Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      Вернувшись в Лондон накануне лета, я сделала неожиданное открытие. Статистически старушка Англия оставалась консервативной. Радикальная контркультура составляла лишь небольшую (хотя весьма заметную) часть населения. «Свинг» и рок являлись забавой отнюдь не для пролетариев, не для приезжих студентов. Это «мажоры» могли себе позволить пестро одеваться, тратить деньги на клубы, гонки, казино; убивать время на ЛСД-вечеринках и рок-концертах. Большинство же молодых британцев вне крупных городов продолжали жить традиционно: делать уроки, уважать родителей, думать о карьере. Предел их мечтаний — выбиться в миддл-класс. Старшее поколение по-прежнему ориентировалось на викторианские ценности.       Контраст между столицей и «тихой» Британией оказался столь ярким, что на какой-то миг я пожалела, что вернулась. С другой стороны, на северо-западе и далече, к нелегалам, католикам, путешествующим в одиночку девушкам с чужими документами, относились с куда большим подозрением. Я не могла совать под нос первому встречному констеблю студбилет Полин Джонс. Мне хватало ума не «светить» это имя, чтобы устроиться на пару часов в магазин упаковщицей. Однако тех денег хватало только на еду и на ночевку в кампусе. Чтобы просто сводить концы с концами, нужна постоянная работа в таком месте, где всем на тебя плевать. Где клиенты и работодатели видят лишь твои спину и зад. А у меня имелся успешный опыт по этой части. Значит, всё-таки Лондон…              К тому же мне стало всерьёз не хватать общения со «сверстниками». Вся эта мистическая подготовка к «900-летнему юбилею», вынужденный обет молчания в Йоркшире, бесконечные самокопания и в целом разочарование от поездки — отличная питательная среда для «Virus Autosepulturae».       Но почему - лондонцы? Чем плохи ребята из провинции, спросите? Отвечу: волшебный «Lucy In the Sky with Diamond», запрещенный в стране с прошлого года, можно было раздобыть только в столице. В провинции я уже успела нарваться на разъярённых кокни, когда по наивности попросила в местном пабе «телефончик дилера». За мной гналась вся округа, с граблями, дрекольем, швыряя в спину камни и навоз. Все как в старые добрые времена.              Мне снова хотелось пережить опыт диссоциации подобно тому, что случился в порту Тилбери. Мне требовались ответы на множество вопросов. Древнее знание о трансцендентной медитации было утеряно мной в столетнем ледяном плену Аппалачей. Капля вещества таила в себе неограниченные возможности для самопознания. Но говорюсь сразу — не для человеческого (смертного) разума, не подвластного самоконтролю. Но для разума иного. Не сказать, что более совершенного — дабы не впасть в грех Гордыни — но способного попадать в узловые точки пространства безвременья («комнату с красными шторами»). Мое пребывание там в ключевые моменты моей жизни призраки, населяющие «комнату», указывали мне путь.       До первого опыта с ЛСД я была уверена, что оказаться там можно лишь, переборов суприммунитет. На деле сие значило снова пережить прямое попадание авиабомбы, как во время Блица в 1940-м.       Вещество из трех букв являлось своего рода «контрамаркой» на «спектакль» за красными шторами под названием «Сон Белого Великана». Я бы с удовольствием вернулась к нелекарственным методам самопознания, но вот беда — книги Кастанеды выйдут лишь через год после описываемых мной событий.       Остальные субстанции, разрешенные законом, я употребляла в любом количестве, какие могла позволить себе в силу средств.              «Лето любви» в Британии было больше сосредоточено на искусстве, моде и клубной сцене. Такого разгула демонстраций, движений как Калифорнии, у нас не наблюдалось. Слава Богу, наши хиппи массово не жили в коммунах, не питались на помойках, все еще боялись/уважали «бобби». Максимум, что могли себе позволить хиппи — зависнуть в подвалах клубов Сохо, покуда не нагрянут те, кого они боятся/уважают.       