Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      Создаваемые мною новые легенды и личности имели целью прежде всего устранить «мистическую» составляющую предыдущих. Таким образом до второй половины 20-го века мне худо-бедно удавалось оставаться вне подозрений. Однако время доказало, что одной махинации с родословной недостаточно. Поэтому, получив свои первые настоящие документы, удостоверяющие личность, я была на седьмом небе от счастья. Единственная и долгожданная награда за четверть века самоизоляции и искупления.       В начале лета у меня на руках был готовый ирландский паспорт, свидетельство о крещении. Корочки приятно пахли свежей типографской краской и винилом. Темно-зеленая обложка с золотой арфой — гербом страны, которая двадцать пять лет пыталась стереть меня в угольную пыль, а теперь официально признала своей дочерью.       Взглянула на фотографию: черно-белый снимок зафиксировал лицо девушки с старушечьими бесцветными глазами. Газетчики назвали этот взгляд «отпечатком монастырских ужасов». Наверное, так и есть. У меня давние проблемы с восприятием собственного отражения. Все, что я видела на фото — взгляд существа, которое совершило самую успешную кражу в своей жизни. Я украла жизнь у мертвеца, а государство Ирландия поставило на этой краже свою печать.       Cecilia Catherine Byrne. Второе имя я выбрала самостоятельно в «12-летнем возрасте во время конфирмации». Еще одна газетная легенда. Так я хотела сохранить часть своей настоящей личности для истории. А еще знаковые даты: 9 октября — «дни рождения» Кэтрин Доу и Кати Ненашевой. Крещение 25 ноября стало моей маленькой личной победой. Святая Екатерина, чье имя я носила так долго, что оно вросло в мои кости, осталась со мной в виде этой даты, скрытой в церковных реестрах. Мой тайный шифр в мире, где у меня больше не осталось ничего своего.              Журналисты из The Irish Times и Independent продолжали осаждать общину, где я жила под надзором. Приносили шоколад, теплую одежду и предлагали деньги за эксклюзивные интервью. Для них я была сенсацией, живым доказательством того, что Церковь можно победить. Но они все поняли неверно: я не боролась с Церковью. А просто использовала её обломки, чтобы построить себе новый плот.       Староста общины еле сдерживался, чтобы не выставить меня вон с позором. Ему не нравилось внимание прессы.       — Опустим тот факт, что вы пришли к нам под чужим именем. Не такой уж большой грех. Наверняка у вас имелись на то причины. Но почему вы скрыли от общины, что вас крестили в католичестве?       — Я была слишком мала, чтобы противиться чьей-либо воле, сэр. Придя сюда, я не хотела преждевременно распространяться о неприглядных фактах моего появления на свет.       Изображая «оскорбленную невинность», я проигнорировала прямой вопрос. Мне повезло, что в демократическом обществе у «жертв» вроде меня есть индульгенция на умолчание и «маленькую ложь».       — Да, да, разумеется. Газеты все читают, — сквозь зубы подытожил староста, вынужденно сменив тон. Он явно раздумывал как избавиться от меня и околачивающихся вокруг журналистов. Так что «вопрос веры» отпал сам собой.       Это он посоветовал мне натурализоваться не в республиканской Ирландии, а в Северной. Позже я поняла, что староста сделал это нарочно, чтобы отомстить за мою «маленькую ложь». Но тогда я сочла это разумным решением. Северная Ирландия законодательно пока являлась британской колонией и у меня не возникло бы трудностей с языком и бюрократическими процедурами. Плюс накопления в английских фунтах, которые не нужно обменивать.              Я предавалась мечтаниям, глядя в окно автобуса, который несся с невозможной (с моей точки зрения) скоростью. Сам автобус был огромен и походил на дирижабль. Пейзаж за окном стремительно менялся. Зеленые луга и обломки древних гор тонули в приметах прогресса: островках моногородов и станциях, задыхающихся в паутине проводов.       