Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      До Вейбриджа решили добираться транзитом на Саутгемптонском поезде. Пока Альфред и Чарльз любовались пейзажами из окна, я занималась тем, что методично уродовала собственную одежду: пришивала пуговицы на все мыслимые места. В промежутках между ними в ход шла бижутерия — булавки, заколки, шпильки, короче, всё, что хоть немного блестело.       Можно было, конечно, поступить проще — мазнуть по груди краской «Rolling Stones», но портить водолазку было жалко. Если бы не спешка и вечное безденежье, я, может, и оделась бы приличнее. Хотя стоило ли заморачиваться? Людей вроде Джона Леннона уже ничем не удивишь, а вот дурацкие шарады он, говорят, любит.       Я выглянула в коридор. Братья, точно малые дети, высунули головы в открытую фрамугу, жадно впитывая проплывающие пригородные красоты. На секунду я почувствовала себя дряхлой бабкой. Неужели можно настолько разучиться радоваться обыденным вещам?              На станции Уокинг нас дожидался черный, похожий на катафалк, «Роллс-Ройс Фантом V». Я читала в журналах, что у главного битла две таких машины, и одна из них раскрашена в безумные психоделические цвета. Почему он не прислал за нами ту, яркую? Я еле сдержалась, чтобы не спросить Альфреда: а мы точно желанные гости в этом доме? Или это завуалированное приглашение на собственные похороны? Но, увидев, как Альф и водитель тепло приветствуют друг друга, немного успокоилась. Второй приветил меня сдержанной улыбкой и распахнул дверцу, пропуская вглубь просторного салона.       «Может, зря я себя накручиваю?» — задумалась я, проваливаясь в просторный кожаный диван. Но зудящая тревога не покидала меня до самого Кенвуда.       — А вот и владения маркиза Карабаса, — с усмешкой, в которой сквозила неуместная гордость, заметил Альф, указывая в окно. Машина тяжело взобралась на холм Сент-Джордж и поползла по узкой дороге частной охраняемой зоны. За стеклом мелькали террасные сады, каскадом спускавшиеся по склону. По другую сторону раскинулся вширь и ввысь ельник — такой густой и мертвый, что сквозь него не просачивалось ни единого луча полуденного солнца.       — Мистер Энтони, — Чарльз учтиво обратился к мужчине за рулем, — прежде чем мы окажемся на месте, следует ли нам знать о каких-либо негласных правилах, принятых в Кенвуде? Не хотелось бы оказаться в глупом положении.       — Лес, сэр, — мягко поправил его шофёр. — Для всех Леннонов без исключения просто — Лес. Насчет «правил» не знаю, так как не вхож в дом. Но, думаю, вам не стоит беспокоить Джона вопросами о Битлз, да и… вообще о музыке.       — Вот засада-то! — театрально взмахнул руками Альфи. — А я ему везу на смотрины фанатку Роллинг Стоунз!       Вся мужская братия дружненько рассмеялась, а я бросила гневный взгляд на папашу и отвернулась к окну.              «Фантом» остановился у парадных ворот. Альфред и Чарльз выскочили на гравий, обмениваясь восторженными возгласами. Я вышла последней, посильней укуталась в плащ, но не от холода, а от того, как глупо выгляжу.       Кенвуд нависал над подъездной дорожкой, ощетинившись острыми макушками елей. Тюдоровские балки врезались в белые стены, как шрамы, а тусклый свет из узких окон едва пробивал ноябрьскую хмарь.       Тяжелая дубовая дверь, обвитая плющом, отворилась, и на пороге показалась высокая светловолосая хозяйка особняка. Без лишних реверансов она впустила нас, забрала наши плащи и велела проходить в гостиную. Чтобы туда попасть, нам пришлось миновать двух стражей в холле: «полого» рыцаря в доспехах и костюм гориллы.       «Обувайте снимовь и тапочкуйте надевки», — гласила табличка со стрелкой, указующей вниз — туда, где выстроились в ровный ряд несколько пар мягкой домашней обуви.       Гостиная выглядела довольно сюрреалистично. Полы во всю площадь устилали черные ковры, в углу стоял мраморный камин. Длинные мохнатые диваны окружали огромный цветной телевизор, что работал без звука. В воздухе витал сладковатый дым восточных благовоний, и к нему примешивался запах старой доброй «травки».              Когда вернулась Синтия, Альф-таки соблаговолил меня представить. Взгляд женщины на секунду задержался на моей водолазке, однако я не увидела в ее глазах ни осуждения, ни интереса — лишь тщательно спрятанные раздражение и усталость. Но все же миссис Леннон показалась мне довольно милой.       — Чаю хотите? — спохватилась она, виновато улыбнувшись. — Извините, что встречаю вас неподобающе. Мы с Джоном настолько привыкли к внезапным гостям, что забыли, как вести себя с приглашенными.       — Может, подождём Джона? — Альф обвел присутствующих вопрошающим взором и зачем-то перешёл на заговорщический полушёпот: — Син, а он где? Наверху?       — Гуляет по саду, кажется, — неуверенно ответила та и оглянулась на звук топающих ножек со стороны прозрачной стеклянной террасы.       — Дедушка приехал! — влетел в гостиную упитанный четырёхлетний мальчик в полосатой кофте. Сопровождавшая его моложавая женщина остановилась на пороге, поздоровалась с гостями, перемигнулась с хозяйкой и ушла восвояси.       — Ух ты! Погляди-ка на этого гонщика! — Альф ловко подхватил ребенка под мышки и посадил себе на колени. — Привет, Джулз! Совсем большой стал! Через год дедушку перерастёшь? Знакомься, вот дядя Чарли, а это мисс Полли.       Узкие карие глаза заворожённо разглядывали пуговицы и булавки на моей одежде.       — Зачем тебе столько пуговичек? — У четырехлетнего Джулиана оказалась поразительно хорошая дикция.       — Чтобы не потерялись. Вечно они, понимаешь, отваливаются.       — Ты моя новая няня? — с серьёзным лицом вопросил мальчик.       Я зыркнула на Альфа, ища поддержки, но старик только насмешливо крякнул.       — А разве такому «большому» требуется няня? — я и его мать переглянулись. Син тревожно покосилась на мои острые предметы, затем быстро поймала мой взгляд. Мне показалось, она отчаянно нуждается в доверии. Но, так ничего и не сказав, Синтия присела на край соседнего дивана, сложила руки на коленях и стала смотреть куда-то сквозь телевизор. Наступила та неловкая пауза, которую Альфред обычно заполнял каскадом сомнительных шуток, но сейчас даже он притих.              — Наверное, я все-таки принесу чаю, — снова засуетилась миссис Леннон. Ей явно не хватало личного пространства даже в таком огромном доме. Я ее понимала. Синтия из той породы «домашних девочек», которых готовили к традиционному браку: когда муж на работе с 9 до 18, по утрам сытные завтраки и чистые рубашки, а семейно-бытовые хлопоты равномерно размазаны по суткам, как масло на бутерброде. Она мечтала о жизни в спокойном ритме, но ее угораздило выйти замуж за самого эксцентричного из Битлз, на которого свалились разом слава и богатство.       