Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      В порту Тилбери пересменка у докеров начиналась в пять утра, когда рассвет лениво проглядывал сквозь хмурые лондонские тучи. Все, что я видела над собой — лишь полоска неба в сполохах от маяков на кранах. Всё что удалось услышать помимо привычного гула и вибрации обшивки — отголоски ругани стропальщиков с крановщиками. Но больше всего меня беспокоили звуки, что издавали перемещаемые грузы. Похоже на то, что контейнеры, спущенные с корабля, сдвигали плотнее друг к другу. Лязг цепей, скрип, скрежет металлической обшивки, и самый жуткий — «треск/схлопывание» при стыковке контейнеров, чем-то напоминавший лопнувшую шину автомобиля.       Я не видела, что происходит снаружи, но отчего-то хорошо это себе представляла. Хотя и поздно, но я догадалась о предназначении ниши, где я пряталась целую неделю. Во многом благодаря «волшебной жвачке» из бумажника немца, с коим мне пришлось переспать, чтобы добраться до Гамбурга.              Неделя в аду, когда вибрация палубы отдаётся в костях, а ночные холодна пронизывают насквозь из-за сквозняков и открытого неба над головой. В гробу и то наверное удобнее и теплей. Размякшие в мокрой робе сухари закончились три дня назад. От жажды в горле будто кто-то прошелся наждачной бумагой. Я слизывала росу с обшивки — металлическую, ржавую влагу, царапающую язык. Ниша контейнера оказалась столь узка, что любое телодвижение требовало усилия, выдержки и терпения. Мое счастье, что в конце пути от холода и голода я пребывала в полуобморочном состоянии, и не помнила, как корабль причалил к родным берегам, и как контейнер спустили на пирс.       Из голодного полусна меня вытряхнул типичный эссекский говорок. Я подавила первичное желание выдать себя криком, стучать ботинком по металлу. Но вряд ли соотечественники обрадуются. Для них я — нелегалка, амбарная мышь, в мешке с мукой.       Я запаниковала, не зная, как поступить. В голову лезли мрачные мысли. Чем я докажу своё британское подданство? А язык? Я не разговаривала на английском больше двадцати лет! Стоит мне рот открыть и докеры непременно вызовут полицию. А там подключится иммиграционная служба: опять хуева туча вопросов, необходимость лгать, умалчивать, изворачиваться, сочинять на ходу, тем самым создавая снежный ком проблем. И как итог — депортация. Круг замкнется.       «И чего тебе не сиделось в Гамбурге?» — который раз кляла себя. В ФРГ меня знать никто не знал. Могла ведь спокойно работать тапёром в ночном клубе: развлекать матросов и докеров, исполняя в чем мать родила романсы Вертинского . Спасибо Мичману за идею. Я могла устроиться на любую грязную, тяжёлую, вредную и опасную для обычного смертного работу, и на честно заработанные деньги странствовать где и сколь душе угодно. Родина бы от меня никуда не делась: границы открыты, паромы ходят раз в неделю. Чего дёргалась, спрашивается?              Короче, хочешь не хочешь, а выбираться надо. Желательно незаметно, пока не рассвело. Ночные сторожа и грузчики скорее всего вымотались за смену: их взгляд «замылен», уши привыкли к постоянному шуму. Спецодежда у портовых работников, что В Британии что в Германии, в темноте выглядит одинаково. А волосы можно спрятать под вязаную шапку.       Все бы ничего, вот только жрать хотелось нестерпимо. Силы мне пригодятся, чтобы вытащить ржавый болт — фиксатор, удерживающий внутренний слой ниши, назначение которой все еще оставалось загадкой. Я давно обратила внимание, что внутренний слой состоял из мягкого материала, наощупь напоминающего твёрдую резину, обитую листами алюминия. Если расшатать болт, то пространство ниши можно расширить вручную. Но для этого потребуется серьезное усилие.       