Я многое пропустила, добровольно заперев себя в приюте. Наверстывать с каждым разом приходилось все труднее. Мир менялся, а я не успевала за ним. А может и не горела желанием. Это смертные торопятся жить, ибо им отведен малый срок, а мне куда спешить? Но моя жизненная стратегия всегда предполагала затеряться среди них. Не жить среди людей, но раствориться в их массе. Город для этого подходил идеально.       Белфаст уже издали действовал на меня волнующе. Большие города делали меня моложе, сильнее, прогрессивнее, сексуальнее, но вместе с этим высасывали душу. В городе я словно забывала, кто я, теряла контроль и осторожность. Обилие информации, широкий выбор соблазнов пробуждали во мне экстатические ощущения, от которых я приобретала почти наркотическую зависимость. И как любая эйфория не длится долго, потом случалось нечто такое, от чего мне вновь приходилось бежать в «леса и горы», подальше от людей, машин и источников информации. Этот процесс зацикливался век от века, и с каждым новым циклом убегать становилось трудней. Хотя бы потому, что на земле все меньше оставалось таких мест. Скиты, приюты, закрытые общины поглощала вездесущая цивилизация. Спрятаться, отыскать длительное убежище стало невозможно. Я где-то прочитала, что современные спелеологи исследовали свыше 70 процентов всех пещер с природными источниками тепла, расположенных в Шотландии и на северном побережье ирландского острова. Выводы напрашивались неутешительные.              Размышления о темных, сырых пещерах прервал резкий, натужный визг тормозов. Автобус клюнул носом, заставив пассажиров дружно качнуться вперед. Я моргнула, сбрасывая оцепенение, и снова посмотрела в окно. Пасторальная идиллия Изумрудного острова оборвалась так резко, словно кто-то разрезал картину грубым, зазубренным ножом. Бесконечные зеленые луга и мирно пасущиеся отары овец сменились индустриально-военным уродством. Поперек трассы, перечеркивая горизонт, выросли бетонные блоки и спирали колючей проволоки, похожие на стальные терновые венцы.       Блокпост.       Контраст был оглушающим. На фоне древних, вечных холмов эта временная застава казалась нелепой, но от того не менее угрожающей. По обочинам, вминая гусеницами и тяжелыми колесами мягкую землю, замерли приземистые, угловатые броневики. Их башни целились на наш автобус. Вокруг суетились фигурки в камуфляже — британские военные и полиция Ольстера. Небо над нами, еще минуту назад казавшееся просто облачным, теперь выглядело свинцовым и давящим. Староста общины был прав, советуя мне Северную Ирландию для быстрой легализации, однако умолчал о том, что эта земля сейчас напоминает пороховую бочку.              Двери автобуса с пневматическим шипением открылись, впуская внутрь холодный ветер, запах дизельного выхлопа и мокрой шерсти. Салон мгновенно затих. Пассажиры втянули головы в плечи; воздух сделался густым от коллективного, липкого страха. Я же почувствовала лишь легкий укол адреналина — забытого спутника моих прошлых жизней. Война всегда пахнет одинаково, меняются только фасоны мундиров. Но вот что точно никогда не стоит делать в общении с военными — «выделяться из толпы» и спорить.       В салон зашли двое. В руках — черные матовые автоматы, на лицах — смесь скуки и параноидальной настороженности.       — Приготовить документы! Сумки на колени, в расстегнутом виде, — сухо скомандовал старшОй, медленно продвигаясь по проходу. Второй солдат внимательно изучал лица пассажиров. Когда он поравнялся со мной, я уже держала в руках свой новенький, еще хранящий запах винила и типографской краски паспорт. Мой билет в будущее.       Мальчишка, с красными от ветра щеками и пробивающимися усиками, взял темно-зеленую книжечку. На мгновение взгляд его метнулся от золотой арфы на обложке к моему лицу. Он сверил черно-белую фотографию с оригиналом. Я смотрела на него снизу-вверх своими «старушечьими» глазами, не мигая, не выказывая ни страха, ни вызова, ничего. Солдатик слегка нахмурился, почувствовав едва уловимую тревогу, но, не найдя к чему придраться, бездушно кивнул, вернул паспорт, скользнул взглядом по моей полупустой холщовой сумке и двинулся дальше по проходу.       