкой провонял так, что не отстирывается.       — Ничего что я голая?       — С каких это пор ты меня стесняешься? — Широко зевает Лемке и отворачивается к стене. Я забираюсь под одеяло и чисто «на автомате» начинаю гладить пятками ее ступни, — Холодные какие — ужас!        Прижимаюсь к ней всем телом и тычусь носом в выпирающую косточку на шее.       — Поспишь тут с тобой, — поворачивает голову Грета и щекочет мне щеку своими ресницами, — Ну, давай, рассказывай…              И мы проговорили всю ночь, заполняя паузы спонтанными поцелуями, лаская языками и пальцами те участки нашей плоти, что не успели «доласкать» тогда, в 45-м. Под одним одеялом, при выключенном свете, уподобляясь девочкам-подросткам в доме, где за стеной спят ничего не подозревающие родители.              «Oh, du bist so eine Dummkopf, Katie!» — подытожила наш долгий разговор немка, «прозевав» свой очередной оргазм. Я активничала в позе «ножницы» в поисках приемлемого для нас ритма, но не забывала следить за дыханием подруги. Та укоряла меня за то, что я приперлась зря. Из ГДР не сбежать ни в Британию, ни в Штаты, ни в ФРГ.       — А если через Западный Берлин? — спрашивала я в наивной надежде на изменение политической ситуации в обеих Германиях. Проамериканский анклав ФРГ торчал костью в горле у Советов. Стена окончательно разделила оба мира. Западный Берлин оставался «узким окошком» в мир свободы и демократии. Окруженный со всех сторон территориями ГДР он был так близок, и бесконечно далек.       — И думать забудь! Мне, коренной немке, и то — в восточную часть Берлина въезд запрещен. А тебя сцапают, как только ты в автобус сядешь!       — Ты, что, невыездная?              В принципе можно было и раньше догадаться. В русском плену фройляйн Лемке смогла скрыть факт работы в военной разведке. Но вот на что она надеялась по возращению на родину? Немцы — жуткие бюрократы и даже на самую незначительную бумажку ставят штамп организации и подшивают в папочку. «Абвер» это приговор.       — После денацификации мне дали три года тюрьмы, — призналась Грета, — Потом год «исправительных работ» на ферме, еще год — на строительстве дорог. Спасибо отцу — он похлопотал и мне разрешили жить с ним в Дрездене. По квоте на «бетонку» устроилась. Мне ведь по специальности запрещено работать. Льготы и субсидии не положены, а зарплата — хоть вешайся. Талоны на питание выдают — и на том спасибо. Черт, опять на русский перешла… прости.       — Твой русский безукоризнен, — шутливо щелкаю подругу по носу, приподнимаюсь на локтях, переворачиваюсь и собираюсь сесть голой задницей ей на лицо, — Сможешь проговорить без запинки «На Пле́нуме Центра́льного комите́та Коммунисти́ческой па́ртии Сове́тского Сою́за с докладом выступил председатель Высшего совета народного хозяйства СССР товарищ Орджоникидзе»?       — Давай я лучше напишу, — Бесёныш разводит мне бедра и высовывает язык. Я медленно опускаюсь на эту влажную, теплую и подвижную «кисточку», и та старательно выводит вышеперечисленные слова на моем клиторе. Мне не столь приятны ощущения из-за напряженной позы, сколь изящество, с которым она это совершает. Пресытившись созерцанием, я начинаю просто тереться киской об слюнявый язык немки, стимулируя себя свободной рукой.              Почти на самом пике Гретхен обламывает меня — стаскивает со своего лица, подтягивается к изголовью кровати, упирается обеими руками мне в спину, и я падаю на локти. Врожденная деликатность не позволяет Грете прямо попросить меня «встать раком».       - Трахни меня! Хочу почувствовать тебя внутри! Заполни меня всю! — Призываю шепотом, закрывая глаза и готовясь к сладкой пытке.       — Вот так? — Бесенок поочередно разводит и сводит пальцы до тех пор, пока у нее не выходит фигура «шокер». Старая шутка британских лесбиянок «Two in the pink, one in the stink». Вот тебе и «мисс Деликатность»!       — Ага, и желательно одновременно, — облизываю губы в искушении.              Немка слюнявит свои пальцы, но не торопится осуществлять мои фантазии. Она нежно входит в меня, словно проверяя границы дозволенного. Я чувствую, как она аккуратно, но уверенно пальпирует стенки обеих моих дырочек. Возможно чисто из «технического» любопытства: как часто эту сучку трахали? Особенно — в зад?       Ее нарочитая неспешность доводит меня до исступления. Движения пальцев и языка намеренно не повторяются и не сосредотачиваются на эрогенных зонах. Смазка течет по моим ляжкам, а в животе сладко ноет от ожидания.       Я жаждала этого момента. Представляла его себе всякий раз, когда опускалась ночь. В лагере, за 101-м километром, в койке верхом на Мичмане или с собой наедине — я представляла нашу встречу. И знала, на что мне придется пойти, чтобы ощутить внутри пальцы любимой. И я сделала это в ванной несколько часов назад: избавилась самостоятельно от бессмысленного рудимента, который по недоразумению природы остался во мне и после Инициации.              Рыхлая податливая плоть принимает два пальца, и я чувствую, как Бесёнок свободно разводит их изнутри, надавливая на скользкие влажные стенки. Средний и указательный пальцы приглашают своего «безымянного собрата» присоединиться. Я приподнимаю зад и двигаюсь всем трём навстречу, медленно наращивая темп и глубину проникновения. Немка, видимо более искушённая в таких делах, совершает свои манипуляции с настойчивостью и методичностью профессионального массажиста. Она открывала во мне доселе неизведанные точки, заставлявшие меня кусать одеяло, сдерживая вскрики удовольствия.              «Глубже! Жёстче! Быстрее!» — командует язык моего тела. Приближающийся оргазм подобен приливной волне, медленно наползающей на песчаный берег. Редкое ощущение, трудно добываемое. Средь сотен мужчин, деливших со мной ложе, не нашлось и полдюжины даривших мне такое наслаждение.       Лемке читает меня словно книгу и долбит изнутри «щепотью» — плотно сжатыми кончиками пальцев. Их уже четверо. Пятый — большой — Гретхен использует в качестве «ограничителя», видимо, боясь достать до моей «рудиментарной» матки и причинить боль.              Я захлёбываюсь в очередном приливе предоргазменных спазмов. Сокращающиеся стенки влагалища обжимают пальцы Гретхен. В калейдоскопе острых ощущений появляется еще одно, забытое с далёкого детства: всё нарастающее лёгкое жжение чуть ниже клитора. До Инициации в юности я мастурбировала вслепую, наощупь, умирая со стыда и страха быть застуканной. И таким образом исследуя себя выяснила, что доставляло мне необъяснимое удовольствие…              «Я сейчас обоссусь!»       Но Гретхен не останавливается, извлекая из меня все новые оргазмы, заставляя кусать залитое слюной одеяло.       Еще один прилив и серия коротких спазмов и чувствую, как живот орошает теплый дождичек… Ну я же говорила! Однако не осознаю в полной мере эту мысль, поскольку в этот же миг все мое тело сковывает такая сладкая истома, что я падаю ничком, а ноги сводит судорогой.       — Чувствуешь, не пахнет? — немка подносит к моему лицу влажную ладонь, — Это не моча. Это… Не знаю, я читала про такое где-то, но вживую вижу в первый раз, веришь?       Бесёныш выпрашивает поцелуй. Я лениво высовываю язык и даю его пососать.       — Не обещаю, что смогу повторить то, что ты вытворяла со мной, но, давай теперь я поласкаю тебя?       — Спасибо, Кэти, но хорошего — понемножку, — Лемке потягивается у спинки кровати и кивает на рассвет за окном. Словно устыдившись собственного тела, она расправляет на плечах сорочку, — За тобой, молодой, не угонишься. А я уже старая, мне секс для расслабления нужен, а не эстафета «кто кончит быстрее».       — И что тебя больше расслабляет: секс или выпивка? — Возможно я неправильно формулирую вопрос, ни на что не намекая, но лицо немки выражает одинаково смущение и негодование, — Прости, может я лезу не в своё дело, но, по-моему, пить в одиночку — тоже самое, что трахаться в одного.       — Кэт! Если ты приехала меня «спасать», то ты опоздала! Если думала, что я помогу тебе перелезть через Берлинскую стену, то, извини, я еще пожить хочу. Меня устраивает моя жизнь.              Грета еще много чего наговорила, но я не слушала. В голове возникло четкое понимание, что у нас ничего не получится. Наши отношения изначально складывались неправильно.  Абверше претила роль «заботливой мамочки», вынужденной прятать свое «дитя» по бесхозным квартирам в осаждённом Пиллау, приносить еду и воду, рискуя нарваться на патруль в комендантский час. Мою нежность Лемке считала проявлением благодарности. Если откровенно — она не любила (и не любит) меня так мне бы этого хотелось. А любит (возможно) так, как я того заслуживаю.       И сейчас я поступаю эгоистично и жестоко, придя в ее дом. По хорошему Гретхен следовало бы избавиться от меня, дабы не скомпрометировать себя окончательно. Если меня арестуют, то Штази припомнят бывшей абверше всё: лишат работы, запретят еще что-нибудь, а то и… Кроме того, я не сомневалась, что Грета состоит на особом учёте в полиции как «лицо с нетрадиционной сексуальной ориентацией». В СССР таких тоже «брали на карандаш», хотя до чего-то серьёзного там обычно не доходило, если не считать политически ангажированных дел. В отличии же от «русской телеги» германская бюрократическая машина способна раздавить любого, кто не вписывается в шаблон поведения «маленького человека». Я-то читала Кафку, а Грета?              — У тебя разве вообще никаких идей? Ты никогда не задумывалась о побеге?       Немка обескуражена неожиданным вопросом. Особенно от человека, который сбежал из огня да полымя. Так и не удостоив меня ответом, она идет в ванну и кричит оттуда, что шмотки мои все ещё не высохли.       — Я прогуляюсь до рынка, поищу тебе какие-нибудь босоножки. А ты сиди здесь, слушай новости и молись, чтобы тебя официально не хватились. Ходи на цыпочках и дверь никому не открывай… Ах, да! Разрешаю посетить папашин «музей». Там не заперто, но на его письменном столе ничего не трогай. И не вздумай пить его коньяк!       — Хорошо, мам, — срывается у меня с языка. В глазах 45-летней женщины наблюдаю смешанные чувства: испуг, смятение и вспышку внезапной ненависти:       — Ты серьезно не понимаешь, что происходит? — Немка переходит на шепот, оглядываясь на входную дверь, — Хочешь знать, кто ты есть, Кэтрин Доу? — Подходит и резко хватает меня за голое плечо и большим пальцем давит на болевую точку, о существовании которой я раньше не подозревала. Острая иррадиирущая боль «стреляет» в правое бедро, — Ты ходячая бомба! Ты запустила «таймер» как только переступила порог этого дома. Ты снова всех нас погубишь!        — Откуда ж мне было знать? — Отвечаю, стиснув зубы, — Ты оставила мне свой адрес в надежде, что после плена нас ждет лучшая жизнь. Я не виновата, что мой путь домой оказался таким трудным…       — И ты решила меня использовать в качестве транзита? — Шипит бывшая абверша, сверля меня глазами.       — Без тебя у меня никаких шансов… Да и поздно уже, ты права. Прости, я не хотела тебя подставить, но как иначе?       Накопленные слезы настойчиво ищут выход. Гретхен неожиданно быстро превращается в «доброго полицейского». Ее большой палец, причинивший боль, теперь смахивает с моих ресниц соленую влагу. Сей материнский жест столь трогателен, что я перестаю сдерживаться и утыкаюсь подруге в плечо.       — Свалилась ты на мою голову, "доченька!" Тоже мне — «жертва нацистских экспериментов», — И чмок в лобик.              ***       Кабинет Томаса Лемке оказался маленькой угловой комнатой: прокуренной, запыленной, и вообще неудобной для постоянного проживания. Стеллажи с книгами до потолка делали проход еще уже, а сам «музей» представлял из себя винтажный письменный стол с печатной машинкой, лампой, пепельницей и фотографиями в рамках. Особо цеплялся взгляд за обои. Вся комната была обклеена картами: не то топографическими, не то геологическими. Я не разбиралась, но они все были исчерчены разноцветными прямыми линиями, исписаны наборами непонятных цифр. Выглядела эта часть комнаты словно какой-нибудь штаб сопротивления, но ближе к окну, за письменным столом я смогла рассмотреть нечто, что имело право называться «музейным экспонатом». Не зря Лемке-старший прятал эти вещи от посторонних. Угловая стена, расположенная вне поле зрения случайного гостя, была увешана портретами, черно-белыми фотографиями, какими-то призами и медалями, вымпелами. На напольной вешалке висел офицерский мундир с железным крестом. Рядом стояла этажерка с плексигласовыми витринами-шкатулками, где красовались модели военных самолетов. Я снова обратила внимание на фото, и стало ясно кем был в молодости отец Греты. Генетика — сильная штука. Вот улыбающийся сорокалетний Томас сажает на крыло аэроплана веснушчатую девчонку с льняными косами. А вот здесь Грете плюс/минус пятнадцать лет, стоит вполоборота в униформе BDM и машет рукой кому-то незримому. Снова отец на фоне самолета, рядом стройный молодой щеголь, в котором с трудом узнать Германа Геринга.              В моей голове застряла мысль, не дававшая покоя с той поры, как я переступила порог кабинета герра Томаса. Нечто постоянно ускользало от моего взора и мысль никак не могла сформироваться. Отчаявшись, я направилась к выходу — ждать возвращения Греты, и еще раз глянула на необычные обои-карты. На одной из карт внимание мое привлекла одна из линий, соединявшая Гамбург и Дрезден. Довольно странно, если учесть, что прямого воздушного сообщения между ГДР и ФРГ нет. Тогда что это? Гипотетическая линия или существующая? Может я поспешила с выводами насчет якобы нежелания Греты бежать в ФРГ?       «Гамбург. Это же ведь портовый город!» — Вспышка озарения застала меня врасплох. Я нашла путь домой! Вернее, семейство Лемке, не подозревая, это сделало за меня.              — А вот и мама пришла, молочка принесла! — Гретхен, не разуваясь, влетает в комнату с сумкой, из которого торчит французский багет, и картонной коробкой под мышкой, — Ах, черт! Я же тебе не сказала, где у меня утюг…       Я сижу возле радиоприёмника, одетая в свои высушенные шмотки, которые не удосужилась погладить, занятая другими мыслями. Предстояла непростая беседа и надо подготовиться.       — Туфли меряй! — Вручает мне коробку, а сама возится с остальными покупками. «Лодочки» смотрятся странно с чулками, филармоническим платьем. Я снова похожа на старую училку, — Выглядишь потрясающе! Удобно?       — Ну, разносить бы неплохо, но ты же не позволишь мне гулять, — кокетничаю, оттягивая серьезный разговор.       — А ты чего такая хмурая, мисс Доу? Радио, надеюсь, по-прежнему молчит? — Тревожно вопрошает Лемке.       — Никаких новостей, слава богу.       — Старуха Тидеманн не доставала?       — Да все нормально, просто…       То ли Грета за ночь умудрилась изучить меня настолько, что считывала мое настроение, то ли «опыт разведчицы не пропьешь». Я ужасно не хотела портить такой чудесный день, но время было не на моей стороне.              Наверное, за сотни лет ни один человек на земле столько раз в личной беседе не обзывал меня дурой, идиоткой, чокнутой. Но уж в чем точно меня не упрекнешь — так это в попытке самоубийства. Врожденная деликатность Греты и профессиональное умение убеждать иногда выводили меня из равновесия, и я позволяла себе обвинять ее в эгоизме и трусости. Припомнила немке Пиллау, ее обещания эвакуироваться вместе в Берлин. Когда она кормила меня сказками, а сама, дезертировав, скрывалась от военной полиции. Если бы не русские, которыми она каждый день меня стращала, ее бы расстреляли свои. Я также не забыла, как она избегала встречи и пренебрегала мной в русском плену. Грета вычеркивала меня вместе со своим прошлым, забывая, что часть оного довлело и надо мной. Горец. Тот диверсант из SAS, замученный до смерти в подвале СД, ведь тоже на моей совести? Tha thu mallaichte, sassinak!              — Тебя послушать, так безрассудная смерть может очистить совесть? Пойми, Кэти, не существует никаких «секретных воздушных коридоров». Мой старик выжил из ума, его чертежи не актуальны. Пойми, он отставной военный летчик и не знаком с картами гражданских полётов.       — Тогда разреши мне с ним поговорить. Одной. Без тебя.       — Вот как? А что потом? Запишешься в GST? Получишь государственную лицензию, выиграешь конкурс, пройдешь трёхэтапное собеседование, включая проверку Штази? Окей, представим, что ты всех околдовала и получила работу в гражданской авиации, дальше — что? Очаруешь советское ПВО? Очнись, Катенька! Реальность поимела тебя!       — Ну не верю я, чтобы ты за столько лет не изучала эти вопросы! И то, что ты довольна жизнью — также ложь! Ты одинокая, несчастная, больная 45-летняя женщина, угробившая здоровье на вредном производстве, живущая в нищете, в вечном дефиците. Ты не доживешь до пенсии, Гретхен. Тебя доконают или пьянка, или те цыпочки, коих ты снимаешь на одну ночь. Могу поспорить — они уже пытались тебя шантажировать. Сколько ты им платишь за молчание?              Я зажмурила глаза в ожидании неминуемой пощечины. Возможно, чего и похуже. Немка уже демонстрировала на мне болевой прием. Спасибо, достаточно. Однако удара не последовало. Вместо этого Грета, закрыв лицо руками, побежала в ванную и там громко разревелась. Догонять, просить прощения я не стала. Пусть выплачется, полезно. Чтобы проглотить горькую пилюлю, нужно ее для начала разжевать.       Через какое-то время я услышала, как она снова начала задыхаться. В шкафчике в ванной всегда на такой случай был сальбутамол, потому я не волновалась. Хотя, признаться, сердце обливалось кровью, слыша ее жуткий кашель и судорожные глотания воздуха. Я не выдержала и припала к дверному проему:       — В ФРГ есть частные клиники, хорошие лекарства. Знаю, понадобятся деньги, но ведь можно взять кредит в банке? Да, под грабительские проценты, но, черт возьми, разве мы не заработаем?       — Чем? Пиздой? — шмыгая носом, хрипло простонала немка, — Тебе хорошо, ты молодая… а я там кому нужна?       — Тогда давай со мной в Британию. И тебе не в чем будет себя упрекать.       — Говоришь так, как будто у тебя уже есть план!       — Разумеется нет. Я напрочь лишена стратегического мышления и действую всегда по наитию. Знаешь русскую присказку «кривая вывезет»?       — Ага, а еще «дуракам везёт». Ты, Кать, сказок в плену начиталась. Русские обожают сказки. А что русскому хорошо, то немцу — смерть, — Грета вышла из ванной, поглядела на меня с какой-то нечеловеческой тоской и крепко обняла:       — Прости, я солгала тебе. План есть…точнее, был. Просто он не рассчитан на «транзитного пассажира».              ****       Я действительно спутала им карты. Отец и дочь разрабатывали и готовились к побегу за год до моего появления. План был технически сложен и связан, как я уже догадалась, с пересечением границы по воздуху. Лемке-младшая пыталась на пальцах мне объяснить некоторые авиационные термины, но без толку. Меня интересовали не детали, но возможности. Я спрашивала, почему нельзя поставить в известность герра Томаса, на что подруга не на шутку завелась.       — Ты не представляешь, чем рискует мой отец! Независимо от успеха — ему крышка. В тюрьме он долго не протянет. Но ради меня он пойдет на это, понимаешь? Если старик узнает, что ты здесь, поверь, он предпримет радикальные меры.       — Убьет меня? И что это даст? — Я не столько поражена цинизмом, сколько пытаюсь понять логику семейства Лемке.       — Время, Кэти. Отец выиграет для меня немного времени. Даже если у меня не получится, он всю вину взвалит на себя. Но, повторяю, тебя в этом уравнении никто из нас не предусмотрел. Вот, смотри сюда!       Гретхен взяла карандаш и на полях газеты накарябала формулу: Смерть = тюрьма — свобода. Применяя простой математический принцип нетрудно вычислить «свободу в отрицательном значении» и ее цену для двоих. Третий здесь и вправду лишний. Однако самоотверженность герра Томаса поражала до глубины души.              Мы сидим в «музее» и слушаем записи аудиодневника, который Лемке-старший вел с конца войны. Грета, в наушниках, склонившись над столом, изучает снятую со стены карту с «секретным воздушным коридором» Дрезден-Гамбург. Не просто изучает, а проводит необходимые измерения с помощью диковинных приборов: курвиметра, циркуля и масштабной линейки. Подруга диктует набор цифр, я записываю их в столбик на полях газеты. Я вижу, как ей сложно сосредоточиться на всем сразу. Еще она непростительно часто прикладывается к «папашиному» коньяку. Ее бесит моя беспомощность, моя растерянная физиономия. Монотонное бормотание Томаса Лемке на плёнке вводит меня в состояние легкой паники. Я ни черта не понимаю, что он бормочет.              …Вот здесь, к северо-западу от Лейпцига, над холмами Флеминг… /Грета смещает центр окружности циркуля)/…в 48-м году мы заметили, что старые «Фреи» на низкой высоте иногда пропадали с экранов на три-четыре минуты. Рельеф, помехи… С тех пор, конечно, все поменялось. Но они построили новые вышки на востоке, а здесь…/Грета быстро передвигает линейку и отмечает точку/…здесь они могли положиться на старые данные. Их радары смотрят вверх и на восток, на случай прорыва с Запада. А низко летящую цель с юга, со стороны Дрездена, в этой складке местности… они могут заметить с опозданием. Это не «коридор». Это — аномалия. «Окно» в пять, от силы семь минут, пока дежурное звено с аэродрома в Мерзебурге поднимется по тревоге…              — Сплошные «но» в каждом пункте! — Гретхен раздражённо тушит окурок в пепельнице, тянется за очередной сигаретой и делает глоток коньяка. Назад пути нет. Часовой механизм бомбы запущен и ничего другого не остааётся как двигаться дальше, держась изначального плана, и вносить в него коррективы, несущие дополнительные риски. Я снова проклинала себя за беспечность, недальновидность и эгоизм. Самое обидное, что я ничем не могла помочь в сложившейся ситуации. Чувствовала себя чемоданом без ручки.       — Боже! Во что я втянула тебя!       — Ты все правильно сделала. Не накручивай себя напрасно. Кто-то должен был однажды появиться и дать мне пинка под зад, иначе я бы так и не решилась. Закономерно, что этот «кто-то» именно ты. Под старость лет нужно жить по-человечески, ты права. С моим силикозом я здесь долго не протяну. Ну, а если не выгорит… — губы ее предательски дрожат, но она заставляет себя улыбнуться и пропеть с дурным прононсом «No-o-on, je ne regrette rien». Дальше слов Бесеныш не знала, но я поняла, что она имела в виду.       — Знаешь, все эти годы я часто думала о тебе. Это не признание в любви, вся эта розовая чушь… — Она вновь заговорила по-русски, — Всё гадала: на счастье, ли, на беду мы встретились? До тебя мне попадались девки яркие и мимолётные. Как вспышки на небе. Пф-ф! И нет. А ты, Катька, «бедовая»: с виду только простая, а как к груди прижмёшь так тесно душе становится. И тело реагирует непривычно. Даже страшно порой. Мне в детстве мать-покойница снилась, вот так же обнимала… ты уж прости, кацхен, не могу я больше с тобой грешить.       — Ну тогда и пить я тебе больше не позволю, зазнобушка моя! — отбираю у нее бутылку из прячу под стол. Меня задели слова подруги, хотя я понимаю ее чувства. На интуитивном уровне Грете сложно любить меня, как и любому смертному. Наша физическая близость всего лишь попытка с моей стороны обмануть ее предчувствия и сомнения, — Что-то ты, мать, совсем поплыла. Давай-ка в коечку.       — Развлечемся напоследок? — Послушно вытянув руку, пьяно ухмыляясь, предложила немка.       — Нет, — отрезала я, помогая ей встать из-за стола, — Хочу утром видеть тебя трезвой, злой и неудовлетворённой. Нам расслабляться нельзя, помнишь песню «Первым делом, первым делом — самолёты»? — Напеваю, понижая тембр голоса.       «Ну, а девушки?» — Хихикает Грета.       «А девушки — потом!», - поём строчку дуэтом, и, давясь от смеха, идем укладываться спать. Утра вечере мудренее.              *****       Лемке взяла на работе недельный больничный и с того дня мы перестали быть подругами, любовницами и превратились в соучастниц преступления. Я безвылазно сидела в квартире и готовилась к своей части «большого плана», а именно тренировала тело занимать малый объём и узкие пространства, находиться в них достаточно долго в скрюченном положении, и плюсом ко всему задерживать дыхание на 4-5 минут. Ничего в том невозможного, по заверениям экс-разведчицы, не было.  Диверсанты школы Abwehr выкручивали свои суставы до состояния вывиха и умели самостоятельно вправлять их обратно.       В детали Бесёнок не вдавалась, и в свою часть плана предусмотрительно меня не посвящала. Спустя лишь несколько лет, будучи уже на родине, я прочла статью о дерзком побеге в ФРГ, где в подробностях описывалась подготовка.       Лично для меня стал полной неожиданностью тот факт, что Грету нанимали внештатным консультантом GST в аэроклуб Klotzsche. Где-то за год до моего появления, и не без протекции Лемке — старшего. К ветеранам Первой мировой у народа еще сохранился определённый пиетет, хотя местные власти относились к ним двояко. Томас умудрился каким-то образом не "замараться" в нацистский период Германии, и даже к совместному фото с молодым Герингом дрезденские коммуняки не придрались во время денацификации. Экс-летчик-ас оставался почетным жителем города, членом общественного комитета, благодаря чему сохранил влияние и связи.              Как консультант Гретхен получала доступ к технике для ее проверки или демонстрации. Формально экс-абверше запрещалось летать даже в качестве инструктора, но на деле всё обстояло иначе. По мере роста интереса молодёжи ГДР к   гражданской авиации, ощущалась острая нехватка обучающего персонала. Послевоенное поколение не доросло, а «старички» — почти сплошь денацифицированные бывшие «люфтваффе». Где ж брать благонадёжные кадры?       Таким образом Грета получила от властей и Штази временную отмашку и наслаждалась видами из фюзеляжа учебно-тренировочного самолётика Як-18А. По словам британского журналиста-расследователя, лето 65-го было самым счастливым периодом в жизни немки. Харизматичная, строгая, но справедливая Genossin Fluglehrerin сумела очаровать курсантов GST (девушек особенно). Во время тренировочных полётов Грета аккуратно интересовалась чаяниями молодых людей и их отношению к ОПС. Опыт разведчицы безошибочно определял лоялистов и потенциальных стукачей. Так или иначе, спустя год в угоне Як-18А с аэродрома Клоч были замешаны еще как минимум два человека.       Повторюсь, в самую ответственную часть плана Гретхен не посвятила ни меня ни своего отца. Для нее это было непростым, но в конечном счёте, правильным решением. Слишком много «но» всплывало всякий раз, когда мы обсуждали какую-нибудь деталь общего плана.              Итак, я постараюсь со своей колокольни описать дальнейшие приключения. По ходу буду цитировать короткие выдержки из газет и теле-радионовостей.       В день икс перед рассветом я выбралась из квартиры Лемке, не привлекая внимания соседей, что могли бодрствовать в такую рань. Консьержка спала на рабочем месте, я спокойно прошла мимо нее. Болоньевый плащ с капюшоном не должен был вызвать подозрений. Грета часто надевала его, уходя на заводскую смену.       Сев в автобус, я следовала тем же маршрутом, что и Грета каждую смену. Перед конечной станцией быстренько пересела на противоположный рейс и вышла за две остановки перед аэропортом.       Двигаясь вдоль трассы в направлении движения автотранспорта (чтобы водители видели меня только со спины) я пересекла промзону и нашла старый канализационный сток. Труба проходила через участок в открытом поле, где находился нужный мне ангар.       Как и предполагалось, канализацию не чистили со времен последней войны. Мне предстояло проплыть около пятьсот ярдов, периодически ныряя с головой в зловонную кашу из разложившейся падали, дерьма и химических отходов. Я не плыла, а придиралась вслепую, захлёбываясь в мерзкой жиже и от собственной блевотины. Я умерла и воскресла не менее трёх раз. Но испытания на этом не закончились.              