Еще раз обшарила все карманы: не завалился ли случайно хотя бы крохотный сухарик?  Просунула руку поглубже, прощупала пальцами подкладку и нашла… жвачку. Вспомнила, как оставила ее на всякий случай, когда выбрасывала украденный в Гамбурге бумажник «доброго самаритянина» со смешной фамилией Зизек.       Надорвала зубами упаковку с «непромокайкой», выцепила три подушечки и стала жевать. Запах мяты ударил в нос: свежий, острый, но с подозрительной примесью химии. Масса внутри оказалась липкая, пластилиновая, с крошками чего-то твёрдого, как пропитанная бумага. По вкусу тоже бумага. Мятный запах оказался заманухой, но я не могла себе позволить прекратить жевать. Надо обмануть желудок и извлечь минимальный сахар из этой дрянной подделки под американский «Стиморол». Однако во рту стало наоборот кисло, и чем интенсивнее я двигала челюстями, тем сильнее кислота смешивалась со слюной.              Контейнер дрогнул. Докеры толкали его к штабелю. Я замерла и вслушалась. Необычно громкий стук собственного сердца отвлек мое внимание на непростительно долгое время….       …происходило нечто странное. Я обнаружила, что изучаю строение кристаллической решетки атомов в сплаве, из которого сделана внешняя стенка контейнера. Более того, глаза каким-то образом научились смотреть в широком диапазоне. Чрезмерно широком. Я «разглядывала спиной» внутренний слой ниши и определила пористую структуру уплотнителя: резину, армированную низкоуглеродистой сталью с продольными прожилками алюминия. Именно от контакта кожи с алюминием исходило приятное покалывание.  Обшивка зашевелилась, меняя цвета подобно хамелеону. Поначалу зрелище завораживало, но вскоре все материальное и осязаемое вокруг стало буквально просачиваться сквозь мое тело. Я медленно превращалась в бестелесное существо. Страха и паники как ни странно не было, наоборот — в голове будто вырисовывалась некая схема, и настолько отчётливая, что, клянусь, я наблюдала сверкающие белесым огнем «стрелочки». Они указывали вверх...       Наверх! Наверх! Меня сейчас раздавят как таракана!       Я вскарабкалась по «раскалённой добела лесенке из стрелочек», зацепилась «пылающими» руками за ребристую поверхность контейнера, попыталась подтянуться, но не смогла. Оглянулась назад — хотела найти точку опоры, чтобы оттолкнуться ногами и.… увидела себя внизу, точь-в-точь повторяющую мои действия с разницей во времени примерно с четверть минуты. Мой двойник вскарабкался и очутился в той же точке приложения, что и я 15 секунд назад. Две одинаковые картинки, наложенные друг на друга.       Заглянула в дно ниши еще раз. Моя «третья копия» оказалась зажатой и расплющенной двумя стыкованными контейнерами. Почему раньше этого не поняла? Ниша, в которой я имела глупость прятаться — это прокладка, буфер, амортизатор для уменьшения вибрации и предотвращения повреждений груза при перемещении.              Это было не просто видение, а реальная диссоциация. Мое тело осталось в нише, скорченное, в грязной вонючей робе, но сознание "воспарило". Тело казалось чужим, далёким, бессмысленным и бесполезным. Страх смешался с эйфорией — лёгкость, будто паришь над болью, над голодом, над всей этой никчемной жизнью. Да это же… Черт возьми! Я снова научилась медитации! Самостоятельно, без проводника! С помощью жвачки «Стиморол», или того, что в неё подмешал «примерный семьянин Зизек».       Главное, знать меру, не дать искаженному времени себя обмануть, иначе, как предупреждал Плачущий Ястреб, без проводника при длительной медитации астральное тело может не вернуться в тело физическое.       