Первая проверка боем пройдена. Цивилизация, с ее границами, колючей проволокой и людьми с ружьями, официально впустила меня в свое чрево. Автобус тяжело зарычал, протискиваясь между бетонными надолбами, и покатил дальше, навстречу суете, соблазнам и неизбежному одиночеству большого города.              На станции в Донегалл- сквер все, кто ехал со мной дружной толпой пересели в красный двухэтажный ситибас. То ли шестое чувство, то ли стадный инстинкт заставили меня присоединиться к остальным. У автобуса была только одна остановка, конечная — Западный Белфаст, Фолс Роуд.       Машина медленно продвигалась по странному извилистому маршруту, объезжая бесконечные кирпичные заборы, опутанные спиралью Бруно, штабеля мешков, рвы, канавы, наспех сколоченные будки без окон, обитые железными листами. Здешние называли это «линиями мира» между Шэнкилл-роуд и Фолс Роуд. С трудом верилось, что ту сторону заграждений, располагался все тот же город, населенный теми же людьми. «UFF — сосут», «DUP — предатели» — самые невинные граффити, что я наблюдала на «линиях мира».       Я попросила водителя высадить меня здесь. Предпочла самостоятельно погрузиться в изучении окрестностей Белфаста, что возможно было ошибкой, но я торопилась раствориться в новом мире, к которому предусмотрительно подготовилась еще в Дублине. Боже храни радио BBC!       Выбор между родиной — Туманным Альбионом и «огрызком Британской империи» — был сложным, но, отбросив эмоции, я рассудила рационально. В упорядоченной Британии, с ее дотошной бюрократией, налаженным полицейским учетом и архивами, мой свежеиспеченный паспорт и внезапно возникшая из ниоткуда двадцатипятилетняя биография могут не выдержать серьезной проверки. К тому же, за прошлые столетия я оставила там слишком много «призраков» — старых имен, счетов и забытых связей, на которые не хотелось случайно наткнуться. Привет «звездной семейке»!       Ольстер же в то время пылал. Задыхался в хаосе гражданского конфликта, уличных столкновений и военного положения. А там, где царит хаос, система слепнет. Полиции, военным и спецслужбам, круглосуточно занятым охотой на подрывников ИРА, нет ровным счетом никакого дела до тихой выпускницы католического приюта с безупречным паспортом. Война всегда создает идеальную дымовую завесу. Ольстер казался идеальным, бурлящим чистилищем перед окончательным возвращением в большой мир.              Но прежде нужно обновить гардероб. За годы, проведенные в ограниченном пространстве с монастырскими уставами, я само собой перестала следить за модой. В поездке на мне было мышиного цвета платье, замшевое пальто, мужской вязаный шарф и шерстяной берет. На ногах — старушечьи полуботинки. Понаблюдав некоторое время за людьми, я окончательно поняла, что выгляжу как старая дева с английским саквояжем 68-го года выпуска.       Почему-то я долго не могла найти магазин одежды. Прохожие из вежливости старались не замечать мой внешний вид и южный выговор, но советовали посетить торговый центр за пару кварталов отсюда. Меня охватывала паника при мысли оказаться в окружении местных хулиганов (худов). Завидев издали праздношатающихся молодых людей, я переходила на другую сторону улицы, забегала в ближайший магазинчик, и стояла в дверях в ожидании пока те пройдут мимо. Длинные безрукавки с изображениями незнакомых идолов, волосы, выкрашенные в неестественные цвета. Встречались девицы с оголенным животом, в слишком коротких джинсовых шортах и узких топиках. Уши, носы, пупки украшали блестящие кольца, пуговицы, заклепки и прочая дешевая бижутерия. Юные леди двигались стремительной и широкой походкой, размахивая зажженными сигаретами или баночным пивом, громко общаясь со своими спутниками. Молодые джентльмены выглядели в массе своей неопрятно. Широкие, порой спущенные до лобка джинсы, несуразные по размеру спортивные кеды. Стрижки либо очень короткие, либо длинные, но неухоженные.              