Мой выбор остановился на UFO. Здесь проходили еженедельные «хепенинги» с сюрреалистичными световыми шоу, поэтическими чтениями и выступлениями групп Pink Floyd и Soft Machine. В июле, после рейдов «бобби», клуб переехал в Roundhouse, но туда я уже не рискнула сунуться, перебравшись обратно в подвалы Сохо. Там всегда подбиралась компания. Представляясь всем и каждому как Полин Джонс, я будто нарочно испытывала судьбу. Встреча с «двойником» не сулила ничего хорошего, но во мне проснулся какой-то нездоровый азарт.       «Хорошие девочки из Эксетера не шляются по злачным местам и не теряют свои студенческие билеты», — с завидным злорадством рассуждала я, раздражённая тем, что травка на меня не действует.              Я ударилась во все тяжкие. Спускала всё, что заработала в «Тоби Джаг» — в кафе, где мыла посуду и чистила унитазы. В выходные подрабатывала на вещевом рынке в Кенсингтоне, перешивая-переклеивая этикетки контрабандных брендов. Подвал, провонявший удушливой смесью дешевой новизны, жженой электропроводкой и женским пОтом, мне казался безопасным убежищем для «путешествий», если бы дилеры не бодяжили «кислоту». Истратив на нее целое состояние, кроме bad trips и судорог я не «ловила» ничего. Эффекты «картин Дали» меня не интересовали.       Я спросила дилера, сможет ли он достать «очищенный», на что тот нервно засмеялся и посоветовал обратиться в ЦРУ:       «Знаешь про такой проект — «МК-Ультра»? «Чистым» там людей пытают, личность стирают начисто. От него, детка, мозги плавятся напрочь. Так что забей и не увлекайся этим дерьмом».       Я вняла дельному совету пожилого ямайца и бросила опасные и бесполезные эксперименты. Новые друзья и подруги, удостоверившись, что у меня за душой ни гроша, рассосались быстрее чем маршмеллоу во рту. Тогда я решила сосредоточиться на работе в Тоби Джаг, берясь за любые поручения за дополнительную плату, так как приходилось оплачивать съемное жилье в Северном Кенсингтоне (Ноттинг-Хилл). Две крошечные комнатушки с туалетом в общем коридоре, без возможности умыться и приготовить еду. Впрочем, для счастья побыть немного в одиночестве, спасаясь от безумного ритма жизни в столице, было вполне достаточно.              В какой-то злополучный день из Тоби Джаг меня «вежливо попросили». Вместо объяснений вручили конверт с месячным заработком. С чего такая щедрость? Я все равно бы не стала никуда жаловаться. Просто стало любопытно, на кого же меня променяли?       Позже заглянула в кафе в качестве посетителя и спросила бывшую коллегу, официантку, что за «таинственная счастливица», готовая за 7 фунтов в неделю мыть плошки и драить сортир? Официантка заговорщически захихикала, показывала в сторону кухни: «Альфи. Наша достопримечательность, наш талисман»       «Достопримечательной счастливицей» оказался низкорослый хромающий мужичок лет за пятьдесят, явный любитель спиртного. Просветы между зубами не мешали ему улыбаться обезоруживающей улыбкой.       Альфи. Альфред Леннон. Можно было догадаться по возросшему количеству фотографий «Битлз» на стенах кафе, выбору песен из музыкального автомата. Теперь понятно почему мне дали отворот-поворот. Отец «битла Джона» нашел себе отличное место, чтобы его не донимали журналисты и особо докучливые фанаты. На кухне.       Само собой, заведение тоже имело с этого выгоду. В кафе выросла посещаемость и средний чек.       «Ладно, черт с вами», — простив свое незаконное увольнение, я задержалась и заказала чашку «Эрл грея» с гренками.       Альфи показывался пару раз из-за раздаточной стойки, щурился в мою сторону и широко улыбался.              — Привет, Полли! Всё думал, ты не ты? Тебя прямо не узнать!       