Во внешней пристройке ангара меня дожидался металлический ящик размером примерно в дюймах 28×28×40. В отличие от чемоданов и диванных ниш, на которых я тренировалась, внутри ящика жесткость углов и ребер абсолютная. Крышка — тяжёлая с четырьмя запорами. Если ее захлопнуть — через полчаса для меня наступит ад: не прекращающееся «самопереваривание» легких, жуткие галлюцинации из-за нескончаемого «танго смерти и воскрешения» клеток головного мозга и много чего еще. Смерть от медленного удушения отвратительна даже для меня — Invulnerabilis. Воображение дорисовывало чудовищную картину: я, сложенная вчетверо, обоссавшаяся и обосравшаяся, без воздуха, постоянно пребывая в сознании и агонии… Блядский потрох! Но пути назад нет.       Для того, чтобы уместиться в ящике, слава Богу, мне не пришлось ломать ключицу или применять цирковую, по истине, «гуттаперчевую» растяжку. Я просто разделась догола и густо намазалась вазелином. Вязкий слой закрывал поры и немного согревал кожу. Но действовать нужно быстро. Вонь от канализации учуют за версту не только собаки. А отмываться было нечем, негде и некогда.              Я заняла все пространство металлического короба. Чуть не взвыла, пожалев, что не могу даже при желании выломать себе нижние ребра. Скользкие от вазелина передавленные конечности помимо моей воли искали зону наименьшего давления, отчего суставы выворачивало наизнанку.       «Господи! Помоги выдержать эту пытку!» — шепчу вслух и с ужасом осознаю, что дышу в собственной лобок. Да, я знаю, о чем вы сейчас подумали!  Не стану отпираться, ведь «любопытство — мое второе имя». Я высунула язык и достала кончиком до клитора, на секунду забыв, что в данный момент собой представляю. А именно — молчаливо вопящий кусок зловонной скомканной плоти.       Слышу приближающие шаги. Надо набрать побольше воздуху. Настоящее веселье начинается. Грета приподнимает крышку и в ужасе отпрыгивает назад:       — Боже! Немыслимо! Как ты…       — Закрывай ее и пошли! — Второй голос принадлежит парню, о котором немка меня естественно не предупреждала. Черт с ними! Все мысли сейчас занимала диафрагма и невозможность создать запас воздуха в расплющенных легких.              ******       Из протокола допроса свидетеля: Земекис, Хельге, дело № __от 30.06.1966. Следователь. отд. Y-5 опер/уплн. Эрлих Г.       Э: расскажите о «коробке». Как там правильно? «Контейнер НАЗ»? Ага… Вы знали, что в ней?       З: запасной аккумулятор, аварийно-спасательное снаряжение, во второй секции- полётная сумка, аптечка и резиновое судно и дополнительный набор крепежа…кажется.       Э: вы, что, на экзамене? Список по техпаспорту я сам в состоянии прочесть. Я спрашиваю, знали ли вы (или может догадывались) что внутри находится человек, а не оборудование?       З: это физически невозможно, Herr Vernehmer. Если учесть размеры и устройство «контейнера НАЗ»…       Э: следствием установлен факт нетипичной модификации «чашки сидения»: а именно — распорка ниши под контейнер другого типа.       З: об этом мне ничего не известно.       Э: хорошо, вернемся к расписанию полётов. Инструктор Лемке предупреждала вас об изменении графика?       З: нет, курсанты привыкли, что графики постоянно сдвигаются. Нас просто ставят перед фактом.       Э: и что вы делаете в таких случаях? Ошиваетесь без дела на аэродроме и ждете своей очереди? Поясните!       З: мы просто подменяем друг друга. У нас на всех один маршрут: «Дрезден/Гроссенхайм», самый выверенный, утверждён аэроклубом.       Э: отклонения от курса, аварийные приземления, отмены маршрута случались за последний год?       З: эксцессов не было, Herr Vernehmer. Маршрут не отменят, пока тот не выработает расход ГСМ и налётные часы.       Э: а где вы отмечаете свои рокировки? Есть журнал учета?       З: по идее должен быть, но фрау инструктор при мне ничего собственноручно не заполняла.       Э: весьма странно. Кстати, объясните почему на «утверждённом» (по вашим словам) маршруте у Як- 18А производилась «внеплановая проверка навигационного оборудования после ремонта»? Так какой полет планировался: тренировочный или испытательный?       З: боюсь, что не знаю ответа, господин следователь. Подобные формальности инструкторы с курсантами не обсуждают. У нас своей зубрёжки хватает.       Э: виляете, курсант Земекис? Только экспертизу не обманешь. Ждать недолго, а потом ваша подписка о невыезде в полночь превратится в … сами догадайтесь! Ладно, повторите для протокола, подробно что произошло в Гроссенхайме во время приземления.       З: короче, я снижаюсь, а под вторым пилотом контейнер НАЗ ходуном ходит.  Грета…то есть «фрау-инструктор» кричит: не отвлекайся, курсант! А сама чего-то злится, пинает крышку ногой. Я спиной чувствую — что-то неладное происходит. Мне шасси выпускать, одновременно тянуть штурвал на себя; в общем предельная внимательность нужна, а сзади все громче «БАМ! БАМ!»       Э: Ну, что вы как в детском саду?!       З: Ну вы же сами сказали «подробно», Herr Vernehmer, ну я и пытаюсь типа «эмоционально» передать…       Э: ладно, продолжайте…       З: Она мне такая «Вали отсюда!». А я в ушанке плохо слышу, и смотрю только вперёд, как она сама учила. Выравниваю, значит, борт, выпускаю шасси, уже касаюсь ВПП… и тут мне в бок что-то острое тычется. «Я сказала открывай люк и проваливай!» — говорит. Я, извините, Herr Vernehmer, чуть в штаны не наложил. Никогда ее такой не видел. Пока соображаю, что к чему — она перехватывает штурвал левой рукой, а правой бьёт меня по башке той острой штукой. Я уже и рад бы свалить, но не на полном же ходу?  Короче, фрау Лемке включила аварийную разблокировку и люк открылся. Ну, думаю, совсем чокнулась. Она вроде как «в завязке» была — слухи ходили. Может «белочку» словила, чёрта во мне увидала, кто ж теперь узнает?       Э: не увлекайтесь, Земекис! Как упали, где, сколько пролежали без сознания, помните?       З: нет, господин следователь. Очнулся уже в больнице, весь в гипсе.              *******       — Жива?! Слава Богу! А теперь заткнись и тащи свой зад сюда! — экс-абверша, не оборачиваясь, шлёпает ладонью по креслу второго пилота. Я выползаю… нет, вытекаю из коробки на свет божий. В глазах все плывет, уши закладывает от шума. «Гуттаперчивые» конечности возвращаются в исходное состояние, и сей болезненный процесс усугубляется тем, что я не могу нащупать точку опоры ни одной частью тела. Из-за вазелина я поскальзываюсь о любую поверхность, съезжаю на пол при малейшем толчке. Грета предвидит, что еще немного и я сяду голой липкой задницей на приборную панель. Она шарит рукой под креслом и бросает мне ветошь. Я начинаю быстро оттираться, но не успеваю, так как у меня снова разъезжаются ноги, и я плюхаюсь в кресло второго пилота. Немка, не отрываясь от штурвала, шаря вслепую пристегивает меня.       — Пиздец! — Выдавливаю из себя самое подходящее для ситуации ругательство на правильно подобранном языке.       — Поверь, он еще не начинался, — Подруга смотрит отрешенно впереди себя. Дурное предчувствие передается и мне.              Гретхен рывком сдергивает с себя наушники, подтягивается и щелкает переключателями на верхней панели.       — Пора заставить их немного поволноваться, — не вдаваясь в подробности, поясняет она. Но я не слушаю, очарованная иным зрелищем. Взлетно-посадочная полоса заканчивалась широкой впадиной, заросшей хвойным лесом. За горизонтом серебрился в лучах восхода город, название которого я узнаю спустя несколько лет. Гроссенхайм.       Ощущение первого полета почему-то заставило вспомнить о медитации, навыки которой я навсегда утратила после векового пребывания во льду Аппалачей. Медитация являлась основным лекарством от болезни вечных. Дар жреца племени поухатанов по имени Плачущий Ястреб помогал не утонуть в течении реки Безвременья, но и не позволял пристать к берегу Безмятежности…       — Очнись, красавица! — Бесенок хлопает меня по щеке, — Успеешь еще выспаться. Если повезет, конечно…       — Сколько я была в отключке? — Испуганно вопросила я, с ясностью вспоминая о пережитом на земле и тот черный провал, который вряд ли можно было назвать сном, — Пока все идет по плану?       — Ключевое слово «пока».       А ведь когда-то я называла ее «Неунывающая Гретхен». Может все-таки на беду мы встретились, а, Бесеныш?              ********       Выдержки из записей переговоров диспетчерской службы. С пометками и пояснениями экспертной группы отдела внутреннего расследования. Для служебного пользования. (сокращения: Э- экипаж борта D-YS50, Д-диспетчер)       [запись]       Д: Западный Лётный, доброе утро. Вылет на задание. В данный момент заходите на ВПП 09. Ветер 80 градусов, 5 узлов. Сообщите о готовности.       Э: Время: 10:00. Экипаж подтверждает /радиопомехи/ Западный Лётный, борт D-YS50, получено, приступаем к заходу, готовы к посадке.       Д: Принято. Продолжайте снижение, курс по курсу на ВПП 09.       Э: Повторять команды, контролировать высоту!_______NB! 10:02 замечание инструктора? Земекис был на борту?       Включается запись: __________________________________NB! подозрительно долгий промежуток по времени!       Э: Готовимся к снижению, высота 1200, выход на ВПП 09»       Д: Вошли на визуальный контакт ----- (голос) -----, борт D-YS50, доброе утро, вы на целях, готовы к посадке?»       Э: (радио): Готовы, приступаем к финальному подходу.       Д: На ВПП 09, ветер 80, 5 узлов; посадка разрешена.       П: Команда принята, посадка……радиопомехи________NB! Запрос и подтверждение есть. Посадки нет. Время?!       [конец записи]              Предварительная хронологическая экспертиза полета борта D-YS50 (ЯК-18А):       Основание: Запись:       Э: «Дрезден, учебный борт D-YS50, у меня… отказ! Потеря давления масла, падают обороты! Пробую выйти на вынужденную!»       1.~ между 10:00 и 10:20 переключение пилота на региональную связь, уход в зону сниженного контроля, первый ключевой маневр. Пилот снижает высоту до 50-100 метров т.е. практически бреющий полет, чтобы минимизировать видимость для радаров.       2. ~ между 10:20 и 10:23 пилот отключает транспондер, в 10:25 диспетчер фиксирует «потерю цели»       3. ~ между 10:25 и 10:27 пилот резко меняет курс в сторону заранее рассчитанной «слепой зоны».       4. с 10:30 пилот в режиме «радиомолчания»       5. в 10: 40 диспетчер объявляет тревогу.       6. ~ между 10:40 и 10:50 — Организация перехвата: подъем дежурного звена, уточнение координат.       7. ~ между 10:52 и 11:11 — Согласование маневров перехватчиков с погранслужбой _________NB! Почему так долго?              Итоги: расчет времени показывает: нахождение борта D-YS50 вне зоны видимости радаров занимает 35' 50'' ___________NB! Возмутительно! Половину времени полета она водила всех за нос!              *********       — А вот и пиздец пожаловал! –закричала по-русски Грета, указывая на нежданных гостей. На «трех и семи часах» в небе возникли два советских МиГа, — Вот непруха, Кать! Горючки еще полно, может еще прорвемся, а?       Голос подруги звучал неубедительно. Она кусала губы то ли от злости, то ли от досады, а может ей попросту стало страшно? Еще пару минут назад не верилось, что все идет как по маслу. Немка вела самолет на минимально возможной высоте, огибая холмы. Она каким-то дьявольским чутьем находила слепые зоны, ныряла в них, затем устремлялась под облака, заходила на вираж и увеличивала скорость.       Мы обогнули Магдебург, не дав опомниться нерасторопным войскам ПВО и находились почти у самой границы. Удача, казалось, улыбается нам. Я сидела, вцепившись в подлокотники кресла, и, зажмурившись от яркого солнца, молилась, чтобы Гретхен не заметила два неприметных зеленоватых пятнышках в обзоре кабины. Но поздно. Перехватчики совершали немыслимые манёвры, уподобляясь стервятникам, кружащим над обреченным, но пока что живым.              Грета была опытным пилотом. Она все поняла раньше меня и пыталась, как могла, приободрить нас обеих.       — Смотри, эта волшебная кнопочка — аварийная радиосвязь на международной частоте. Когда я ее нажму, ты крикнешь по-английски вот сюда: «Mayday, Mayday! Немецкий учебный самолет совершил вынужденную посадку из-за технической неисправности, требуем политического убежища!» Запомнила? Повтори!       Я наклонилась к микрофону и не смогла выдавить из себя ни слова. Слева и справа от фюзеляжа вспыхнули, озаренные солнцем, красные звезды. МиГи намеревались блокировать нас и увести подальше от границы. Они шли так близко, что мы могли разглядеть гермошлемы с «намордниками». Летчики жестами приказывали Грете сбросить скорость и идти на снижение.       — Держись! — проорала та, но непонятно кому. Наш самолетик взмыл ввысь и дал крен на минус 50 градусов. Перехватчики «шутя» повторили этот маневр и продолжали так же стройно и слаженно нас блокировать. Пилот, что с моей стороны показывал уже откровенно угрожающий жест, большим пальцем проведя себе по шее.       — Прыгай по моей команде!       — Ты спятила!       — Они будут стрелять! Приготовься, уже близко!       — Нет!              Конечно, Бесеныш не догадывалась о моей неуязвимости. Просто вот так выглядело отчаяние. Я машинально глянула вниз: сплошные заборы островерхих елей и голых сосен. Да ну нафиг! Падать не больно, больно приземляться. Тем паче, что технически это самоубийство. Суприммунитет не позволит этому случиться. Не сдюжит даже рота гренадёров, ибо тем придется отрывать меня от обшивки самолета по кускам, как муху от липкой ленты.       — Прыгай, дура! Здесь тебя искать не будут. Граница — вон она, за обрывом. Я отвлеку их, давай!       