В каком-то интервью Синтия как бы в шутку жаловалась журналисту, что у них с Джоном совсем не осталось времени побыть наедине друг с другом. Что он намеренно расширял границы не только музыки и самопознания, но и личного пространства. Миссис Леннон приходилось в одиночку укреплять покосившийся фундамент семьи, восстанавливать сломанный забор, через который проникали гости званые и незваные.       Мысли мои окончательно слились с тишиной в гостиной. Братья отрешённо пялились в заглушенный телевизор, Джулиан, не желая оставаться молчаливой тенью этого дома, убежал к своим игрушкам. Тишина стала почти осязаемой, когда снаружи, со стороны террасированного сада, донеслись голоса и хруст гравия.              В дом вошли двое: Джон в рыжем женском полушубке и Ринго — невысокий, с печальными глазами, кутающийся в воротник своего пиджака. От обоих веяло сырым ноябрьским воздухом и тем самым холодным туманом, что застыл в ельнике. Ринго вежливо кивнул Альфу с Чарльзом, бросил на меня быстрый, лишенный любопытства взгляд и, что-то шепнув Джону на прощание, исчез за дверью. А Леннон не стал разыгрывать радушного хозяина. Остановился посреди гостиной, глядя на отца и дядьку так, словно те были навязчивыми галлюцинациями.       — Джон! Я ведь просила тебя не выходить в ней на прогулку! Это ондатровый мех! А если бы ты попал под дождь? — Синтия нашла хороший повод, чтобы покинуть нашу унылую компашку. Она помогла мужу снять полушубок, забрала его и понесла куда-то наверх.       — Не ворчи, Син, — усмехнулся битл, разглаживая на себе индийскую розовую рубашку навыпуск. — Ринго сказал, что в этой шубе я похож на льва.       В гостиную снова вбежал любопытный Джулиан и замер у ног отца. Лицо ребёнка выражало одновременно страх и обожание.       — Осматривал свои владения, Джонни? — спросил Альфред. Голоса отца и сына были удивительно похожи. Оба мастерски переключались на ливерпульский акцент, к месту и не к месту.       — Ага, искал место, где тебя, старого дуралея, закопать, — пробубнил Джон и двинулся навстречу дядьке, проигнорировав Альфа с его объятиями. — Здорово, Чарли! Чертовски рад, что ты приехал. Ну что, бахнем по пивку?       Альфред нарочито громко прочистил горло:       — Джон, кхм… знакомься, это мисс Полин Джонс.       — Где? — Битл спустил очки на нос, наклонился, выгнул шею и сделал вид, будто что-то обронил на полу. Стоявший рядом Джулиан невинно засмеялся и показал на меня пальцем:       — Пап! Ты что, не видишь? Вот же она — тетя с пуговичками!       — А-а, — медленно разворачиваясь ко мне, продолжил юродствовать Леннон. — А я-то подумал, Джулз подружку из детского сада притащил?              В воздухе повисло напряжение, от которого захотелось немедленно сорвать с себя все эти дурацкие пуговицы и спрятаться за спинку кресла. Три поколения Леннонов в одном пространстве — уже само по себе сюрреализм.       — Р-р-р! — оскалился Джон и впился ногтями в мои плечи. В его наружности действительно было что-то от зверя. Битл сбрил кавалерийские усы, но оставил пышные бакенбарды. В сочетании с отросшей копной рыжеватых волос, узким лицом и резкой линией носа он напоминал молодого драчливого льва с роскошной гривой.       Альфред, наслаждаясь моментом, откинулся на спинку дивана и картинно прищурился. А ведь кто-то недавно обещал, что не даст меня съесть.       — Будь осторожен, сынок. Я предупреждал — эта леди из «вражеского стана». Она души не чает в этих «губошлёпах».       — Фанатка «Стоунз»? — Леннон скривился так, будто раскусил лимон, но в глазах зажглись озорные искры. Он убрал «когти» с моих плеч и принялся изучать водолазку. — Дешёвые шпильки? Между нормальными пуговицами? — он выгнул бровь, а его ливерпульский акцент стал еще гуще. — Это что, новый писк моды в Челси? Или ты боишься, что твой наряд развалится, если вздохнёшь слишком глубоко?       — Это загадка, мистер Леннон. Она легкая, но только на первый взгляд, — тихо проговорила я, выдавливая из себя улыбку.       — Да ладно! — Джон снова спустил очки на кончик носа. — Перформансистка, значит? Ну, давай, что у тебя там? Пуговка, булавка, пуговка, заколка… А, ну это понятно, отсылка к «Between the buttons», но почему бижутерия «между»? Уж не собиралась ли ты таким образом донести до меня мысль, что последний альбом «Стоунз» — дешевое блестящее дерьмо? Ага! Я тебя раскусил! Ты не фанатка Мика и его дружков. Папаша! Где ты откопал это чудо?              Реакция битла меня абсолютно сбила с толку. Почему он во всем ищет подвох, провокацию?       — Извини, Джонни, я тебя разыграл. Мисс Джонс вообще не любит рок-музыку, так ведь, Полли? — заступился за меня Альф.       — Предпочитаю классическую, — пробурчала в ответ в надежде, что Леннонам наскучат их «глумливые смотрины».       — Джентльмены! — в роли моей спасительницы выступила Синтия, в чьей руке каким-то волшебным образом появился кейс с баночным пивом. — Не желаете размяться на террасе, пока я что-нибудь приготовлю? Мисс Джонс? Не составите мне компанию? Мужчинам есть что обсудить без нас. Мистер Альфред! Не возражаете, если я украду ненадолго вашу наречённую?       Благодарность на моем лице резко сменилась недоумением. Что? Когда «морячок» успел объявить о нашей помолвке?       — Пойдемте, Полин, а то вместо ужина они слопают нас, — Син увлекла меня через холл, увешанный зеркалами и пластинками в позолоченных рамках. У одной из дверей она остановилась, призадумалась, еще раз недоверчиво присмотрелась к моей злосчастной водолазке, покачала головой и спросила, не желаю ли я переодеться во что-то более безопасное для бегающего повсюду ребенка.              Шкафы в гардеробной лопались от шелка, бархата и винила. Миссис Леннон с азартом принялась перебирать вешалки, отбрасывая в сторону слишком пафосные наряды. Она выудила кашемировый джемпер цвета топленого молока и широкие вельветовые брюки. Син была выше меня ростом не менее чем на шесть дюймов и шире в бедрах, однако я безропотно примерила предложенное. Сейчас меня заботили куда более важные вещи. Почему невестка Альфреда назвала меня его наречённой?       — Альфред обмолвился… — замялась она, наблюдая за моей реакцией. — …вы собирались пожениться в Шотландии?       — Альфред иногда путает свои мечты с реальностью, — я заставила себя усмехнуться, хотя внутри все сжалось. Меня смутил не сам вопрос, а то, что «замечательная» новость дошла до меня только сейчас. — …а иногда специально говорит некоторые вещи, чтобы позлить Джона. Но больше болтает попусту. Прости за откровенность.       — Да уж, «яблочко от яблоньки», — сочувственно вздохнула Син, подошла ко мне и мягко поправила воротник моего нового джемпера. — И я всё же рада, что ты приехала. Знаешь, обычно Джулз стесняется незнакомых в доме, а тут, гляди-ка, уже нанял тебя в качестве няньки.       — Я нравлюсь старикам и детям, — улыбнулась и напомнила хозяйке Кенвуда о неприготовленном ужине.              — Это и есть кухня? — Я чуть не присвистнула от удивления, когда мы ступили на запретную для мужчин территорию. Такого количества навороченной бытовой техники, сосредоточенной в одном помещении, я даже в журналах мод не видела. Из-за приточно-вытяжной вентиляции на кухне было немного прохладно, всевозможная столовая утварь блестела чистотой.       — Как ты управляешься со всем этим, Син? Тут как… на подводной лодке, не знаешь за что хвататься!       — В точку! — рассмеялась женщина. — Не поверишь, но я до сих пор не освоилась. Иногда с готовкой помогает Дот, наша экономка, но это сверх ее обязанностей. Мне неловко ее напрягать постоянно. Так что приходится справляться самой.       Процесс приготовления ужина занял много часов, но время пролетало незаметно. Мы с Синтией Леннон не сказать, что подружились, но, сцепившись языками, уже не могли остановиться: болтали обо всем на свете. Мужчины, нарушая восточный обычай, заглядывали к нам, таская фрукты со стола и пиво из холодильника. Чаще всех сюда забегал Джулиан — похвастаться новой игрушкой или очередным рисунком. Син нервничала из-за ножей и крысиной отравы, разбросанной по кухне экономкой, и безуспешно пыталась выпроводить сына. С молчаливого согласия матери я увела его вниз, в гостиную, где мы вместе читали книжки, рисовали, строили баррикады из диванных подушек.              Ленноны, старший и средний, застали меня за тем, как я дурачилась, озвучивая новости по заглушенному телевизору. Как только малыш увидел отца, он резко перестал смеяться.       — Ну, как тебе мисс Джонс, а, Джулзи? — хмыкнул битл. Да так демонстративно, что у меня тоже настроение как рукой сняло. — Ты в курсе, что она собирается стать твоей бабушкой? Мисс Джонс попадет в книгу рекордов Гиннесса, став самой молодой бабушкой в мире!       Я хмуро поглядела на Альфа и поняла, что совместного ужина по случаю нашего приезда не получится. Папаша был уже навеселе и с готовностью поддакивал сыну в его издевках. Что касается Джона, то сложно было определить его состояние, но то, что он находился под кайфом — несомненно.       — Джулиан, — голос отца внезапно смягчился. — Иди, покажи дедушке наш Scalextric, покатайте машинки. Только аккуратно, не сломайте там ничего! Мне надо с тетей Полли поговорить.       Мальчик радостно вспрыгнул с дивана и, схватив ладонь Альфреда, повел его куда-то наверх. Им на пути встретилась Синтия в переднике. Джон послал ей воздушный поцелуй и предупредил, что мы с ним «прогуляемся на чердак».       — Ужин готов, через полчаса собираемся в столовой, — заявила Синтия с интонацией Мэри Поппинс.       — Как скажешь, дорогая! Мы с Полли пойдем наверх — точить клыки, чтобы нам было легче грызть твои «мармеладные пироги» и жевать «целлофановые цветы».       Мансарда Кенвуда, или в просторечии «чердак», представляла собой длинное Т-образное пространство под самой крышей, куда Джон сбегал от домашней суеты в поиске уединения и вдохновения. В левом крыле мансарды, если верить Хантеру Дэвису, находилась та самая легендарная музыкальная лаборатория, куда доступ имели только избранные.       В правой части буквы «Т» находился мой «офис фан-клуба Одного Из Них». Здесь, под самыми стропилами, высились горы холщовых мешков, похожих на те, в которых перевозят почту или картофель. Стол был завален вскрытыми конвертами, марками со всего света, вырезками из газет с фотографиями битлов, на которых фанатки рисовали сердечки губной помадой.       — Работёнка по твоей специальности, «пуговичка», — стал вводить в курс дела Джон, — Вас, кстати, на гумфаке учат читать по диагонали?       Я рассеянно кивнула, оценивая предстоящее поле деятельности.       — Я к тому, чтобы ты не вздумала вчитываться в то, что пишут эти безумцы. Это не просто письма, Полин. Это голоса из преисподней. Твоя задача, по большому счету, от них избавиться, оставив только самые ценные, полезные.       — Простите, но как я пойму, что в них ценно, что нет? Вы же знаете, я не фанатка Битлз.       — Потому ты и подходишь для этой неблагодарной работы! — раздражённо скривил губы Леннон. — Представь, что ищешь клад на минном поле. Пойми, почти все, кто пишет мне — несчастные одинокие люди, духовные калеки, просто идиоты. Они во всем ищут и сами же находят смысл. Таких — сразу в мусорку! А вот прямые угрозы, конверты с подозрительным содержимым или необычным запахом — откладывай в сторону. Поняла? Иногда могут попадаться визитки, приглашения, счета за свет, короче, все, что с обратным адресом — в отдельную стопку. Ах, да! Если найдешь письмо от Иисуса или парня по имени Дэвид (он умирает от рака) — сразу сообщи мне. Надеюсь, справишься?       — Думаю, да, — бодро ответила я, хотя внутри поёжилась. Холщовых мешков было так много, что на разбор этого бумажного безумия понадобится вечность.       — Когда можно приступать?       — Завтра с утра. Сегодня ночью я хочу поработать в полной тишине, а не под твоё шуршание. — Джон кивнул в сторону своей студии, отгороженной баррикадой из стеллажей с книгами, коробок из-под игровых автоматов, вешалок с нахлобученными на них париками и прочим хламом.              **       Ужин, как я и предвидела, прошел отвратительно. Долгожданного примирения отца и сына не вышло. Бедный дядя Чарльз, тихий пьяница и молчун, совсем раскис, смущенно ковыряясь вилкой в гарнире. «Сухой закон», о котором предупреждал его Альфи до поездки в Вэйбридж, не оказался шуткой. Крепче «Будвайзер-лайт» в Кенвуде не держали.       Ленноны весь вечер обменивались колкостями и саркастическими шутками. Вспоминали старые обиды. Причина подобного поведения Джона крылась не столько в приезде «бедных родственников», сколько во внезапной кончине Брайана Эпстайна. Два месяца назад мы с Альфом этому событию не придали значения. Помню, как тот зубоскальничал: дескать, отбросил коньки «иудейский прохвост», туда ему и дорога. Леннон-старший не мог ему простить историю с пластинкой «That’s my life».       Но что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. За столом Альф возьми да ляпни:       — Брайан обворовывал Битлз, об этом все газеты писали!       — «Все» — это какие? The Sun? News of the World? Или Daily Sketch? А чем ты жрешь мою еду, позволь тебя спросить, папуля? Уж не теми ли протезами, которые Брайан тебе оплатил? А квартира, где ты жил как свинья, что, с неба свалилась?       Джон, произнося свою отповедь, не повысил голос ни на один обертон, но резкие слова, будто ножом, вспороли воздух в столовой. Дядя Чарльз, про день рождения которого все забыли, медленно поднялся из-за стола и викторианским жестом бросил салфетку.       — Синтия, дорогая, спасибо за чудесный ужин, но, я ощущаю себя здесь лишним. Видимо, мы приехали в не самое удачное время, —с предательской дрожью в голосе произнес он. Перед уходом он с укором взглянул на брата.       Синтия, побледневшая как полотно, сидела, вцепившись побелевшими пальцами в край стола.       — Мистер Альфред, —сдавленно произнесла она, — Вы не имели права так отзываться о Брайане. Почему вы все портите?       — Да что я такого сказал? — Папаша явно вошел в раж, во хмелю не видел ничего дальше собственного носа.       — Мы вообще-то собирались по случаю дня рождения Чарльза, а не для того чтобы говорить за столом о покойниках!              Я не узнала собственный голос. Вмешиваться в разборки «звёздной семейки» сродни попытке остановить голыми руками локомотив. Но никто из оставшихся за столом не стал уговаривать Чарльза остаться, никто не собирался предотвращать назревающий конфликт. Казалось, все только его и ждали. Джон был подозрительно спокоен. Происходящее, похоже, его забавляло. Синтия слишком поглощена обидой словами свекра об Эпстайне. Никто не хотел принимать удар на себя. Что ж…       — Браво, Джонси! — отсалютовал вилкой битл. В карих глазах промелькнуло нечто вроде уважения, — Всем утёрла нос.       — Кажется, кому-то пора проветриться, — я твердо взяла Альфреда за локоть. Тот удивленно оглянулся и одарил меня презрительной усмешкой. Да кто ты такая, чтобы…?! Готова поклясться, в тот миг он меня не узнал. Вернее, повторилось то, что случилось в октябре, когда Альф внезапно изменил свое поведение в отношении меня. Ты действительно та, за кого себя выдаешь? Снова этот изучающий, сравнивающий взгляд. Но я его выдержала.       — Я знаю дорогу, отцепись, — высвободив локоть, процедил сквозь зубы папаша. Затем с шумом выдохнул, с пьяной тоской поглядел на Джона, тяжело поднялся из-за стола и побрел к лестнице. Я направилась следом и встретилась глазами с Синтией. В них читалась все та же отрешенность и усталость, делавшие ее безучастной и почти невидимой ко всему, что происходило внутри стен «замка». Судя по всему, подобные сцены за столом происходили неоднократно.       — Син, ужин был великолепен, — сказала я на прощание, извинившись за нас с Альфредом. Краем глаза следила за Джоном, ожидая очередной шпильки в свой адрес, но тот сделал вид, что меня не существует.       Я попросила Син позволить заночевать в гостиной, в кресле с видом на камин. Хорошо, что ее муж-острослов не слышал моей просьбы, иначе не б удержался от шутки про «бабушку Полли». Гостиная пока что оставалась единственным местом, куда не забредали братья в поисках выпивки и туалета. Телевизор по-прежнему чередовал без звука бессмысленные картинки для невидимого зрителя. Наверху, около часа ночи снова сцепились Джон с Альфредом.       «Зачем я на всё это подписалась?» — нервно поежилась в кресле и попыталась забыться в долгожданном сне.              На утро дом встретил меня неестественной, оглушающей тишиной. Лишь на кухне слабо звякала посуда. Миссис Леннон обнаружилась в холле стоявшей перед зеркалом в дорожном костюме, нервно поправляя шелковый платок на шее.       — Доброе утро, — осторожно начала я, — А где все?       —Полин? — удивилась Синтия. — А я думала, ты тоже…. Джон вызвал такси еще до рассвета. Фредди с Чарльзом уехали, никому ничего не сказав. Я сама бы не узнала, если бы Дот не сообщила.       Меня словно окатили ледяной водой. Сбежал. Оставил одну в этом сюрреалистичном склепе. В первую секунду мне захотелось сорваться с места, бежать на станцию, но реальность, в виде пустых карманов и отсутствия настоящих документов, быстро вернула меня на землю.       — Сожалею, Полин, но мне тоже нужно уехать и, боюсь, надолго, — голос Синтии прозвучал тускло, словно из-под воды. Она отвела глаза. — Дот собирает вещи Джулиана. Завтра она отвезет его к тётушкам Джона в Ливерпуль. Ребёнку не место в этом доме. По крайней мере, сейчас. Ах, да, Джон кажется дал тебе работу на чердаке?       — Сортировать почту, — на автомате ответила я, занятая другими мыслями.       — Чердак — хорошее место. Там добрая энергетика, — с ностальгическим придыханием произнесла женщина, — Мы 9 месяцев жили там, пока шел ремонт на двух этажах. Джон, я, Джулз. Наверное, я никогда не была так счастлива так тогда.       «А еще это место где обитает лев, и вы все отдали ему меня на съедение», — проворчала про себя, провожая тоскливым взором Син, открывающую тяжелую дубовую дверь.              Она растворилась в ноябрьском тумане, оставив меня наедине с гнетущей тишиной Кенвуда. С этого дня моя роль гостьи была окончательно перечеркнута. Я превратилась в призрак, запертый под крышей. Джон не вспоминал о моем существовании. Пожалуй, единственным светлым пятном в этом доме, опутанного тайнами и невысказанными обидами, оставался четырёхлетний Джулиан. До следующего утра он был мой. До обеда я занималась письмами. После — сажала себе на шею мальчика и убегала в сад под неодобрительные «ахи-охи» экономки Дот.       Играя с ребёнком в подвижные игры я с теплотой вспоминала ферму сокмена Генри, где нянчилась с его многочисленным потомством. Орава разновозрастных детей, помню, не слезала с меня до тех пор, пока самые младшие не засыпали прямо на месте словно сытые котята. Но физическая усталость была ничем в сравнении с тем психологическим ужасом, что я переживала всякий раз, садясь за стол своего «офиса» на чердаке.       Джон оказался прав — не стоило вчитываться в содержание посланий. Но я не хотела ударить в грязь лицом перед хозяевами. Бумажная работа была мне в новинку, я и боялась пропустить важное письмо, поэтому читала все подряд. Пусть и по диагонали.       Чем больше я погружалась в хроники человеческого безумия, тем отчётливее осознавала, что работа эта дана мне в наказание. Клятвы в вечной любви, благодарности за обретение гармонии и смысла жизни, за возможность исцеления, просто дотронувшись до «Одного из Них» соседствовали с проклятиями, прямыми угрозами убийством или суицидом и верой в то, что Битлз — это четыре всадника апокалипсиса.       Люди со всех уголков страны писали так, словно Леннон был их личным божеством, их мучителем, их единственным шансом на спасение. Они присылали пряди волос, обрывки своих простыней, сухие цветы, похожие на мертвых насекомых. Читать это — всё равно что подглядывать в замочную скважину психиатрической лечебницы.              Паранойя медленно просачивалась в моё сознание, подпитываемая звуками, доносившимися из другого крыла чердака. Леннон, дневавший в своей студии, эпизодически наведывался в мой «офис», осторожно огибая книжные полки, переступая через коробки с кассетами, будто подкрадываясь.       — Мистер Лев! — не обернувшись, обратилась я к Джону, — Не поможете мне с одним письмом? Не знаю, что с ним сделать: то ли отложить, то ли проглотить от стыда?       Битлу польстило то как я «отзеркалила» его типичную острОту.       — Я — Морж, да будет тебе известно, пуговичка! Ну, нашла что-нибудь интересное? Мой самый преданный фанат Иисус весточку не прислал?       — Вот, я не стала вскрывать, — протянула ему квадратный белоснежный конверт с надписью: «Вдохни» и маленьким иероглифом в уголке, — Понюхайте, чем пахнет?       Джон осторожно коснулся кончиком носа бумаги, поморщился, издал сдавленный смешок, затем вернул мне конверт:       — А ты как думаешь?       — Пиздятиной, — машинально перешла на матерный русский, но быстро выкрутилась, — По-латински это «посткоитальные женские выделения».       