Я чуть со стула не съехала от неожиданности. Мужчина с минуту, наверное, рассматривал меня с близкого расстояния, пока я отвлеклась на пейзаж за панорамным стеклом. Мысленно врезала себя по губам, чуть не выдавшими меня предательским «А мы, простите, знакомы?». Рано или поздно это все равно бы случилось.       — Что с твоей челюстью, милая? — Леннон обогнул соседний свободный столик и деловито плюхнулся за мой, поедая меня глазами, периодически щурясь и поглядывая искоса. Хорошо, что папаша Джона тоже близорук.       — А-а, все-таки сделала операцию по изменению прикуса? Молодец, что решилась. И мне бы пару «фисташек» вставить не помешало… — И без всякого стеснения облизал свои «дырки в заборе».       А еще хорошо, что он болтун. Не давал мне и слова вставить, пока я мучительно перебирала возможные варианты легенды, которая сыпалась буквально на глазах.       — Не, ну в принципе тебе идет… новый образ, хотя, если честно, ты нравилась мне и такой.       — Нравилась? — Не выдержав, переспросила осипшим голосом. Леннон-старший стушевался, видимо неверно истолковав мою реакцию. Я же просто физически не могла представить пару «Полин и Альфред».       — Теперь еще больше нравишься! — поспешил исправиться он, пододвинул стул ближе, но не делал попыток прикоснуться. Из чего я сделала вывод: «парочка» знакома недавно, контакт на уровне легкого флирта, не более.        — Ну, как съездила?       — Как видишь, — улыбнулась я, постучав пальцем по подбородку, — В Девоне клинику открыли. Немцы — лучшие ортодонты в Европе. Извини, но мне советовали поменьше говорить. Что, голос тоже сильно изменился?       — Есть такое, — испуганно пробормотал Альфи, разглядывая мою нижнюю челюсть, вероятно в поисках следов оперативного вмешательства. Честно, я уже готова была сдаться и прекратить этот фарс. Мужчина, сидевший напротив меня, был не так прост, каким казался на первый взгляд. Я заметила, как ловко он прячет смятение за показной дурашливостью, как додумывает за меня ответы на свои же вопросы.       — Ты еще не передумал на мне жениться, Альфред? — Мой неожиданный «выстрел» должен был убить сразу двух зайцев. Отшить скучающего импотента среднего возраста. Понять, на сколько он сомневается в «подлинности Полли».       Но выяснить я не успела. Из кухни Леннона кто-то окликнул и велел ему вернуться к своим обязанностям.       — УзнаЮ малютку Полли! — Он встал, быстро чмокнул меня в щеку, захромал в сторону кухни, но успел бросить на прощание свой адрес, — Придешь завтра в семь? Не придешь — точно передумаю.              Разумеется, никуда я не пошла. Наоборот, затаилась и месяц не вылезала из квартиры. Ситуация выходила из-под контроля. В такие игры долго играть нельзя. Фотография на студбилете и лицо настоящей Полли не одно и то же. Случай с Альфредом это доказал. Если он догадался, но не подал виду, что это значило? У меня не было мыслей на сей счет.       Запас продуктов неумолимо заканчивался, холодильника у меня не имелось, а бесплатные столовки посещать я побаивалась. Поздним вечером выбиралась, чтобы купить дешевых сигарет и стырить газету из чужого почтового ящика.       «Паранойя и затворничество тоже до добра не доведут» — рассуждала я, просматривая ночами стопки старых музыкальных журналов, — «Либо менять личность, либо рисковать, играя роль Полин Джонс дальше».       Журналы за прошлый и позапрошлый годы изобиловали статьями о «Битлз». Искать нужную информацию долго не пришлось: репортеры, жаждущие скандалов и разоблачений, сделали это лучше меня. Да и сами, музыканты вели себя на интервью как дети. Особенно откровенничал Джон Леннон, впрочем, о родителях говорил расплывчато.              