Грета наклонилась, чтобы разблокировать дверь, и тут раздался треск. Пулеметная очередь распорола фюзеляж словно лист картона. Мы затрепыхались в креслах будто птицы, угодившие в ловчую сеть. В мгновение кабина побагровела от крови. Куски мяса, мозги перемешались с осколками стекла и кусками обшивки. В кабину ворвался встречный ледяной поток и окончательно впечатал меня в продырявленное окровавленное кресло. Я скосила взгляд вниз и обнаружила собственный язык, безвольно свисающий галстуком. Мне начисто оторвало нижнюю челюсть. На остальное смотреть не хватало ни сил, ни времени. Надо прыгать. В кабине запахло жареным. Пожар охватил кресло штурмана, и красный "обглоданный" крупнокалиберными пулями, труп «неунывающей Гретхен» исчез в рыжем зареве и черном дыму.       Наше дырявое корыто каким-то чудом снижалось не так быстро, но оно неумолимо кренилось к носу, стремясь к вертикальному падению. Жар становился нестерпимым. Вазелин — продукт нефтепереработки, еще немного и я превращусь в живой факел. Что лучше: гореть живьем в полете и все равно разбиться? Или просто разбиться? Здесь мы с суприммунитетом кой то веки пришли к консенсусу. Я отстегнула кресельный ремень и вывалилась в пустоту.               … официальные источники не подтверждают, что инцидент в воздушном приграничном пространстве — советско-германские учения. Власти ГДР обеспокоены произошедшим, однако отказываются признать…. Сейчас на месте происшествия работают пресс-служба Федеральной пограничной охраны, заместитель начальника полиции г. Шёнинген. По предварительной версии 29 июня 1966г. около полудня на приграничном треугольнике Фёльпке (ГДР) — Бенсдорф (ГДР) — Шёнинген (ФРГ) в небе был сбит учебно-тренировочный самолет, якобы отклонившийся от курса. Во время падения фюзеляж судна в результате пожара из-за возгорания топлива раскололся на две части. По заверениям властей ГДР, в кабине пилота на момент атаки перехватчика никого не было. Цель учений — симуляция угона гражданского борта для незаконного пересечения государственной границы в районе вышеупомянутого «треугольника». Представители ФРГ отказываются комментировать данные заявления и прорабатывают альтернативные версии инцидента.       Корпоративное радио завода Volkswagen» (г. Вольфсбург, Нижняя Саксония, ФРГ, 10 июля 1966 г.       Интервью Ласло Жижека (48 лет, мастер участка покраски, в свободное время — рыболов, фотоохотник).       Корреспондент (К): Привет, Ласло! не расскажешь нашим слушателям свою историю?       Жижек (Ж): с удовольствием! Это, братцы, мистический триллер, не иначе…/смеется/       К: Может политический? Ну, давай по порядку: с той загадочной вспышки в небе на юго-востоке. Ты сам-то видел?       Ж: Не видел, но слышал. У меня в тот день машина в карьере заглохла, я побрёл в сторону долины через лес, в поселок, где живут эти сектанты…       К: «Менонитскую общину» имеешь в виду? /тактично поправляет/       Ж: Ага! Я хотел нанять трактор, чтобы мою «ласточку» из карьера вытащить. Прихожу, а народ тамошний как будто вымер. В поле никого, малышня во дворах не играет. Ну, думаю, раз среда, стало быть в церкви все собрались? Стою, стучу, а мне никто не открывает, хотя слышно — народу в церкви немеряно. Все галдят, пастор проповедь толкает. И тут меня хоп — по плечу! Оборачиваюсь — детина здоровенная, шире меня раза в два, спрашивает: вы, дескать, врач? Мы вас давно ждем, пойдемте, я вас провожу. А у меня дар речи пропал. Не знаю, что нашло. Я так-то не из пугливых, но цыган да сектантов разных остерегаюсь. Глаз у них дурной, загипнотизируют еще! В общем, я соглашаюсь, и мы идем. Заходим на скотный двор: коровы мычат, лошади ржут, овцы блеют. Одновременно, как целый оркестр!       К: Вот это интрига! Нашим слушателям не терпится скорее узнать, кто стал возмутителем спокойствия общины?       Ж: Они нашли ее у недосушенного болота. Поначалу даже не могли определить пол и возраст — настолько она обросла грязью и глиной. К ней всё прилипало: болотная жижа, ил, мошкара, хвойные иголки, ветки… Сколько миль продиралась — один лишь Бог ведает. Ее нашли, когда она уже еле ползла по сухому илу, едва дыша и все шептала «Воды! Пить!»       К: Ласло! А ты часом не «связывал» появление таинственной гостьи со сбитым самолетом 29 июня?       Ж: Нет, я тогда вообще ни о чем таком не думал. Меня принимали за доктора, чтобы я ее осмотрел, понимаешь? Отступать было поздно, и я зашел в ее келью. Видимо ее сутки отмывали скипидаром: лицо и руки красные, а так — девка как девка — на вид лет двадцать, не больше. Напялили на нее средневековое платье, чепчик. Спрашиваю девицу — откуда вы? А та растерянно улыбается и пожимает плечами.       К: Ретроградная амнезия? А в целом «гостья» как себя чувствовала? Ты не замечал у нее признаков перелома, ушибов, вывихов? Может на ее теле имелись ожоги или следы от ремней? Ты, конечно, не доктор, но все знают, что ты под Сталинградом воевал, лежал в лазарете и всякое, наверное, видал.       Ж: Ну, так, потрогал через одежду, для виду больше. Не хочу проблем с женой. /смеётся/. Я спросил, не болит ли чего? Та, мол, нет, все в порядке. Ну раз так, думаю, пора домой. Иду к выходу, а меня пастор останавливает и говорит: увезите ее отсюда да побыстрее. Я такой — да не вопрос, падре, только машину помогите отбуксировать из карьера.       К: Как считаешь, лидер общины мог принять девушку за восточногерманскую (или советскую) шпионку? Сложилось устоявшееся мнение, что так называемые «учения в небе» и сбитый самолет — всё это операция прикрытия наших «социалистических братьев». Почему пастор хотел, чтобы она исчезла?       Ж: Только не смейся, но он считал ее предвестником Апокалипсиса, Вавилонской блудницей, воплощением Лилит.       К: Хм… падает откуда-то с неба, голая, вымазавшаяся в глине… Действительно, что-то есть мистическое. /смеется/       Ж: Падре еще сказал, что от нее пахло нефтью и нечистотами. И не «упала». Сама земля исторгла сатанинское отродье.       К: Бедная девушка! Надеюсь, ты увез ее оттуда? Если бы не ты, эти мракобесы сожгли бы ее на костре, как пить дать!       Ж: Разумеется, я уже и сам был рад свалить из посёлка. Нас подбросили на микроавтобусе до Гельмштадта, там я нанял каршеринг и мы отправились в Брауншвейгский госпиталь. Девчонке нужна была квалифицированная помощь.       К: Погоди, Ласло! А ты не думал, что она могла быть связана с какой-нибудь криминальной историей?       Ж: Нет, девчонка и впрямь выглядела будто не в себе: заторможенная, все время морщила лоб и глядела в пустоту. Я думал, она пыталась вспомнить нечто важное. Но слушай дальше. Где-то на полпути она замечает дорожный указатель, тычет пальцем в него и кричит: «Гамбург! Я вспомнила! Мне нужно в Гамбург!». Я сворачиваю на обочину, дожидаюсь, когда девка перестанет истерить, объясняю ей, что в Гамбург не поеду. Добирайся сама. Мой список добрых дел на сегодня исчерпан, а «спасибо» я так и не услышал. Девчонка опять в слезы, причитает, упоминая какого-то «чертёнка» или «злюку». Странный диалект… Ты прав, она откуда-то с востока. Может и шпионка, но точно не русская /смеется/       К: Где ты ее высадил? В Ганновере?       Ж: /долго размышляет, вздыхает мечтательно/ Я скажу, но не под запись, verstehen?       