Заметив витрину с двумя лысыми манекенами в одежде унисекс, я, недолго раздумывая, шагнула внутрь. Но очутилась в музыкальном магазине, судя по общему антуражу, громкой рок-музыке из динамиков, глянцевым плакатам с изображениями групп. Менестрели начала 90-х XX века выглядели куда мрачнее своих фанатов: субтильные, с грязными длинными волосами, в растянутых бабушкиных свитерах. Гитары в их руках издавали пронзительные звуки, похожие на вой, визг, скрежет, лягушачье кваканье….       Я сделала шаг назад и наткнулась на стоящего позади меня.        — Подсказать что-то?       Симпатичный парень лет двадцати с любопытством оглядел меня с головы до ног. Долговязый, тонкорукий крашеный брюнет в растянутой черной майке. Мой взгляд задержался на его пальцах: ногти были покрыты черным лаком. Имидж и телосложение парня настолько не сочетались с приятными мужественными чертами его лица, что я испытала некоторую досаду.       — Мне нужна модная…м-м. молодежная одежда, — замялась я. Надеюсь, моя просьба не прозвучала по-идиотски.       — Сожалею, леди. У нас только музыкальные товары и атрибутика.       — Вон те майки и шорты, — небрежно ткнула пальцем в сторону наружной витрины. Продавец перевел недоуменный взгляд на лысые манекены и смущенно заулыбался:       — Нет, леди. Это реквизит. Он не продается.       — Проклятье….              Парень видимо прочел мои мысли и убавил звук ужасной музыки. Я облегченно выдохнула и облокотилась на стойку с компакт-дисками, которая внезапно оказалась крутящейся, благодаря чему я очутилась на полу, зацепив ботинком какой-то шнур вдобавок. Музыка резко смолкла.       — Не любите вы рок, — мило улыбающийся юноша навис надо мной и протянул руку помощи, — Не ушиблись?       — Я в порядке. Простите. Надеюсь я ничего не сломала? — Поднимаясь с пола, виновато оглядевшись, вопросила я.       — Не заморачивайтесь, — продавец процитировал надпись на собственной майке. Я не поняла ее смысл, — В этой гребаной норе вообще ничего никогда не происходит. Покупателей нет, а я умираю от скуки. Так что, считайте, вы посланы мне Богом.       — Что ж, раз уж мне выпала такая честь, не могу не представиться: Сесилия Кэтрин Бирн, — Я снова протянула руку, но уже для знакомства.       — Шон, — юноша, точно издеваясь над моими старомодными манерами, шутливо потряс мою ладонь, — Просто Шон.       А я мысленно дала себе по лбу. Выгляжу как беглая монашка, а строю из себя британскую леди.        «Ох, ты ж, черт!» — невольно вспомнила о своем акценте. В Ольстере от этого зависело убьют ли тебя на месте или угостят «Гиннесом» в пабе.       — Тогда я просто Сил. Или Шейла по-вашему, — Вторую реплику я вовремя «проглотила».       — Рад знакомству, Сил, как дела? — улыбка Шона стала шире. Темно-карие глаза с интересом наблюдали за моими реакциями.       «Крэк»? Как переводится эта хрень?       — Nevermind, — бросила я наугад, не знакомая с местными жаргонизмами.       Парень прыснул от смеха, и бесцеремонно, по-свойски хлопнул меня по плечу:       — Ты сделала мой день, Сил!              Шон учился в колледже, снимал на пару со своей девушкой комнату в одной из невзрачных двухэтажек в этом квартале. Про себя я рассказала все то, о чем можно было прочитать в ирландских газетах, хотя современная молодежь, как выяснилось, не утруждала себя чтением вообще чего-либо.       — Да, Сил, трешовая история. Не дай Бог кому-либо пережить такое.       Я чуть было не обиделась. Помойная история? Неужели я так плохо одета? Мне стало отчаянно неловко, но еще и от того, что за годы вынужденного монашества я разучилась общаться с противоположным полом. В особенности — молодым и симпатичным. Однако я поймала себя на неожиданной мысли: мне нравится то, как он на меня смотрит и как разговаривает со мной. Вежливо, но немного «сверху вниз», с добродушно — снисходительной улыбкой. Так уверенные в себе парни смотрят на своих сверстниц-недотрог.       — Сил, ты в туалет что ли хочешь? Прости, но у тебя такое лицо…       Я уверена, что даже в полутьме магазина Шон заметил, как я зарделась от смущения.       — Потерпишь минут пятнадцать? Я сейчас закроюсь, и мы сходим в паб неподалёку. Всё равно покупателей нет.              Шон повесил на дверях магазина табличку за три часа до официального закрытия. Ничего себе! Для британского лавочника закрыть магазин без форс-мажорных обстоятельств приравнивается к государственной измене. А еще юноша как-то быстро забыл, что я «леди», и стал держаться со мной чересчур свойски. И на мои робкие попытки возражений насчет «попить пивка и — ко мне» не реагировал. В остальном же он не внушал опасений.       Я настояла, чтобы мы заняли столик к окну, поближе к выходу. В «старушке Англии» молодым девушкам не рекомендовалось посещать питейные заведения без сопровождения жениха, брата или отца. Скажем, в моем родном Йоркшире в конце 60-x одинокая сидящая за барной стойкой девица вызывала вполне «закономерный интерес».       Более того Шон сложен отнюдь не атлетически и здорово выделялся на фоне обычных посетителей. Я поделилась своими соображениями на сей счет, но тот заверил меня, что «бритоголовых» здесь не встречал, а «худы» его не трогают, поскольку позволяет им бесплатно брать кассеты из магазина.              Первая пинта «Гиннеса» разбудила во мне аппетит. Я предложила новому знакомому заказать еды нам обоим.       — Ну если только ты «оплачиваешь банкет». Извини, я на мели.       — Nevermind. Деньги не проблема.       За четверть века я дико соскучилась по «вкусной и нездоровой» пище. На столике появлялись запрещенные в приюте соленые орешки, полоски вяленого путассу, ржаные сухарики. Потом как само собой разумеющееся возникли еще две пинты темного пива, жареные пельмени, затем еще что-то соленое, перченое и снова алкогольное…       Касаемо денег… Я накопила достаточно, ибо тратить их было негде и не на что. Поэтому тщательно перетянутые резинкой пачки банкнот были зашиты в потайных карманах платья. Купюры крупного номинала я прятала в исподнем, а мелочь на текущие расходы расфасовала по обычным карманам той одежды что была сейчас на мне.              — Что это?! — воскликнул Шон, увидев, как я достаю из мятой сложенной пополам пачки банкноты, когда пришло время рассчитываться за выпивку. Парень разгладил купюру на столе и настороженно на нее посмотрел.       — Только не говори, что фунты у вас не в ходу, — забеспокоилась я.       — В ходу то в ходу, но на публике «налик» лучше не «светить», сечёшь? Уважающие себя люди кэш держат в «пластике».       Из всей этой фразы я поняла лишь «сечёшь».       — Извини, я не понимаю гэльского.       — Ты издеваешься? Боже, Шейла! Вам там, что, в приюте запрещали смотреть телик, читать газеты?       — … и слушать рок по радио, — улыбнулась и попыталась сменить тему, — Хотя в принципе рок-музыка ничего так. Битлз, Роллинг стоунз… а еще этот… как его… Боуи. С песней про космос…       Шон поперхнулся «Гиннесом». Прокашлявшись, он в молчаливом изумлении вытаращился на меня.       — Я, наверное, произвожу отталкивающее впечатление, — печально констатировала я. И это не было кокетством. Я столкнулась лишь с малой частью того незнакомого мира, что поджидал меня за стенами паба, а я уже несколько раз оказывалась в неловком положении. Мне был необходим спутник, друг, достаточно деликатный и терпеливый для того, чтобы научить элементарным приемам выживания, снабдить необходимой информацией, благодаря которой я не окажусь в тюрьме или психушке. По крайней мере не так скоро.              