По весу казалось, что конверт внутри пуст, но если потрясти, то можно было услышать тихое шуршание чего-то почти невесомого. При надавливании и сгибании бумага издавала специфическое «нежное» похрустывание.       — Дай сюда! — Джон вырвал у меня из рук странное письмо. По взволнованному выражению лица, я поняла, что письмо особенное. А еще то, что там внутри волосы… и явно не с головы.       — Это от нее, — Леннон не сумел спрятать мечтательную улыбку, когда снова принюхался к квадратику с надписью: «Вдохни», — Одна чокнутая художница. Также, как и ты любит перфомансы и презирает рок-музыку. Найдёшь еще что-нибудь в таком духе — зови меня. И к сведению, маленькая пошлячка: так пахнут орхидеи рода Catasetum.              Поразительная перемена произошла с Джоном с момента отъезда близких. Как будто своим вчерашним поведением он этого и добивался. «Львиная» физиономия обрела добродушный вид, он часами мог сидеть в студии и проигрывать реверсивные записи. Делал он это под «всхлюпы» кальяна с гашишем или под ЛСД. Это странное соседство напрягало меня. Эхо, слова и шумы задом наперед ужасно напоминали Красную комнату и встречу со Ленноном из будущего. Впрочем, потусторонние звуки отлично вписывались в атмосферу безумия, что таили в себе тысячи посланий в мешках.       Телефон внизу трезвонил постоянно. В мои дополнительные обязанности входило исполнять роль автоответчика. «Его нет дома. Когда будет — неизвестно» — фраза, которую я проговаривала независимо от важности звонка и личности звонящего. Даже если это был Пол Маккартни или Питер Браун, новый менеджер «Битлз». Все шло к тому, что главный битл потихоньку разваливал и свою «вторую семью».       «В каждой избушке свои погремушки» — вспоминала я русскую пословицу и старалась особо не вникать в эти дела. Я в большей степени ждала вестей от Альфреда. И тот позвонил спустя неделю. Пьяный в хлам, сначала не узнал мой голос и потребовал соединить с сыном, но потом резко замолк, зажал трубку ладонью, перекрывая шум паба и заворковал голубем. Не давал и слова мне вставить, забрасывал комплиментами и обещаниями, всё как в первые дни нашего знакомства. А я, дура девятисотлетняя, опять развесила уши.        «Ты вытянула счастливый билет, не проеби его, детка! Задержись в Кенвуде как можно дольше, ты мой единственный шанс — помириться с Джоном», — сказал Альф, перед тем как повесить трубку.       Ах, вон оно что! Только не я «вытащила счастливый билет», я и есть его «входной билет в замок маркиза Карабаса».              К концу ноября Кенвуд перестал напоминать семейный особняк. Джон и Синтия превратились в бледные тени: они либо пропадали где-то в Лондоне, либо сутками не выходили из своих комнат. Единственным моим связующим звеном с реальностью оставалась Дот. Экономка перемещалась по этажам с вечным выражением сурового смирения на лице, словно была единственным санитаром в этой огромной, пропахшей благовониями лечебнице. Меня, похоже, она не переваривала, и при удобном случае высказывала хозяйке всё, что обо мне думает. В итоге Синтия тоже начала вести себя странно. Она не знала, как ко мне теперь относиться, раз уж Альф уехал и разорвал «нашу помолвку».       А я окончательно переселилась на чердак. Попросила хозяев провести туда телефонный кабель, чтобы переводить звонки прямо из «офиса», и, главное, чтобы никому в доме не мозолить глаза. В столовой я больше не появлялась, ела и спала на рабочем месте. Дот приносила мне бутерброды и чай, за что ей огромное спасибо.       Альфред звонил редко. И каждый его звонок был испытанием. Папочка снова качал меня на эмоциональных качелях. Когда он был трезв — в его голосе отчётливо слышался вальяжный, снисходительно-покровительственный тон, а когда названивал из паба — то вновь становился прежним: болтливым, беспечным, любящим свою «милую малютку Полли». Кто из двоих «Альфов» настоящий — поди угадай.              ***       Джон Леннон не выносил тишины и ограниченного пространства. В отличие от меня, прячущейся на чердаке за баррикадами из мешков и коробок. Как только он заканчивал свои безумные эксперименты со звуками или прекращалось действие наркотиков, он спускался в коридор и начинал кому-то названивать.       Гости приходили ближе к вечеру. По двое-по трое, не больше. Они никогда не собирались шумной толпой, а разбредались по комнатам, либо сидели в нижней гостиной по разным углам. Я прозвала их «полуночниками». Они вели себя не как гости, пришедшие навестить друга, не как свита рок-звезды, а именно как призраки. Призраки Кенвуда, с коими хозяин сам редко контактировал. Я знала — так заведено — возле таких людей, как Леннон, всегда отираются всякие проходимцы, нахлебники, льстецы, прикидывающиеся друзьями. Но даже на них «полуночники» не походили.       В основном, как я поняла, это были малоизвестные рокеры со своими «твигги-подобными» подружками в виниловых сапогах. Среди этих парочек обязательно присутствовал дилер. «Гости» всегда оставались с ночевкой, и сколько их бывало за ночь, трудно сказать. Наверное, Дот занималась подсчетами. Я спускалась лишь по крайней необходимости, предпочитая наблюдать за «полуночниками» со стороны. Впрочем, если мы случайно и сталкивались в коридорах, те реагировали на меня вяло. Они приходили сюда не для того, чтобы поглазеть на «наречённую папаши Джона».              Каждую ночь Кенвуд пропитывался густым, сладковатым запахом марихуаны, пачули и пролитого пива. И был среди «полуночников» человек по имени Пит Шоттон. Единственный, кто счел нужным представиться. Старый друг Джона, бывший коллега по Quarrymen, разительно отличался от этой шушеры. Пит не заискивал перед Ленноном и не производил впечатление наркомана. У него были цепкие, умные глаза человека, который всё видит и всё анализирует. Предположительно он взял на себя роль моего негласного надзирателя. Стоило мне высунуться из своей берлоги чуть дальше положенного — например, попытаться зайти в гостиную за свежими газетами — как из ниоткуда вырастал Пит.       — Заблудилась, Полин? — его голос звучал добродушно, но глаза оставались холодными. — Джон сейчас работает. Не стоит мозолить ему глаза. Возвращайся к своим письмам, ладно?       Он перехватывал меня на лестницах, вежливо, но твердо разворачивал у дверей. Следил, чтобы я не пересекалась с Джоном, чтобы не слышала разговоров полуночников. У меня крепло параноидальное, липкое чувство, что на меня ведут незримую охоту. Пит Шоттон расставлял красные флажки, методично сужая радиус моего обитания до размеров крошечного пятачка под крышей. Меня загоняли в угол.              Порой, просыпаясь в пыльном сумраке чердака, я не могла определить, день сейчас или ночь. В начале декабря темнело рано, а из-за высоких елей небо почти не проглядывало. Сады, спускающиеся по склону Сент-Джордж-Хилл, тонули в густом, белесом тумане. Здесь, наверху, с каждым днем становилось всё холоднее. Дот не торопилась растапливать камин, и я её понимала: прислуге не было дела до странной девицы, запертой под крышей. Градусник на окне застыл на отметке в пятнадцать градусов.       