Впрочем, эйфория быстро сошла на нет. Я вернулась в исходную точку. Подсмотрела вариант своего будущего, и он мне не понравился. А значит ещё минута - и нишу сомнет вместе со мной! Я влепила себе пару безжалостных пощёчин, затем вцепилась обеими руками в ржавый болт- фиксатор и потянула изо всех сил. Сверху надо мной визжала кран-балка, контейнер скрежетал по бетону. Каждый подобный звук звенел в голове как сирена опасности.       Наконец фиксатор поддался. Я вытащила его, упёрлась спиной в уплотнитель, отталкиваясь коленями от внешней обшивки. Навалилась. Щель расширилась, я стала протискиваться головой вперед как новорожденный из лона матери. Вывалилась и отползла на четвереньках в тень штабеля: бетон царапал колени, шершавый и мокрый от росы. Мышцы горели, рвота — кислая и жутко слюнявая выплеснулась на землю оставляя привкус желчи. Сознание ещё плыло: твердь земная покачивалась, как палуба в шторм, тени штабелей извивались змеями, цвета — слишком яркие — резали глаза.       Неподалеку треснул/хлопнул амортизатор. Я не стала оборачиваться, ибо знала, что мое последнее прибежище уничтожено. 15 секунд понадобилось на то, чтобы выбраться и избежать «тараканьей участи».              ***       Когда очухалась, пирс окутался в типичный лондонский рассвет: цвета молока небо, туман, мелкий противный дождичек. Home, sweet fucking home! Я натянула на себя кусок бесхозно валявшегося брезента и осторожно, как черепаха из панциря, выглянула наружу. Никого. Значит пересменка у докеров началась, пора выбираться.       Странно дело, галлюциногенный эффект «волшебной жвачки» закончился, но мозги как будто прочистились. Я начала лучше соображать: приблизительно понимала в какую сторону нужно идти, чтобы не заблудиться в доках, предугадывала перемещения охранников с фонарями. Я беззвучно двигалась от тени к тени кранов и штабелей, просачиваясь между докеров незаметной. Возможно мне самой так казалось: настоящая реальность не вернулась. Наркотик все еще действовал и меня это пока устраивало, несмотря на тошноту и легкое головокружение.              Turn off your mind, relax and float downstream.       "Отключенный разум" указывает направление на запад и советует держаться подальше от главных ворот. Встаю на четвереньки и ползу, укрытая туманом.       Lay down all thought. Surrender to the void.       Под «пустотой» мои «отброшенные мысли» подразумевают пустой вагон товарного поезда, ожидающего отправки туда, куда мне нужно. Хрустящий гравий, рельсы холодные и маслянистые на ощупь. Зрение и слух исчезают, я полагаюсь только на сенсорные ощущения и эхо в голове. К черту разум, когда работает чистый инстинкт.       But listen to the color of your dreams.       Цвет моих «снов» отражен в луже, из которой я лакаю, уподобляясь бродячей собаке. Или снова «диссоциация» - наблюдение себя со стороны в каком-то варианте будущего?       «Господи! Герр Зизек! Что вы за дрянь употребляете? До сих пор не отпускает!», — последнее осознанное, о чем я подумала, прежде чем провалиться в сон.        Or play the game existence to the end of beginning. ………………………………………………………………………………………….              Добралась до Ист-Энда где-то около десяти утра. Старалась особо не оглядываться по сторонам. На туристку я не походила, а вот на бомжиху — очень даже. Район, где мне никогда не доводилось бывать даже в прошлом веке, прославился трущобами, нищетой, пьяными драками и Джеком — Потрошителем. Мне не с чем было сравнивать, но впечатление сложилось такое, словно немецкие бомбежки случились не 20 лет назад, а всего месяц спустя. Ист-Энд застраивался, перестраивался, превращаясь в сплошную плохо организованную стройплощадку, окруженную пустырями, сетками, мусорными баками, вагончиками для рабочих. На пустырях было тихо, никто из мальчишек не пинал мяч. Значит школы работали. Бармены за стойками пабов скучали, в ожидании работяг первой смены.       