Мои неловкость и скованность в общении с Шоном будто еще раз подтверждали, что я окончательно растеряла прежнее обаяние и навыки поведения с молодыми людьми. Внутреннее убеждение собственной привлекательности давно пропало. Возможно потому, что мне не было смысла разглядывать себя в зеркале каждое утро, выискивая морщинки и седые волоски. Я настолько привыкла к своему отражению, что давно потеряла к нему интерес. Смысл смотреть на то, что не меняется? Отражение воспринимается, когда по ту сторону живы призраки тех, кто был рядом когда-то. Оно как старая фотография и связанные с ней теплые воспоминания. А когда их нет, то и в зеркале — черная пустота.       Я не знала, как вести себя с современным двадцатилетним парнем, который считывал и усваивал новую информацию гораздо быстрее чем девятисотлетняя я. С человеком, обладавшим багажом знаний и практическим опытом в какой-то степени бОльшим чем мой, как бы странно сие не звучало. Я не просто отстала от жизни в результате добровольного заточения, но также стала остро чувствовать, как время проистекает по-разному для меня и смертных.              «Брось, Сил! Все окей. Ты не виновата в том, что родилась «не там и не так». Если хочешь знать мое мнение, то ты… самая нормальная девчонка из всех, кого я встречал. И еще ты - настоящая ирландка: умеешь пить, не пьянея».              Мы добрели до автобусной остановки. Как бы Шон не хорохорился, все равно его немного пошатывало. Настроение у него было приподнятое, он много рассказывал о любимых рок-группах, электронных играх и об Эйприл — своей девушке.       — Она чокнутая, в хорошем смысле. Эйп интересуется тремя вещами: христианством, левым феминизмом и американскими фильмами ужасов. Одновременно, представляешь? Как все это в ней вместе уживается — одному богу известно. Думаю, вы друг другу понравитесь.       Я напомнила юноше о гостинице, но тот настоял на том, чтобы мы поехали к нему. Железным аргументом явилось то, что в хостелах, по его словам, моя наличка может вызвать подозрение. Молодежь предпочитала пользоваться студенческими кредитными картами или хотя бы расплачивалась банкнотами, выпущенными не раньше 90-х годов.       — Заодно она тебе даст кое-что из одежды, — добавил он, — Глупо тратиться на новые тряпки.       — Ладно, уговорил, — сдалась я, но из вежливости поинтересовалась, — А ничего, что ты не предупредил её насчет гостей? Мне бы не хотелось никого стеснять.       — Она уже в курсе.       — В смысле? — Я остановилась и непонимающе захлопала ресницами, — Когда ты успел ей позвонить?       — Телефоны для старпёров, детка, — снова снисходительно заулыбался Шон, — Уважающие себя люди пользуются пейджерами, — И достал из кармана широких джинсов матовую пластиковую коробочку с зеленым экраном.       «Действительно, как же я сразу - то не догадалась?» — саркастично отметила я про себя.              ***       Комнату, которую снимали Шон и Эйприл, разделяла раздвижная ширма, создавая для каждого иллюзию личного пространства. На подоконниках теснились горшки с кактусами вперемешку с оплывшими ароматическими свечами.       — Здесь мы учимся, там — все остальное, — Шон махнул рукой за ширму.       «Все остальное» занимал огромный водяной матрас, на котором бесхозно валялись аудиокассеты, мятая одежда и пустые коробки из-под фастфуда. В углу на тумбе компактно уместились видеодвойка и двухкассетный магнитофон.       — Вот же стерва, — тихо выругался Шон и принялся лихорадочно распихивать бардак по углам. — У нас вообще-то уговор: кто раньше с работы приходит, тот и прибирается. Она прекрасно знает, что я почти всегда заканчиваю рано, и специально задерживается, сечёшь?       — Угу, — машинально ответила я, думая сейчас лишь о переполненном мочевом пузыре.       Так и не дождавшись, пока молодой человек проявит деликатность и выйдет, я сняла в коридоре пальто, разулась и юркнула в крошечный санузел. Хлипкой задвижки на двери не оказалось. Я решила действовать быстро, включив воду в раковине для маскировки звуков.       В проеме приоткрытой двери невозмутимое лицо Шона нарисовалось ровно в тот момент, когда я натягивала трусы.       — Видео включить? Знаешь, что это такое?       — Да, знаю. Ты не мог бы…?       