Джон не появлялся на чердаке уже неделю. Когда звонил телефон, и на параллельной линии в гостиной не брали трубку, я чеканила заученную фразу: «Его нет. Когда будет — неизвестно».       Но хуже всего были другие звонки. Посреди ночи. Аппарат взрывался треском, я хватала трубку, но на том конце лишь молчали. Сопели, иногда тихо хихикали и отключались. Это не могли быть случайные люди — в Кенвуде связь была устроена хитро, номер с постоянно меняющимися добавочными знал только узкий круг. Полуночники? Вряд ли. Значит, кто-то в этом доме просто проверял, на месте ли я. Или играл со мной, как кот с загнанной мышью.              Очередной звонок раздался, когда за окном стояла непроглядная темень. Я схватила эбонитовую трубку, ожидая услышать привычное зловещее сопение.       — Черт, опять ты? Почему меня не соединяют напрямую? — голос был хриплым, срывающимся. На заднем фоне играл музыкальный автомат и звенели бокалы. А я не сразу осознала тот факт, что Альфред разговаривает со мной как со своей секретаршей.       — Альфи? —вцепилась в трубку так, что побелели костяшки. — Где ты, черт возьми?! Забери меня отсюда!       — Кончай маскарад. Я знаю, что ты не Полин…       Вздох усталости и раздражения. Кто-то из нас должен был первым разорвать порочный круг «я знаю, что он (а) знает, но притворимся оба, что не знаем». Альф говорил медленно, вальяжно, с плохо скрываемым презрением:       — Или ты думала, я старый слепой дурак? Я раскусил тебя еще в «Тоби Джаг», когда ты ссала мне в уши про «челюсть», про «голос». Помнишь? Ну, мне любопытно стало как еще ты будешь выкручиваться, и я, признаться, был восхищен. Но аферистка ты так себе. Ведь твое решение притвориться, будто мы знакомы, было спонтанным, не так ли?       — И ты выбрал подходящее время и место, чтобы поиграть в Эркюля Пуаро? — Голос мой дрожал, как натянутая струна. Сердце бешено колотилось как у мышонка в лапах кота, — Какого черта ты меня сюда притащил? Зачем подыгрывал мне?       — Были причины… — Альфред тяжело выдохнул, — Ладно, раз уж маски сброшены, скажу, как есть: я решил запустить «пробный шар в лузу», хотел понять, как Джон отнесется к моей женитьбе на Полли. Настоящей, я имею в виду.       — Вы хорошо знали друг друга до нашей встречи? — Этот вопрос меня мучал с самого начала, — На этом я прокололась?       — Всё это уже не имеет значения, малыш, — нервно рассмеялся папаша, — Твоя задача как раз заключалась в том, чтобы оставаться собой. Я хотел разыграть Джона. Он возомнил, что видит людей насквозь. И я решил сделать ему подарок: маленькую шараду. Посмотреть, сколько времени понадобится нашему гению понять, что «невеста» его папаши — не та, за кого себя выдает.              Я едва сдерживалась, чтобы не бросить трубку на рычаг. Все время, пока мы были вместе я боялась, что Альфред проговорится и меня разоблачат. А оказалось, он целенаправленно бросил меня в клетку со львом. Лев по имени Джон уже ходил кругами, пока его верный пес, Шоттон, перекрыл мне все пути к отступлению.       — Но что-то пошло не по плану, да, Альфи? — Этим вопросом я загнала его в угол. Гонора у старика заметно поубавилось.       — Мы оба в одной лодке, Джонси. Я раскрыл тебе карты, чтобы ты не успела наломать дров. Нельзя, чтобы все это дерьмо вылезло наружу, понимаешь? Пострадают все: ты, я, Джон, Синтия, Полин…       Он прав. Дерьмо польётся на ни в чем не повинную студентку из Эксетера. Скандал может задеть ненароком и Джулиана.       — Боже! Что мы натворили? Прошу тебя, найди предлог приехать и увези меня отсюда. Клянусь, я исчезну из Лондона, навсегда из вашей жизни!       — Эй, не раскисай, я что-нибудь придумаю. Главное, молчи и продолжай делать вид, что все в порядке.       — Скажи, хотя бы ее ты любишь по-настоящему? — Способен ли он поступить одинаково подло и со мной, и с Полин?       — Да, если это тебя утешит. И между нами, детка: трахаешься ты лучше…       В трубке раздались короткие гудки.              На утро, проснувшись я услышала доносящуюся снизу суматоху. Прислонилась ухом к двери и прислушалась. Пит Шоттон вежливо, но настойчиво выгонял из гостиной полуночников. После чего по дому зашербушила Дот с пылесосом.       — Мисс Джонс! — крикнула она, дойдя до винтовой лестницы, ведущей на чердак, — Вы не сильно заняты? Не хотите мне помочь?       — С удовольствием, — я спустилась вниз и осмотрелась. Окна были раскрыты настежь, впуская прохладный утренний туман. Дот проветривала помещения всегда в отсутствие хозяев и гостей. Снаружи Пит заталкивал последних в машину под их недовольные возгласы. Пока я складывала в мешок пустые бутылки и вытряхивала пепельницы, я выяснила у Дот кое-что интересное. В Лондоне планировалась грандиозная костюмированная вечеринка по случаю выпуска альбома «Волшебное таинственное путешествие». Все Ленноны будут там.       — Доброе утро, Полин! — Шоттон застал меня у террасы, когда я относила мусорный мешок, — Какие планы на вечер?       — Пит, прошу тебя, крикни Лесу Энтони, чтобы взял меня тоже. В машине полно места, — Махнула в сторону цветастого «фантома», приготовившегося выезжать за ворота.       — Ты, чего, хочешь пропустить вечеринку? — Пит удивленно вскинул бровь, — Альфред выпросил у Джона пригласительный на тебя. Как закончишь с уборкой, приводи себя в порядок, и около полуночи карета приедет за тобой, Золушка.       Я облегченно выдохнула. Старый мерзавец сдержал обещание — придумал, как меня «по-тихому» вывезти из этого дурдома. Шоттон внимательно пронаблюдал за моей реакцией, странно покачал головой и направился к воротам.       В пустом, насквозь проветриваемой замке остались я и Дот Джарлетт. Как уже было сказано, мы недолюбливали друг друга, но ближе к вечеру у меня вообще появились сомнения в ее порядочности. После приёма ванной я не обнаружила своих вещей. Закутавшись в банный халат Джона, стала искать экономку, чтобы та открыла мне гардеробную Синтии, где я оставила ту самую водолазку с пуговицами-булавками и джинсовую юбку.       — Мистер Шоттон велел мне забрать ваши вещи в химчистку, — не моргнув глазом сообщила Дот, когда я спросила ее: какого черта? Ключ от гардеробной она также отказалась дать, — Да вы не волнуйтесь, Полин! Мистер Шоттон привезет вам карнавальное платье, тогда и переоденетесь. Хотите дам что-нибудь из своих вещей?       — Мисс Джарлетт! Вам не кажется всё это странным? — недоуменно воскликнула я.       Та в ответ лишь фыркнула:       — Ваше длительное пребывание здесь — вот что кажется мне «странным».              ****       Roll up! Roll up for the mystery tour!       «Карета» прибыла за «Золушкой» в назначенное время. «Кучер» Пит Шоттон проорал дурным голосом рефрен из вступительной песни нового альбома «Битлз», для пущей важности посигналил у ворот. Я выбежала из террасы в чем была: в махровом белом халате главного битла. На подъездной дорожке, окутанный сизым декабрьским туманом, стоял цветастый «Роллс-Ройс Фантом», похожий на нелепую цирковую повозку. Пит, открывавший передо мной тяжелую заднюю дверь, заметно нервничал. Суетился, глядел на часы, велел мне переодеться прямо в машине. Сюрреализм происходящего уже настолько выбивал из колеи, что мне проще было подчиниться. На кожаном сидении лежал прозрачный целлофановый пакет. Внутри оказалось барахло из секонд-хенда со свежим запахом химчистки. Карнавальный костюм бродяжки из Сохо? Злая шутка в стиле Альфа. Или Джона? Впрочем, плевать, я все равно не планировала присутствовать на их проклятой вечеринке.       — На, держи, — «кучер» Шоттон передал мне красивую подарочную коробку. Внутри тихонько звякнуло, — Аккуратнее! Там набор из венецианского стекла. Держи крепко обеими руками всю дорогу, поняла?       Я кивнула, полагая что на этом странности закончились. А может и в правду, Пит беспокоился об ухабах Сен-Джорджа? Он завел мотор, и яркий, кричащий цветами «Фантом» плавно покатился прочь от Кенвуда.              Мы едем в полном молчании. Вейбридж тонет в густом тумане, свет фар выхватывает из темноты лишь голые ветви деревьев, похожие на скрюченные пальцы. Пит ведет машину уверенно, даже не глядя в зеркало заднего вида.       — Послушаем музыку? — Шоттон загадочно улыбается, отражаясь в лобовом зеркале, и тянет руку к приборной панели. Щелчок кассетного проигрывателя, шуршание магнитной ленты, и салон наполняется голосами.       «…прости меня, старого дурака. Я не думал, что шутка зайдет слишком далеко. Но пока еще не поздно все исправить. Скажи, ты сделал, как я просил? Отослал Синтию и Джулиана?       Голос Альфреда Леннона. Жалкий. Дрожащий. Заискивающий. Мои пальцы мертвой хваткой вцепились в коробку.       «О чем, ты, папуля? Опять нажрался? Говори по делу, у меня мало времени»       Голос Джона на записи звучит металлически холодно. Без единой эмоции.       «Мальчик мой, только, прошу, не предпринимай ничего на горячую голову. Выслушай сначала… Девка на чердаке. Она не та, за кого себя выдает. Никакая она не Полин. Я даже имени настоящего ее не знаю. Боже, о чем я только думал? Она за каким-то чертом прикидывалась Полин, а я всего лишь подыгрывал ей. Просто хотел понять, зачем ей нужен этот маскарад и чего она добивается».       Джон молчит, лениво перебирая струны акустической гитары. Его холодное, отстраненное безразличие бросает меня в дрожь. Скованная ужасом, я не в силах попросить Пита остановить эту моральную пытку.       «Я притащил ее к тебе… думал, ты сразу поймешь. Хотел посмотреть на твое лицо, когда ты раскусишь аферистку… Но я заигрался, сынок! У нас с настоящей Полли серьезно закрутилось, и я не мог разорваться надвое. А с этой… я звонил и проверял, чем она занимается. Надеялся, что она просто стырит что-нибудь в доме и свалит в закат… Джонни! Ты где? Ты вообще слушаешь?«        «Ага» — неохотно откликается Леннон-младший, — «Сижу, записываю твой бред. У тебя от виски двоится в глазах. Девки какие-то на чердаках… Какая-то из них ненастоящая. А разве есть разница, Альф?»       «Джонни! Приди в себя! Ее нельзя просто выставить за дверь. Она работала с почтой, много чего видела. Если она заговорит, если Флит-стрит пронюхает про этот трагифарс — нам всем крышка. Понимаешь? Всем участникам. Но Настоящая Полин здесь не при чем, я не хочу, чтобы пресса сожрала ее живьем за мою глупость».       «Что та, что эта – всё одно - шум», — пространно заявляет Джон, перебивая очередное оправдание Альфреда. — «Шум, который мешает мне слышать музыку. Я не хочу об этом думать. Звони Питу, он разберется».              Водитель выключил магнитофон. В салоне повисла тишина, нарушаемая лишь шуршанием колес по асфальту.       — Ну, как тебе дуэт отца и сына? — не оборачиваясь, спросил Пит. За показным добродушием он прятал нечто, о чем я боялась думать. — Слушай, эта история просто отпад! Надо будет посоветовать Джону написать песню. Ты держи, держи коробку, милая. Скоро приедем.       Я закрыла глаза. Последний гвоздь в крышку моего гроба забит предательством Альфреда. Человеком, вовлёкшим меня в это безумие. А теперь он скулит, как побитый пес, и перекладывает ответственность за последствия на сына. Но кто же я во всей этой «отпадной» истории? Мавр сделал своё дело, мавр должен умереть.       Полвека назад я уже проживала подобное, присвоив себе личность своей приемной дочери. В итоге проиграли обе: Сьюзен уничтожила военная машина, а меня — бюрократическая. Лишняя деталь, попадая в отлаженный механизм, разрушает гармонию и порядок. Но жизнь заставит все расставить по своим местам. «Статус Кво» будет восстановлен, если я исчезну. Настоящая мисс Джонс даже не догадается, что ее счастье зависит сейчас от того, что замышляют в отношении меня трое мужчин.       Я не питала иллюзий насчёт Шоттона. Это человек способен взвалить на себя всю грязную работу. Но осознание неизбежного приходило почему-то неохотно: ни обиды, ни злости, ни страха. Лишь тянущее изнутри, вязкое ощущение вины.              «Фантом» резко свернул с асфальтированной дороги. Мы съехали в густой лес, пробираясь по разъезженной грунтовой колее. Ветви хлестали по расписным бокам автомобиля. В приоткрытое окно ворвался запах прелых листьев и сырости. Я не стала спрашивать водителя, зачем он свернул и плутает по просёлочным дорогам. Напряженный взгляд в лобовом зеркале говорил о многом. Пит включил дальний свет. Деревья расступились, открывая небольшую прогалину на крутом склоне, ведущем к черной, бурлящей воде.       Пит заглушил мотор. В центре прогалины, сливаясь с темнотой ночи, стояла машина. Тот самый «роллс-ройс», похожий на катафалк, на котором мы с Альфом приехали в Вэйбридж. Фары были выключены. Только у открытой дверцы черного «фантома» тлел тусклый красный огонек сигареты.       «Кучер» вышел первым, открыл снаружи дверь и помог выйти, принимая у меня из рук дурацкую коробку. Я впустила в легкие ночную прохладную морось, и выдохнула облачко пара. Растянула рукава шерстяного свитера, пряча в них зябнущие руки. Зима не торопилась заявлять свои права на декабрь, но не мешала реке отбирать у мокрой, чавкающей земли последние крохи тепла.       — Пошли, Джон хочет поговорить с тобой, — тихо приказал Шоттон.       От черного «ройса» отделилась фигура и медленно двинулась нам навстречу. На Ленноне было длинное темное пальто, а на носу поблескивали круглые стекла очков.       — Пит, спасибо, дружище. Посиди пока в моей в машине, — голос битла звучал сухо, почти безразлично. Приятель молча кивнул, перегнулся через кресло водителя, зажег в салоне свет, достал из кармана самокрутку и задымил в открытое окно.              Джон остановился в трех шагах от меня. Тусклый свет луны, пробившийся сквозь облака, скользнул по его правой руке. Дыхание моё оборвалось, когда я заметила блеснувший вороненой сталью револьвер.       — Прогуляемся, Пуговичка? — битл махнул укороченным стволом туда, где во мраке шумела река. Шутки кончились. С минуту назад я была уверена, что роль палача взял на себя его верный пес Шоттон, но я не до конца осознавала масштаб разрушения личности Леннона. Не этот ли человек в разгар «Лета Любви» декларировал по всемирному телерадиовещанию, что всем нужна любовь? Но Джон прежде всего творческая натура, он ведь может передумать?       — Мистер Леннон! Я искренне сожалею, что так вышло. Мой поступок нельзя оправдать, но поверьте: у меня не было дурных помыслов в отношение вашей семьи, — Слова мои уносил ветер, в сторону все той же мятежной реки. Джон не держал меня на мушке, он точно маленький мальчик не мог налюбоваться на свою новую игрушку.       — Смит-энд-Вессон, модель 12, специаль, - констатировал Джон, заметив мой взгляд. Он поднял револьвер на уровень глаз, рассматривая его так, словно видел впервые. — Калибр 0.38, корпус из алюминиевого сплава. Знаешь, Джонси… Махариши как-то сказал: неосознанные поступки всегда выдают наши истинные намерения. Например, я не знаю зачем купил этот гребаный револьвер. Просто однажды зашел в магазин и купил. Так, что не надо мне тут пиздеть про свои «помыслы и поступки».              Я смолчала, не зная, что еще сказать, какое оправдание придумать. Бросила тоскливый взгляд на подножие холма, за которым шумела, подтачивая каменистый берег, моя скорая погибель. Идеальный шум, чтобы поглотить звук выстрела. Убийство рассчитано идеально. Кусочки паззла в моей голове сложились в целостную картину. Вот, Джон и Пит, одетые и подстриженные как «тедди-бои», отравляются на костюмированный бал. Оба в разное время. На полпути «фантом», который ведёт Пит. Ломается. Джон выезжает на подмогу на втором «фантоме». Никто их не сопровождает. Подарочная коробка «с венецианским стеклом» была нужна для того, чтобы я не оставила отпечатки пальцев на сидении и на дверной ручке. Шоттон сам «услужливо» открывал-закрывал двери. Мой карнавальный «наряд» из секонд-хенда, считай, погребальный саван. В нем мой труп выловят из реки по утру, когда течение унесёт его далеко от места преступления.              — О чем задумалась, мисс… Как-тебя-там? Впрочем, неважно…       Леннон опустил револьвер и посмотрел на меня. Сквозь мерцающие стекла очков не проглядывалось ни ненависти, ни жалости. Только бесконечная, разрушительная усталость человека, застрявшего в моральном тупике.       — О том, что для убийцы вы выглядите слишком растерянным, Джон, — Это не было не бравадой, за которой я прятала страх перед неминуемыми испытаниями, но тактический расчет. Стрелять из «короткоствола» следует в упор, на что Леннон вряд ли окажется способен, — Вы не заставляете меня отвернуться, продолжаете говорить со мной. Значит, вы ничего еще для себя не решили. Думаю вам незачем меня убивать. Я не украла ни одной пуговицы из вашего дома. Ни словом, ни делом не обидела никого из вашей семьи.       — Ты слишком самонадеянна… — Джон подался вперёд. Инстинкт принудил меня попятиться. Под ногами хрустнула мерзлая галька. Еще шаг назад — и обрыв, -       - … и лукава. Ты украла чужое имя, напялила на себя чужое лицо. Если бы ты просто хотела обмануть моего папашу или вытянуть из меня пару фунтов — я бы и ухом не повёл. Посмеялся бы и выставил тебя за дверь. Но ты подставила ни в чем не повинную девчонку, которая ни сном, ни духом… Знаешь, я разрешил отцу взять ее на вечеринку. Настоящая «Золушка» заслужила свой «бал». А ты…       Джон сократил расстояние между нами вплотную и взвел курок. Сухой металлический щелчок прозвучал как судейский молоток. Я зажмурила глаза и почувствовала, как ствол «Смит-энд-Вессона» упёрся мне в грудь.       — …ты всего лишь шутка, глупая шарада. Как твои «булавки между пуговицами», — битл криво усмехнулся, — Кстати, я разгадал ее. Ты и есть та дешевая булавка: отскочит — не заметишь; блеснёт в воздухе — и нет. Никто не станет ползать по ковру её искать.              Я стояла на краю обрыва, чувствуя спиной холодное дыхание реки. Оправдания не стоили теперь ни гроша. Правда била наотмашь. Моя жалкая ложь запустила часовой механизм, и время вышло. Чтобы настоящая Полин смогла выйти в свет, фальшивая должна была исчезнуть навсегда.       Джон тяжело, судорожно вздохнул. Его рука с револьвером едва заметно дрогнула.       «— Жизнь вообще дурацкая шутка, которую никто не понял», — сказал он, и добавил шепотом, — Но кто-то должен за нее расплачиваться.              Пять выстрелов слились в один сплошной, ревущий гул, вспоровший декабрьскую тишину Вейбриджа. Пять вспышек на мгновение выхватили из темноты «львиный» профиль— сосредоточенный, отрешенный, почти молитвенный.       Первый выстрел ударил в грудь, выбив из меня остатки воздуха. Я устояла, но почувствовала, как мир начал крениться. Боль застила глаза. Вторая пуля раздробила ключицу и застряла в лопатке. Третья и четвертая развернули меня на 90 градусов. Легкое и сердце взорвались изнутри. На пятом выстреле я уже не слышала звуков. Ударной волной меня швырнуло в пустоту, и я упала плашмя в воду. Сквозь запах сгоревшего пороха в нос ударил запах речной тины.       Холод был милосерден — он временно притупил боль, обволок и омыл мои раны. Меня подхватило быстрое течение, закружило и потащило на глубину. Сквозь толщу воды я видела искаженный, дрожащий лунный свет на поверхности.              В такой момент наступает полное осознание «правильности» всего того что произошло со мной. Джон Леннон, если вынести его личность за скобки, по сути, защищал свой дом, честь своей семьи, как и полагается мужчине, хозяину. Я не держала на него зла. Просто надеюсь, что когда-нибудь он скажет мне «спасибо», за то, что я «похоронила вместе с собой» тайну темной стороны его души. Благодарность в виде песни с зашифрованным текстом, который поймут лишь двое.       Мудрые мысли приходят поздно, а моем случае — почему-то в самый острый период регенерации, когда микроскопические невидимые врачи штопают раны и реконструируют по генетическим чертежам поврежденные ткани жизненно-важных органов. Я не выныривала до тех пор, пока течение не отнесло меня на достаточное расстояние от места трагедии. Спектакль необходимо доиграть до конца. Впрочем, больше четверти часа под водой я не вытерпела. Зажившие легкие распирало от влаги, альвеолы лопались, на их месте зарождались новые. Весьма болезненные ощущения.       Перед тем как окончательно вынырнуть я успела попросить прощения и самой покаяться перед людьми, которые в эту минуту веселились на костюмированном балу по случаю выхода «Волшебного таинственного путешествия». Особенно перед настоящей Полин Джонс. Без тени зависти, я искренне радовалась, что завтра она проснется в своей чистой постели, даже не подозревая, что этой ночью кто-то расплатился за ее безупречную репутацию пятью пулями.