Люди, если и попадались на пути, то предпочитали меня либо не замечать, либо демонстративно держали дистанцию. Полицейские машины спокойно проезжали мимо. Бомжи их явно не интересовали. Меня такой расклад устраивал, но на душе все равно становилось погано.       Я так долго грезила о родине, забывая, что отреклась от нее давным-давно став в XIII веке паломницей, а затем, в XIV-ом присягнув францисканскому ордену. В XVI веке отреклась от веры католической в пользу англиканской церкви. Потом сама стала воплощением индейских идолов: «Той, чье имя не произносят», «Дочерью дочерей», «отверженной богиней, рожденной льдом, Вэнданаквадоквэ». А после возвращения в цивилизацию в начале XIX века перекрестилась в анабаптисты. Вернувшись в Лондон в 1869-м и вовсе слетела с катушек, связавши свою судьбу с масоном — порнографом, участвуя чуть ли не в дьявольских оргиях. Со смертью Ричарда Грэма я сошлась с его сыном Найджелом — атеистом и грубым материалистом по убеждениям — и, казалось, навсегда утратила веру. В дальнейшем у меня не возникало даже желания посетить церковь, не говоря уже о том, чтобы исповедоваться.              Так все-таки зачем я вернулась? Чтобы посадить один несчастный дуб в вересковых долинах Западного Йоркшира? Не слишком ли высокая цена за это заплачена? Вспомнив о Грете, я чуть не разрыдалась посреди улицы. Утираясь грязным стершимся рукавом, я побрела на звук колокола «Армии спасения». Приближаясь к церкви, я наблюдала себе подобных, спешащих за бесплатным обедом. К неприятному удивлению, их набралось достаточно чтобы образовалась очередь. Гордыня заставила меня сбавить шаг, чтобы встать в самый конец. У входа в здание заметила молодую мамашу с пищащим грудничком. Ее никто не хотел пропускать без очереди. Наверное, впервые за всю жизнь я не испытала эмпатии. Пищащий ребенок, завернутый в лохмотья, это я: нежеланный комок беспомощной плоти, исторгнутый лоном матери, брошенный в непонятный враждебный мир.              Овсянка оказалась такой жидкой, что я еле удержалась, чтобы не выхлебать ее всю прямо на раздаче. Хорошо, что хлеб лежал на отдельном столе, и мне удалось выхватить кусков больше, чем позволила совесть. Я покрошила хлеб в кашу, перемешала и пока не остыло, начала есть, считая количество жеваний, прежде чем проглотить. В глазах здешних бедолаг это наверняка выглядело издевательством: дескать, припёрлась соплюха кругломордая! На ней пахать и пахать, а она сидит с закрытым ртом, аристократка херова, двигает челюстями, точно растолстеть боится!       Но 10 лет тюрем и лагерей научили меня уважительному отношению к еде. Впрочем, я переживала зря. Волонтеры на раздаче сами предлагали добавку желающим. Кроме того, к чаю выдавался пакетик со сливками и 50 г печения.              — Дитя, — услышала позади себя старческий голос. Ладонь мягко легла на моё плечо, — Раньше я тебя здесь не видел. Откуда ты?       Священник поймал меня у выхода. Сытый желудок пробудил чувство стыда. По негласным правилам Армии спасения страждущему надлежало выслушать проповедь и принять участие в общей молитве. Например, в США сто лет назад этому правилу следовали жестко, на выходе дежурили ашеры, часто вооруженные.       Просто остатки совести не позволяли мне взирать на лик распятого Господа и проговаривать слова на латыни, в силу которых я больше не верила.       — Я из Лидса, отче, — брякнула первое что пришло в голову. Взгляд мой упал на нагрудный бейдж священника, и фамилия «Маккензи» мгновенно подсказала в какую сторону врать, — …но родом из Северной Ирландии. В Лидсе я работала прислугой у… не слишком доброго хозяина. Он отобрал у меня документы и заставлял делать ужасные вещи…       — В местную полицию, конечно же, не обращалась? — недоверчиво усмехнулся Маккензи.       — Нет, сэр, — зашмыгала носом, готовая пустить если надо слезу, — Хозяин и без того обвинил меня в воровстве и не заплатил ни пенни. Но, Богом клянусь, святой отец! Я не украла ни одной нитки в его доме!       — Католичка, стало быть? — мягко улыбнулся старик, — А что заповедовал ученикам Господь в Нагорной проповеди?       — «…не клянитесь вовсе» — Здесь я уже не притворялась, — Грешна, отче, простите…       — Бог простит, дитя мое. И я прощу, если уйдешь отсюда не только сытой, но и с очищающей душу и мысли молитвой.       — Вы правы, отче. «Не хлебом единым жив человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих»       — Истинно так, — по-доброму рассмеялся священник и похлопал меня по плечу.       Так я познакомилась с отцом Маккензи, покровителем приютов для бездомных в Лондоне. Ирландцем, по его словам, он был лишь по крови, может потому не расспрашивал меня о «родине». Я сумела растрогать старика не сколько знанием молитв и Евангелия, сколько талантом еще с глубокой древности располагать к себе пожилых людей. Искренне меня любили лишь старики и дети. Почему? Да Бог его знает.       После проповеди и обязательной молитвы, мы немного поговорили, и я получила сверх того, зачем явилась сюда. Помимо еды, дУша, чистой одежды и койки в женском отделении мне позволили работать. Правда на общественных началах, за тарелку каши и крышу над головой. Заняться было чем: меня отправили на склад помогать кладовщику рассортировывать одежду, посуду, белье, банные принадлежности и прочие нужные в быту вещи от благотворителей. Все приходилось делать вручную: перемывать, перестирывать, перешивать, подшивать, штопать. Я не ждала награды от «феи-крёстной» подобно Золушке. Награда здешней «феи» заключалась в испытании на прочность моего смирения.       Отец Маккензи оказался весьма занятым человеком. Его нечасто видели в Ист-эндском филиале «армии спасения». Всякий раз, когда он навещал меня, то первым делом спрашивал:       «Мэри-Энн, дочь моя, созрела ли ты для исповеди?» — То немногое, в чем я не солгала — мое настоящее имя во-Христе.       «Боюсь, сэр, вы не доживете до ста, если я начну перечислять все свои грехи», — отшучивалась я, и это срабатывало.       «Типичный ирландский юмор. Смотри, поаккуратней с ним», — шутя грозил пальцем покровитель. Меня несколько настораживало то, что он мало интересовался моей «легендой», и за чаем не устраивал «проверок на вшивость». Хотя я могла проколоться на ерунде. Спроси он меня об ирландском приходе и фамилию епископа, или, например, почему я не «чешусь» по поводу восстановления документов? Маккензи мог запросто отправить меня в сопровождении волонтера приюта по нужным адресам: General Register Office, Catherine’s House. Однако ничего такого не предпринимал.              Я продержалась до осени. Отца Маккензи неожиданно отозвали из «армии спасения» и перевели в Шотландию, в хоспис. «Новая метла» меня «вымела» на следующий же день, несмотря на заступничество дежурной сестры женского отделения приюта. Тетка была боевая, собственноручно ампутировала конечности раненым в годы войны. Меня эксплуатировала безжалостно, наблюдая за тем, с какой кротостью и смирением я берусь за любую работу. Скорость и качество выполняемых мной поручений восхищало и одновременно раздражало сестру Харпер.       «Вы бы видели, как она чистит картошку! Шкурка — толщиной с лист бумаги! А потом она еще спрашивает, мол, куда шкурки отложить? Не выбрасывать же? Представляете?» — защищала она меня как могла. Впрочем, мне не хотелось злоупотреблять чужой добротой, и я попросила сестру Харпер отписать отцу Маккензи, чтобы тот выслал рекомендательное письмо, в котором бы расписал все мои добродетели. Эта бумага позволила бы мне на первых порах избежать проблем с полицией и найти подработку в городе.              