Особо дотошные летописцы «Битлз» раздобыли некоторые занятные факты из биографии Альфреда Леннона. И странное дело, интервьюируемые вспоминали о нем плохо, чихвостили за всё и вся. Потом я прочла интервью уже самого Альфа, где он неуклюже оправдывался за прошлое, каялся перед сыном, жаловался на холодность с его стороны. Погружаться в семейные дрязги — неблагодарное дело, но в какой-то момент личность бывшего моряка из Ливерпуля меня заинтриговала. Слишком много пугающих совпадений. Например, Леннон-старший служил на судне «Либерти» в годы войны. Его сын родился 9 октября 1940 г. в Ливерпуле, во время Блица, в один день со мной. С одним маленьким отличием. Первого родила живая женщина, а меня достали из воронки, из вязкой каши из глины, сажи и человеческого праха.       «! нилоП, яинеджор нед яндогес янем у окьлот ен отч, ошорох каК».       Память вытащила наружу призрака Красной комнаты, говорящего наоборот. Несомненно, я видела Джона, но не того, что на обложке the Life. Лицо призрака выглядело постаревшим, изможденным. Белесые глаза смотрели сквозь треснувшие стекла затемненных очков. Я видела будущее. Его и собственное. Но какой прок в этом видении, если оно ни к чему не подталкивало, ни от чего не предостерегало?              Стоило ли держаться подальше от «звездной семейки»? Определённо да, но тогда я рассудила иначе. Я так устала быть подвальной крысой, что, когда мне выпал шанс стать кем-то, кто не боится солнечного света, вцепилась в него, не задумываясь ни о морально-этической стороне, ни о последствиях. 22 года лишений, унижений, скитаний и мытарств давали о себе знать. Тюрьмы, лагеря, 101-й километр, кочевая жизнь с вором, пересечение трех границ и цена за это заплаченная, — всё ради того, чтобы даже на родине чувствовать себя чужой и неприкаянной?       Я всего-то подобрала то, что валялось под ногами. Мисс Джонс не заявила о пропаже студбилета, даже не «почесалась» дать объявление в газету. Для нее это лишь досадное недоразумение. Она была, есть и останется человеком с адресом, родителями и правом дышать лондонским туманом, не оглядываясь на каждого констебля. Для меня же — билет не просто находка, а пропуск в жизнь. Возможность выйти из собственной тени.              — Полли? Вот уж не думал, что снова объявишься! — молвит Альфред, когда видит меня стоящей у крыльца служебного выхода. Идя на эту встречу, я ничего не просчитывала заранее, не строила никаких иллюзий. Просто надоело одиночество. Оно преследовало меня везде, даже в кругу сверстников (впрочем, и те разбежались). Временные трудности, связанные с безработицей, отсутствием денег на оплату жилья, казались ничем по сравнению со волнением внутри. Моя новая личность — Полли — отчаянно стремилась наружу, к свету, из мрачной кельи души Кэтрин Доу.       — Расскажешь мне о том, как работал стюардом на судне «Либерти»? — чуть заметно улыбаюсь, склонив голову на бок. Мужчинам, особенно кому за пятьдесят, нравятся подобные жесты. Я вижу в Альфреде родственную душу. Лицо, изреженное морщинами, как старая карта. Глаза человека немало повидавшего, но не утратившего вкуса к жизни.       — Малыш? У тебя какие-то неприятности? — Альфред касается моей щеки, — Опять поссорилась с матерью?       Опускаю взгляд, неуверенно киваю, и вслушиваюсь в ритм своего сердца. Никак в толк не возьму, что меня заводит больше: «игра в футбол» или собственно «мяч»? Риск быть разоблаченной или же сам «разоблачитель»?              Потом смутно помню, как мы пошли в ближайший паб, напились, сели на автобус и отправились к нему домой, в Фелтем. По пути Альфи похвастался, что за съем квартиры не платит ни пенни. Нетрудно догадаться почему.       Дома, он то и дело норовил включить проигрыватель на полную громкость. Еле уговорила этого не делать, соседи могли вызвать полицию. В остальном же от меня мало что требовалось. Альфу нравились мое молчание и умение слушать. А говорить он мог часами без остановки. Жизнь Леннона показалась мне не столько насыщенной в плане невзгод и приключений, сколько его собственным отношением к ней. Жизнь он не воспринимал как вызов, не стремился доказывать свою пользу миру. Его легкомысленный взгляд на деньги, на женщин, на быт, на жизненные препятствия однажды ранили тех, кого он считал близкими.       «Я любил Джулию, — плакался мне в плечо, — «Но я сам виноват, что ей дал отмашку. Шла война, я думал, что погибну на «Либерти» и поэтому писал ей, чтобы она не ждала меня, а «гуляла на полную катушку«.              Я знала, чем утешить чудаковатого старика, но боялась «выйти из роли». Впрочем, и здесь дорисовывать в голове образ «студентки-недотроги» не пришлось. Альфи как всегда «додумал» за меня. Он действовал нежно и уверенно. Непонятно как ему удавалось это сочетать. Возможно причина крылась в огрубевшей мозолистой коже его ладоней. Прикосновения вызывали мурашки по всему телу. Словно его аккуратно и плавно натирали шершавой губкой. Ощущение близкое к щекотке, но мне нравилось.       Любопытное наблюдение: чем старше любовник — тем реже он стремится целовать в губы. Как будто подспудно чувствует вину за разницу в возрасте, в глубине души считая себя растлителем собственной дочери. Мне в этом отношении было легче: я не стеснялась Эдипова комплекса. Я давно смирилась, что мой идеал мужчины — «муж-отец».              — Полли! Ты действительно этого хочешь? — Альф резко останавливается и искоса на меня смотрит. Видать я перестаралась изображать неопытное малочувствительное «бревно», — Если таким образом ты хочешь насолить своей мамаше, то найди кого-то помоложе.       — Я готова. Просто молчи и не останавливайся, — шепчу в ответ, касаюсь его запястья, заставляя ладонь скользнуть ниже, в жар между бедер. Стискиваю их как можно сильнее, борясь с искушением «передумать».              ***       Альфи был счастлив и не скрывал этого. Влюблённость вдохновила его на подвиги: он бросить пить, купил новый костюм, стал бриться по утрам и копить на стоматолога-ортопеда. Я бы с радостью осталась жить в его берлоге. Привела бы ее в божеский вид, перештопала бы кучу носков, отдраила бы ванну с кухней. Но, во-первых, мне нужно было имитировать поездки в Эксетер, поддерживая имидж «материально независимой студентки». А во-вторых, Альфред не чувствовал себя хозяином в квартире, которую ему оплачивал сын через посредников. Там не было ничего того, что принадлежало бы ему лично, кроме приготовленного загодя «дежурного саквояжа». Бывший моряк продолжал вести кочевую жизнь. Пожалуй, то немногое в нем, что напоминало Мичмана. В остальном же Леннон-старший был полной противоположностью покойному «мужу-отцу».       Альфред, похоже, застрял в подростковом возрасте: болтлив не в меру, но при этом великолепный рассказчик. Начнет заливать — заслушаешься. Шутил легко, непринуждённо и всегда — смешно. Джон унаследовал у него эту черту. Две книжки Леннона-младшего за дарственной подписью, «Своими словами» и «Испанец в трудах», я прочла за один вечер, катаясь по полу от смеха.       В первые дни нашего «медового месяца» ко мне вернулись, казалось, давно утраченные ощущения легкости и беззаботности. Эта штука была посильнее ЛСД. Мне нравилось чувство медленного растворения в любовнике, подобно кубику сахара в горячем чае. В таком состоянии я забывала, что значит вечно оглядываться назад, притворяться, постоянно сверять часы и отсчитывать своего удары сердца. Мне не приходилось доказывать Альфреду свою любовь, как того требовал Мичман. В сексе я могла позволить себе расслабиться и отдаться течению. Мой морячок предпочитал брать командование кораблем на себя.              Но вскоре всё стало рушиться. Праздник кончился, гости разошлись и кому-то нужно посчитать разбитые чашки. Мы оба оказались на мели. Я — из-за того, что не могла найти работу, Альфи — потому что не хотел. Он неожиданно уволился из Тоби Джаг и стал жить на пособие от Джона. Просто замечательно! Но кто я такая, чтобы упрекать «папочку» в безрассудстве?  Easy money развращают людей. Леннон почуял свободу и обрадовался, как радуется домашний пёс косточке на помойке.       «10 фунтов в неделю! Полин! Да он издевается! Столько же я получал, когда мыл посуду в отеле!», — возмущался в подпитии Альф, на что я ему попыталась втолковать: Джон не хочет, чтобы его отца считали неудачником, не способным заработать себе на элементарное. Джон заботился и о своей репутации, конечно. Но старик и слушать не хотел, обиделся и надолго уехал, а куда — не сообщил.              Встретились уже в октябре. Второй месяц я не могла оплатить съёмную квартиру в Ноттинг- Хилле. Еще неделя отсрочки и окажусь на улице. Предложила Альфреду пожить у меня, в надежде на то, что тот закроет хотя бы часть моих долгов. Но старый волк не собирался одомашниваться. Первым делом похвастался ровным рядом белых зубов, гордясь тем, что снова не истратил ни пенни. Протезирование, как позже выяснилось, оплатил Брайан Эпстайн, менеджер «Битлз», остерегавшийся скандалов в прессе. Расходы шли через кассу группы, о чем Джон не догадывался. Мистер Эпстайн два года назад приложил все усилия, чтобы песни Альфреда не попали в чарты. Ортопедические услуги за счет «Битлз» довольно оригинальный способ хитрого еврея вернуть свой должок, рассчитывая в дальнейшем с Ленноном-старшим не связываться.       Но помимо зубов я заметила и другие, неявные перемены. От него стало частенько пахнуть женскими духами. Хитрец Альф сработал на опережение и купил мне точно такие же духи. Но это еще мелочь в сравнении с нарастающим беспокойством в поведении моего немолодого любовника. Куда-то исчезли «Полли», «малыш», «золотце» из его лексики. Все чаще я становилась «мисс Джонс» либо же вовсе оставалась безымянной. Будь на моем месте настоящая Полин, та бы решила, что «любовь прошла и завяли помидоры».       Однако я догадывалась об истинных причинах охлаждения ко мне Альфреда.       «Ты действительно та, за кого себя выдаешь?»       Этот вопрос Леннон никогда не задавал вслух, но тот читался в его взгляде, всякий раз, когда вдруг без видимой причины он начинал косо глядеть на меня. Так словно искал волшебный ракурс, способный обнаружить потаенное.       И еще две странности, подтверждающие страшную догадку. В редкие наши встречи он стал приходить трезвым, отказывался от выпивки, даже если я предлагала. Занимаясь сексом, Альф не сводил с меня пристальных глаз. Не ласкал как прежде мое тело, а прощупывал, словно какой-нибудь медик или ученый. Изучая… Сравнивая…              В начале ноября меня выставили из квартиры. Я оставила арендодателю в качестве залога книгу с инскриптом Джона Леннона (каюсь, я забыла ее вернуть папаше, а тот забыл, что давал мне ее под честное слово). Лишь по этой причине арендодатель не стал подавать на меня в суд.       Я заночевала под дверью квартиры Альфреда в Фелтеме, когда утомилась искать его по всем пабам в округе. Старика и след простыл. Невероятно, но я продолжала его любить, надеяться на лучшее и отказывалась признавать реальность: Альфи нашел себе новую пассию. Чему удивляться? «У моряка в каждом порту по девке».              — А, это ты? — сказал Альф, когда вернулся под утро пьяный и заметил меня сидящей под дверью. Не столько пьяный, сколько чем-то сильно огорчённый. Непохоже на него. Я почувствовала, что сейчас ему понадобится «жилетка».       «До чего ж двуличный мерзавец!» — громогласно возмущался Леннон-старший, заочно обращаясь к сыну.       Выяснилось — Джон писал отцу длинные письма, остроумные и забавные по содержанию, в которых забывал обиды прошлого, и предлагал видеться чаще. Но в интервью на радио и в газетах говорил прямо противоположное.       От меня требовалось как всегда немного: в нужный момент «угукать» и качать головой. Меня волновали не скандалы в «звёздном семействе», а большая тарелка овсяных хлопьев с молоком, душ и теплая софа.              