К: /делает вид, что ставит на паузу/ Natürlich!       Ж: …наче жена убьёт. Ты как мужчина должен меня понять. В моем возрасте мне мало что от семейной жизни перепадает. А тут девчонка рядом сидит: молодая, смазливая, глаза смешливые, нос и щеки в конопушках. «Мечта ботаника», знаешь такой типаж? Короче, я аккуратно намекаю на мотель: типа, отдохнем перед долгой дорогой? А она, умничка, сразу все поняла. Говорит, давай прямо здесь, чего тянуть? Не поверишь — 30 лет назад я бы себе, нынешнему, ох, как бы позавидовал!       К: /посмеиваясь/ Пока запись на паузе, давай всё в подробностях.       Ж: Ну, слушай. Я переваливаюсь на заднее сидение, снимаю штаны. Девка через голову платье снимает, а под ним нет ничего. К слову, ты спрашивал, насчет шрамов, там, ожогов… Так вот отвечаю, нет: кожа чистая, гладкая, как на обложке Playboy. Сутки назад из болота еле живую вытащили, а тут — поди ж ты!       К: Мистика какая-то. А ты не приукрашиваешь? Забыл, поди, старый жук, какого это — молодуху пялить?       Ж: Да ладно тебе! Такое разве забудешь? До сих пор перед глазами стоит, чертовка! Ох, сбил ты меня. На чём я там…?       К: Под платьем не оказалось нижнего белья.       Ж: Вот! Короче, голая прыгает ко мне, садится верхом, обнимает за шею и трется задницей о мой член. А я в лобовом зеркале такие виды наблюдаю — с ума сойдешь! Сзади девка вообще «огонь»! Говорю про себя «Ну, дружок, не подведи! Такое нам еще вряд ли обломится!». Кручу башкой, пытаясь поймать ртом ее сосок, а она посмеивается, вертится, елозит как на сковородке. Не дает себя целовать ни в губы, ни в шею, ни в сиськи. Только руками разрешает. Ну, думаю, точно проститутка. Обычно так они себя ведут. Ладно, так даже лучше. Чувствую — хуй мне надрачивает. По-умному так, но без фанатизма. «Встать» успел только наполовину, но девку это похоже не смутило, она приподняла таз, развела пизду и вобрала себя лишь головку члена. Покрутила немного бедрами, как будто юбку примеряла и… знаешь, что начала делать? Медленно засасывать мой хуй своей пиздой! Ты когда-нибудь видел, как удав мышь съедает? Вот примерно так чувствовал себя мой «дружок». Она делала мне минет, используя вагинальные мышцы. Ощущения — не передать словами. Мне казалось, хуй становится все длиннее и толще. Я даже не дернулся ни разу. Она все делала сама: сосала, дрочила, трахала одной лишь пиздой. Все конечно классно, но мне тоже хотелось подвигаться внутри нее. Я спросил ее– не желаете ли, майне клайне юнге фрау, поебаться «по-старинке»? Девка кивнула, одну мою руку положила себе на клитор, вторую — под задницу, чтоб она не соскользнула. Ага, у меня все колени были в ее смазке. В общем трахались до первого пота и боли в спине. Бля, ты точно не записываешь?       К: Ну, что ты! Так я не понял, ты эту шлюху до Гамбурга все-таки довез?       Ж: /мечтательно вздыхает/ Она обещала «повторить» как только доедем.       К: Дай-ка, угадаю — в Гамбурге она тебя кинула, не оставила ни имени, ни номера телефона. Я прав?       Ж: /молча кивает/ …но у меня такое ощущение, что мы скоро о ней услышим.              **********       В кошельке у похотливого бюргера оказалось не густо: из налички около сотни дойч-марок, набор визиток, дисконтная карта, семейная фотография, американская жвачка. Я околачивалась в районе порта, высматривала из-за высоких сетчатых заборов «сухие доки», в расчете туда попасть и желательно незаметно. Решение мне подсказали сами докеры — портовые рабочие, пересменка которых производилась в 5:30 утра в крыле здания автобазы. Новая смена проходила длинную «кишку» КПП и терялась за громадными контейнерами.       Купить униформу было проще всего. Магазин спецодежды находился недалеко. Я боялась, что при покупке меня попросят предъявить паспорт или пропуск в качестве документов, подтверждающего право работы в порту. Но продавец лишь криво улыбнулся и вопросил: «Практикантка?». Я радостно кивнула и назвала свой размер.              На проходной в пересменку уже переодетая я встала в длинную, но быструю очередь на КПП. Рабочий приблизившись к турникету, показывал в окошко спецпропуск и автоматика его пропускала.       «Гребаный XX век!» — размышляла я, — «Рабочий приходя на смену должен доказывать безликой, бездушной машине, что имеет право на труд? А уходя домой — снова доказывать, что имеет право на отдых? И так раз за разом? Бред!»              — Я на практику, пропустите! — поравнявшись с окошком, не поворачивая головы, нагло заявляю. Красная лампочка на турникете со мной не согласна. Тогда я взглядом выцепляю стайку молодых работяг в касках. Тех, кто прошел очередь раньше всех. Машу им рукой, улыбаюсь во весь рот и кричу: «Томас! Михаэль! Я здесь!»       Все «томасы и михаэли» разом повернули ко мне головы. На проходной их оказалось не меньше дюжины. Воспользовавшись временной неразберихой, я подлезла под турникет и миновала КПП. Главное, не дать примелькаться своей физиономии. Похоже, женщины в порту нечастое явление. Особенно в робе и каске.       По пути успела поднять с земли кем-то неудачно оброненную пластиковую планшетку с зажатыми в ней листами и начала кружить зигзагами возле контейнеров, попутно изучая надписи на них. При появлении «коллег» сдвигала каску на переносицу и с умным видом перебирала листы на планшетке.       Таким образом, «игра в шпионов» привела меня на причал, где я принялась высматривать торговые суда из Великобритании. Почти 100 лет назад я так же бродила по пристани Балтимора с той же целью. Неслучайное дежавю.       Другое дело как попасть на корабль? На это у меня ушли сутки: изучить маркировку контейнеров, следить за их перемещениями, выяснить маршрут следования сухогрузов и дату отплытия. Мне еще несказанно повезло на пирсе найти порожние контейнеры с маркировкой LONDON.CARGO. В них имелись узкие ниши непонятного назначения, куда я могла втиснуться без проблем. Главное запастись в дорогу сухарями и терпением. Путешествовать предстояло под открытым небом и неизвестно сколько по времени. Но для меня, пережившей и не такие приключения, это уже мелочи.              За «полшага» от дома, на корабле, дрожа от холода в затапливаемой дождями нише контейнера, догрызая последний сухарь, я с великой скорбью осознала, что оставила лучшую часть жизни позади. Все, кто был мне дорог — погибли или отреклись от меня. Грета и Соня. Бес и Ангел. Какая по счету насмешка судьбы? Бесеныш пожертвовала собой, чтобы подарить мне надежду на лучшую жизнь. Ангел из страха потерять самое ценное (свою дочь, мою правнучку) предала память своей настоящей матери (Сьюзен). Я не то, что Лилькины фотографии, я ни одной нитки с собой не привезла.       Уже не разберешь: где слезы, а где ночная роса. А по утрам просыпаешься с заиндевелыми ресницами и негнущимися пальцами и в панике думаешь: а не свернул ли корабль в Норвегию? Но потом прокручиваешь в голове последний сон и приходит понимание: да, я скоро окажусь дома.