Из Ист-Энда за полгода я перебралась в Сохо, разменивая пабы на ночные клубы. Но нигде, кроме вакансий уборщицы и гардеробщицы мне не предлагали. Чтобы на кухне чистить долбанную картошку требовалась медицинская справка. Для работы с материальными ценностями нужны рекомендации от нанимателя той же сферы.       Впрочем, меня пока устраивала такая жизнь. Работа, где посетители видят в основном твой зад и спину, не вызывает вопросов. Владельцы заведений уважали бесконфликтность, расторопность и «невидимость». Последнее их требование немного напрягало: привыкание к «одиночеству в толпе» — предвестник «старения вечных», болезни, что висит Дамокловым мечом над моей бессмертной головушкой. Не поэтому ли меня неосознанно влекло к большому скоплению молодежи — в вечерне-ночные увеселительные заведения в Сохо?       Наблюдая за новомодными танцами подростков, подслушивая их манеру общаться, я невольно сравнивала их со сверстниками из СССР. Наших — государство и родители смогли уберечь от последствий войны. И детишки не преминули «отблагодарить». Юбки, прически, количество свиданий перед первым поцелуем у девчонок укорачивались с каждым сезоном. Парни же, наоборот, волосы отращивали до такой неприличной длины, какую могли позволить себе только аристократы в XVII веке. Но по крайней мере наши юные джентльмены не выглядели попугаями, в отличие от советских стиляг. Привет, Стив!       Музыка, которую слушали ровесники, была им под стать — такой же торопливой, шероховатой, грубой, кричащей. «Крутись и вертись» — популярный танец из Америки "выкорчевал" джаз и свинг из клубов. Их место заняли «рокеры» — дерзкие пареньки в мотоциклетных куртках и с прическами а-ля Элвис. Порой дух захватывало от исполнения «хита» или «вещи» (так они называли свои песни). А то, что вытворяли рок-музыканты с инструментом под названием электроорган, для меня, классической пианистки, определенно казалось изнасилованием.              Но как бы мне не хотелось снова прикоснуться к клавишам на сцене, я осознавала, как безнадежно отстала от «свингующей молодёжи 60-х». Из современного я могла наиграть разве что «Черного кота», "Королеву красоты" и onelove - «Лучший город Земли».       Так что, вздохнув очередной раз с сожалением, я нанизывала на швабру тряпку и ступала делать то, что у меня лучше всего получалось — мыть сортиры после закрытия.       Подвыпившие посетители часто забывали свои вещи: сумки, шляпы, кошельки, ключи от машины, пакетики с непонятной травой и таблетками. Последними, кстати, очень интересовались «бобби», периодически наведывавшиеся в клуб в аккурат под утро. Хозяйка заведения добродушно просветила меня насчет гашиша и ЛСД и советовала к ним не притрагиваться, если еще раз их найду. Дала мне телефон некоего Рокко, который должен был по звонку уладить эту «небольшую проблему». Я сделала вид, что не знаю, кто такие драгдилеры, и что скорее всего этот Рокко и «толкает» в нашем клубе «торчево».       Но я поступила неразумно, рассказав хозяйке о «волшебной жвачке Зизека». Та надкусила подушечку, распробовала во рту, выплюнула на ладонь, растерла, понюхала, лизнула пару раз и кивнула с видом профессионала:       «Кислота. Контрабанда. Ты с морячком каким-то снюхалась, а, Мэри-Энн?» — с коварным прищуром заглядывала мне в глаза нанимательница".       «Да был один…», — притворилась я пристыженной и божилась, что не знала о «сюрпризе» внутри".       «Верю. Ты славная девочка. Хорошо, что ты ничего от меня не утаиваешь. Иначе я бы давно тебя уволила», - напутственно подытожила хозяйка и забрала жвачку себе.              