А по утру обнаружила, что квартира пуста. Пальто Альфреда исчезло с вешалки. На тумбочке в прихожей я нашла конверт с запиской внутри. Денег, конечно же, не оставил. Содержание записки показалось мне немного странным. Альф просил меня оставаться в квартире до его прихода и никуда не выходить.              «Джонси, милая! Замок снаружи сломан и запирается только изнутри. Если в квартире никого не будет, в нее обязательно залезут. Не воры, так папарацци, фанаты… ну, понимаешь. Ты, главное, никому не открывай, в окно не выглядывай, музыку не включай. Остальное — в твоем распоряжении. Постарайся не скучать. Я скоро. Твой Фредди»       Whatta hell is going on?       Перечитала текст послания, но не могла понять причину внезапного беспокойства. Поняла на следующий день под вечер, когда Леннон вернулся. И не один, а в компании Чарльза, которого Альф представил, как своего младшего брата. Мужчины были в чрезвычайно благоприятном расположении духа. На удивление, ни от кого из них не пахло спиртным.       «Катаешь меня на эмоциональных качелях, да, Фредди?», — думала я, наблюдая за поразительной переменой, случившейся с Ленноном за 24 часа. Снова ласкали слух «золотце — малыш — Полли», снова в груди затрепетало от ощущения «приближающегося праздника». Во истину, эта штука оказалась сильнее ЛСД.              — Джентльмены, может чаю? — спохватившись, предлагаю я.       — Да я бы от джина не отказался, — с виноватым видом бормочет Чарльз, демонстративно покосившись на брата.       — Потерпи, дружище, -   Альфи обнимает его за плечи, — Напиться завсегда успеешь, а вот родню навестить — дело святое. Поэтому следует держать марку. Полли, детка, чаёк мы в другом месте попьём, а ты пока приоденься понаряднее, мы едем в Вейбридж.       — Куда? — непонимающе переспрашиваю.       — Не «куда» а к «кому», — многозначительно подняв палец вверх, поправляет Леннон. По самодовольному выражению лица становится ясно: отец и сын снова помирились, и Джон в знак благосклонности приглашает погостить в его особняке в Вейбридже.       — Отличуая новость, но при чем здесь я? — искренне недоумеваю, а сама лихорадочно соображаю — что надеть?       — Полли, я уже обо всем договорился, не переживай, — Альфред начинает перебирать свой «дежурный» саквояж. Ох, и не сидится же ему на месте! — Тебе ведь нужна работа, ну?       — Такой шанс не всякий раз выпадает, — вставляет слово неразговорчивый младший брат.       — Я убедил Джона, что ты фанатка «Роллинг Стоунз», и, представляешь, он согласился. Так прямо и сказал: «Старик! Тащи ее сюда, для нее найдется работёнка!»       Я проморгалась, все еще не в силах «переварить» эту информацию.       — В этом и весь Джон. Если бы я сказал, что ты битломанка, он бы тебя на порог не пустил! — засмеялся Альф.              Замечательно! Ему мало додумывать за меня ответы, теперь ему хочется за меня решать? Все мое существо противилось этой авантюре.  Но отказаться значит моментально разрушить легенду. Снять маску в середине спектакля. И правда, какой человек в здравом уме отклонит приглашение звезды такого масштаба, каковым является Джон Леннон? Такой поступок не только глупый, странный, но и довольно подозрительный.              Я осознавала — моя игра затянулась, ставки ее повышались с каждым днем. Но с другой стороны, не к тому ли я стремилась — вырваться из тьмы подвалов и греться лучами света?       «…чужого солнца» — додумала мысль до конца и вернулась в реальность.       — Надеюсь, ты им сказал, что у нас все серьёзно? — Нарочно спросила громко, чтобы услышал Чарльз. Тот навострил уши, но успел сделать вид, что его это не касается. Он ставил пластинку в проигрыватель. В тишину комнаты подобно ветру ворвалось вступление к «Сержанту Пепперу».       — Малыш! Неужели я похож на человека, способного навредить своей семье, привести в их дом того, кого знаю недостаточно хорошо? — Альфред подошел ко мне, обнял за талию, прижал к себе, — Потанцуем? Чарли, будь другом, выбери что-нибудь спокойное, в ритме вальса… Или танго.       