Со своим «морячком» я еще успею «снюхаться», но этому событию предшествовало другое, и довольно необычное.       С 1 марта 1967-го года я уже работала в Марки-клабе на Уордор-стрит. Место уборщицы-гардеробщицы я получила по рекомендации своей предыдущей нанимательницы, «спеца по ЛСД».       Отработав первую 12-часовую ночную смену, после концерта группы the Who я обнаружила на полу гардеробной студенческий билет на имя Полин Джонс.       «Эка тебя занесло!» — подумала я, разворачивая твердые корочки. Эксетерский университет, гуманитарный факультет. Девочка явно небедная, раз может себе позволить кататься на поезде и зависать в ночных клубах в будние дни. Повнимательней пригляделась к черно-белой фотографии. Качество оной оставляло желать лучшего. 18 лет, но выглядит немного старше, во внешности ничего примечательного. Я мысленно пририсовала Полин очки… и меня осенило. Подбежала к зеркалу, стянула волосы на затылке, придала видимость прически как на фото, выпятила вперед нижнюю челюсть, копируя выражение лица мисс Джонс... Копия! Осталось перекрасить волосы и подобрать очки. Колин Макласки, создавая образ Хизер, придавал большое значение умело подобранной оправе очков. Это визуально меняло внешность.       Я так загорелась этой идеей, что забыла о ее морально-этической и юридической сторонах. Но, черт подери, это был шанс вырваться из круговерти «грязная работа/поиск ночлежки», шанс - оживить умирающую от старости душу, свободно общаться со сверстниками, путешествовать по стране, не вызывая подозрений и неприятия. Не стоит забывать, моя «ирландская» легенда сработала в «нужном месте и для нужного человека». На севере, куда я собиралась отправиться, консервативные британцы относились к католикам (ирландцам, шотландцам) по-прежнему неоднозначно.              О своей находке я никому не сообщила, но и о пропаже документа никто не заявил. Вот что странно. Я честно выждала неделю, просматривая объявления в газетах. Но вероятно мисс Джонс смирилась с утерей, либо документ уже признан недействительным. Велик был соблазн воспользоваться студбилетом в личных целях. С его помощью можно посещать библиотеки, питаться в дешёвых столовых, проживать в хостелах, кампусах. Возможность подтверждать возраст в пабах, да и в принципе пользоваться студбилетом в качестве замены удостоверения личности. И главное преимущество: разнообразные скидки и бесплатные "плюшки" для студентов. Послевоенная Англия пылинки сдувала с подрастающего поколения, дабы оно обеспечило экономический рост и снизила нагрузку на пенсионную и медицинско-страховую системы.       Да, я почитывала на досуге «Таймс», Daily Telegraph, the Guardian. За много веков научилась читать по диагонали, зрительно вычленять важную информацию и запоминать. Мне предстояло многое заново узнать о родине, прежде чем решиться на рискованный шаг.       Через месяц, подсчитав все свои накопления, я решила, что пора. Уволилась с работы, постриглась, перекрасила волосы в светло-русый цвет, надела имиджевые очки без линз, порылась в молодежном секонд-хенде на рынке в Кенсингтоне и отправилась путешествовать. Первое время старалась не злоупотреблять новой личностью. Всегда есть риск попасться на такой «мелочи» как использование недействительных (подложных) документов в корыстных целях. Поэтому в гостевых домах и хостелах представлялась не как Полин Джонс, а другим именем. Перемещаться предпочитала автостопом. Так я исколесила Великобританию, Уэльс, Южную Шотландию. Дизайн и архитектура домов в пригородах и сельской местности мало изменились за долгие годы моих вынужденных изоляций и «странствий». Провинциальную красоту не портили линии электропередач и обилие сельскохозяйственной техники. Воздух оставался, как и прежде — чистым и прохладным.              «Не страшно путешествовать в одиночку?» — спросил водитель, подобравший меня со станции поездов, следовавших в Лидс.       «Страшно всю жизнь простоять на обочине», — философски изрекла я, бросая рюкзак на заднее сиденье. Всю дорогу больше не сказала ни слова, погруженная в мысли. Я хотела сосредоточиться на важной миссии, ибо находилась на территории бывшего королевства Нортумбрия. У Истоков.       За окном проплывали священные места, современные названия которых мне ничего не говорили, но сердце предощущало «настоящую родину». Миддлтонские леса превратили в парк отдыха. Узкие тропинки, уводящие в чащу, поддерживали "древность" искусственно. Их протоптали не раньше 17-го века. В мои времена здесь была непролазная глушь.       Далее пролегала пригородная зона, напичканная туристической инфраструктурой: кафе, мотели, кампусы, трейлеры. Я попросила водителя высадить меня неподалеку от старинной железной дороги.       «Куда намерены отправиться, если не секрет?» — неловко пошутил тот, кивая в сторону паровоза начала XIX века.       «К лучшей подруге на день рождения», — снова поскупилась на более вежливый ответ. Эти очевидно посещаемые места, кирпичные арки, «рукотворные» ручьи, вымощенные камнями, проторенные тропинки, прореженные дубово-ясеневые чащи, действовали на меня угнетающе.       Я забрела вглубь самой густой чащи, перелезла через деревянные жерди, обозначившие границу заповедника, и видела по сути ту же картину. Нет, сердце не умело врать. Оно ныло от непонятной тоски так же, как во снах, перед приближением Юбилея. Я на верном пути, но что-то навсегда изменилось. Даже не снаружи. Внешние посягательства человека на первозданную природу «священного леса» — лишь повод зацепиться взглядом и не понять главного. Это «что-то» изменилось внутри. Столетний круг не замыкался. Я не чувствовала облегчения, вдыхая запах свежей весенней листвы, не наполнялась умиротворением, обнимая стволы деревьев...              «Может банально не пришло время?» — размышляла я вслух, допуская простую истину: на званый ужин приходят через парадную дверь в назначенный час, когда уже накрыты столы и рады гостям. А я припёрлась раньше, через черный ход прошла на кухню, застав хозяев за готовкой. Не значило ли сие, что ритуал с желудями и лопатой во сне был мною неверно растолкован? Сны не аллегоричны, они не несут смысл, зачастую не являются вещими. Сны — всего лишь обработка информации, ревизия, архивация данных. И стало быть нет никакого забега на новый круг? Время линейно равно для смертных и для меня?       «А что если всё самообман? Попытка вернуть прошлое выдуманными дурацкими ритуалами? В надежде на то, что каждые сто лет я и Наса возвращаемся в исходную точку, веря в закон цикличности природы?       Кать! НАСА — это американское федеральное агентство, отвечающее за гражданскую космическую программу США. Ты телевизор вообще не смотришь что ли?       Пьяный возглас из недавнего прошлого застиг меня врасплох. Тогда эта фраза пролетела мимо ушей. А теперь повод хорошенько задуматься и изучить вопрос, волновавший меня гребаные сотни лет.       «Пора возвращаться в цивилизацию. Истоки не на этой грешной земле. Ни даже в небе. Истоки дальше, гораздо дальше», — Я испугалась внезапной мысли, и так же легко отпустила ее. Не сейчас, не время. Просто сделать то, зачем пришла. Не ради ритуала, но ради переосмысления пути. Я достала их рюкзака бережно обернутые ростки, взяла саперную лопату, нашла дубкам место возле журчащей речушки и высадила. Затем вслух произнесла обещание навещать их по возможности раз в год. Ну, с днем рождения, Кэтрин Доу, она же Мэри-Энн Бирн, она же Полин Джонс!