Он взял меня за руку. Наши пальцы сцепились.       — Красивые баллады пишет Пол, — усмехнулся через плечо Чарльз, переставляя иглу на другую бороздку пластинки, — Не обижайся, старина, но под песни Джона особо не потанцуешь.              Пространство погружается в атмосферу 30-40 годов. Арфа и струнный оркестр, никакого скрежета гитар и шелеста хай-хэта. Не думала, что рок-музыка способна вышибить ностальгическую слезу.       — Это же про тебя, Полли!  - смеется Альф, кружа меня в произвольном вальсе. Песню «Она покидает дом» не крутили по радио, не загружали в музыкальные автоматы. Слова в песне обращались к двум поколениям сразу: и отцам, и детям.       В рефрене нежнейший фальцет Пола Маккартни — изображение легкости, с какой героиня совершает подлый поступок, перекликался с печальными голосами Джона и Джорджа, имитирующих страдания родителей.       — Ты чего, малыш? — Альф откидывает прядь моих волос и трогает влажный след на щеке, — Это все из-за мамы?       Я качаю головой и не хочу ничего отвечать. Я полностью охвачена ностальгией. Альфред не подозревает насколько близок от правды. Я и есть девушка, сбежавшая из дома, долго бродившая по свету, вернувшаяся…. Но куда? На руины? На пепелище из несбывшихся надежд? Я уповала на то, что земля, камни, деревья священного леса Нортумбрии не дадут окончательно стереть из памяти галерею лиц и светлых образов прошлого, но и это не помогло. Нет у меня больше ни дома, ни родины, ни чертога отдохновения. Лишь вверенная стезя.       — У меня дурное предчувствие, Альфи, — Прижимаюсь к нему крепче, утыкаюсь подбородком в плечо и закрываю глаза. Перебираю в уме различные варианты насмешек и унижений, с коими нас встретят хозяева особняка, но боюсь высказать вслух. Он же сам недавно обвинял сына в двуличии? Мне то что? Я утрусь и дальше пойду, а старик? Увижу ли я его снова?       — Переживаешь, что придешься не ко двору? — читает мои мысли Леннон, — Глупышка! Я не позволю никому тебя съесть. Разве что внуку. Обещаю, Джона я возьму на себя, если начнет чудить, ну а с моей невесткой ты точно поладишь.              Альфред попросил Чарли выключить музыку, усадил меня на диван, все еще удерживая мою руку в своей широкой мозолистой ладони. Брат с интересом наблюдал за этой сценой. Я уж было подумала, не решил ли «морячок» объявить о помолвке, поскольку Альфи собирался с минуту, прежде чем что-то сказать.       — Слушай, Полли, такое дело…. В общем, завтра меня в этой квартире быть не должно. Какое-то недоразумение с оплатой… Джон разберется, я уверен. А пока поживем у него в Кенвуде. Тебе ведь тоже жить негде, так?       — Пообещай, что там я буду чувствовать себя в безопасности.       — Ты слышал, Чарли? — возгласил Альф, призывая брата засвидетельствовать мою наивность, — Сладкая моя! Кенвуд — это грёбаный «замок на семи холмах», на четырех акрах охраняемой зоны! Ни один легавый туда без приглашения не сунется! А уж про кредиторов или твою мамашу я вообще молчу!       Братья Ленноны вполголоса захихикали как школьники возле женской раздевалки. Но мне было не до смеха. Обстоятельства складывались странным образом. Требовалось многое обдумать, просчитать возможные последствия, составить планы B, C на тот случай, если с меня «сорвут маску». Что заставляло меня сомневаться? Да, поведение Альфи. До сих пор меня не покидало ощущение приближающегося краха. Но снова оказавшись заложницей ситуации (отсутствие жилья, денег, друзей), мне ничего иного не оставалось как согласиться на игру, правила которой устанавливала не я.       Но если рассуждать трезво, Альфред, сам того не ведая, предлагал мне «идеальную нору», где я смогу переждать очередной виток человеческого безумия. Если хочешь спрятать дерево — иди в лес. Если хочешь спрятать девятисотлетнюю аферистку, влюбленную в старого пройдоху — иди в дом к человеку, который мнит себя центром Вселенной.