Шона, похоже, абсолютно ничего не смущало. Видимо, сказывалась долгая совместная жизнь с девушкой, лишенной комплексов. Либо он намеренно проверял мои границы.       А с видеофильмами я, конечно же, была знакома. В приюте я застала период «оттепели». Вывозить воспитанниц в кинотеатр святоши считали нецелесообразным, поэтому поступили проще: выпросили у спонсоров японский цветной телевизор и видеоплеер. Выбор кассет был скудным: просветительские передачи, черно-белое поучительное старье, мультики. Но в восьмидесятые, когда я уже работала в роддомах, коллеги приносили учебные фильмы про родовспоможение и последствия криминальных абортов. Так что Эйприл вряд ли знала, что такое настоящие фильмы ужасов.       — У меня есть две части «Горца». Будешь смотреть?       — Буду, только дай мне переодеться, — буркнула я, искренне надеясь, что это не порнуха. Про существование такого кино я тоже была осведомлена.              Пока Шон продолжал наводить марафет в «зоне отдыха», я стянула с себя серое платье послушницы, в потайные карманы которого были вшиты пачки денег, и достала из саквояжа утеплённую клетчатую пижаму с шерстяными носками. Переодевшись, села по-турецки на жёсткий холодный ворс ковролина перед телевизором.       Цветной экран с подрагивающей картинкой показывал мне очередную голливудскую версию истории Агасфера, дожившего до наших дней. При всей глупости и наивности сюжета, фильм все же всколыхнул во мне смятение. Смертные фантазировали о том, что волновало меня столетиями: кто я, откуда, какова конечная цель моего существования? Но… горец Коннор Маклауд обрел свое бессмертие из источника, о коем в фильме стыдливо умолчали, а целью являлся некий Приз, ради которого герой рубил головы направо и налево таким же бессмертным. Ну и бред!       — Так Маклауд в итоге получил Приз? — не дожидаясь концовки, поинтересовалась я у Шона, который присоединился ко мне с тарелками китайской лапши и двумя банками «лайтового» пива.       — Ну, он типа стал самым крутым: слышал голоса, читал мысли всех людей на Земле. А Приз… Как я понял, он стал обычным смертным. Стал стареть, хоть и медленно… В начале второй части покажут. Что, не будем досматривать? Перемотаем? Мне вторая больше нравится.              Но просмотр пришлось отложить — хлопнула входная дверь. Пришла Эйприл. Не знаю, когда и что успел наговорить про меня Шон, но девушке явно не терпелось со мной познакомиться.       — Черт подери! Шон, это же та самая! — воскликнула она, разглядывая меня с порога, словно музейный экспонат. — О, я Эйп, — спохватившись, она энергично тряхнула мою ладонь. — Сесилия Кэтрин Бирн, «дитя Магдалины», верно?       — Шейла. Или просто Сил, — слегка стушевалась я под напором ее темперамента.       Девушка выглядела именно так, как я ее себе и представляла: почти на голову выше меня, ноги как у Барби, подчеркнутые строгой черной юбкой. На Эйп было распахнутое кожаное полупальто, из-под которого виднелась белая офисная рубашка. На лицо — фенотипическая ирландка: конопатая, курносая, большеглазая. Рыжие волосы чуть растрепаны и влажны от дождя.       — Про тебя же в газетах писали! Шон, ты вообще в курсе, кого к нам привел?       — В курсе. Сил мне уже все рассказала. Может, разденешься наконец? — проворчал тот. — Тебе лапшу разогреть?       — Я не голодна. О, Шон, ты не против, если я приму ванну?       — Мы же мылись позавчера!       — Мистер Нейтон! Вы что, не джентльмен? У нас гостья из Дублина.       — Да, собственно, не стоит так беспокоиться из-за меня, — робко возразила я.       Однако Эйприл шагнула ко мне, взяла за руку, заставила посмотреть ей прямо в глаза и спокойно, с легкой долей превосходства сообщила:       — Это Белфаст, детка! Здесь моются либо все, либо никто.       — В каком смысле?       — У нас нет центрального отопления, Сил, — ответил за нее «мистер Нейтон», — На всём гребаном Фолс-роуде. Вечером разжигаем камин, воду греем электро-бойлером. А он жрет фунты быстрее, чем мы успеваем их зарабатывать, сечёшь?       — Ну, если проблема только в этом, то запишите на мой счет, — сказала я без всякой задней мысли. Но, похоже, этот мой чисто британский спич был воспринят в штыки. Мне показалось, ребята напряглись. Я впервые так близко общалась с ирландцами и только начала осознавать, насколько разный у нас менталитет. У истинного британца снега зимой не выпросишь. Гости к нему приходят только по приглашению, с обязательным предварительным звонком. Ирландцу же в голову не придет приглашать в дом просто из вежливости, и за случайно разбитую чашку он не будет уговаривать гостя заплатить. Английский хозяин будет долго отнекиваться, но про себя надеяться, что порядочность гостя заставит того возместить ущерб. Здесь же прямые разговоры о деньгах, видимо, нарушали какой-то невидимый кодекс чести бедных кварталов.              — Так! — громогласно заявила Эйп, скидывая пальто и туфли прямо посреди «зоны отдыха». — Пока я не залезу в горячую воду и не посмотрю «Мегрэ», я не желаю слышать ни о каких счетах! Как говорила Скарлетт О’Хара, я подумаю об этом завтра.       — Через сорок пять минут согреется, — предупредил Шон и не терпящим возражений тоном добавил: — Вы пойдете вместе. И не смотри на меня так, Эйп! Я не собираюсь после каждой из вас торчать в остывшей воде и выгребать ваши волосы из слива.       — Думаю, мы поместимся, — легко кивнула девушка и подмигнула мне.              Ванная комната оказалась воплощением всего, что я ненавидела в «прогрессе» двадцатого века. Узкая, с высоким потолком, покрытым черными пятнами грибка, напоминавшими архипелаги неизвестного материка. Густой запах сырости здесь не могли победить даже ядовито-сладкие благовония, дымящиеся на краю раковины. Я с сомнением смотрела на воду в чугунной ванне, заполненной едва ли наполовину. Размеры корыта наглядно объясняли, почему парень и девушка не могли пойти мыться первыми вместе: чистая физика. Эти два акселерата передавят друг друга быстрее, чем вытолкнут воду через край.              Эйп заперла дверь (здесь задвижка, к счастью, работала), сбросила одежду и уверенно перешагнула через бортик первой. Осела в воду, позволив пене скрыть бедра, но ее грудь осталась на виду. Я бы отвернулась, если бы взгляд не зацепился за металлические зажимы на ее сосках, соединённые тонкой цепочкой. Тень улыбки скользнула по конопатому лицу. Она меня явно провоцировала. Тестировала на прочность мою приютскую стыдливость.       Стараясь не выказывать эмоций, я по-монастырски аккуратно сложила вещи на крышку унитаза. Бьюсь об заклад, в эти секунды проницательные темно-зеленые глаза изучали каждую черточку моего тела. Наверняка в ее голове билась догадка: я была слишком ухоженной и упитанной для замордованной бывшей «магдалинки».              Медленно погрузившись в воду с противоположного края, я оценила, насколько ловко Эйприл рассчитала общую массу наших тел, сэкономив горячую воду так, чтобы она не перелилась за края, но скрыла нас обеих.       — Тебя смущают эти штуки? — Девушка указала глазами на зажимы, — Знаешь, что это такое?       — Что-то типа вериг? — включила я «дурочку». Проверяет или просто эпатирует?       — Типа того, — рассмеялась Эйп и вдруг сделала нарочито серьезное лицо. — Это мне падре порекомендовал. Когда я на исповеди призналась ему, что по ночам трогаю себя за соски. Падре сказал, что это грех.       — Ну, и как — помогает? — я не смогла сдержать ехидной улыбки, едва удержавшись от вопроса, в каком именно секс-шопе ее «исповедник» закупает инвентарь.       — Вообще-то… да, — она задумчиво посмотрела на потолок. — Когда снимаешь, накатывает такое чувство облегчения, свободы. И потом уже не хочется лишний раз к себе притрагиваться. Даже неприятно становится. Как будто боишься это ощущение потерять.              Ее тон был настолько ровным, что я не смогла понять: издевается она над католической моралью, или в ее странной вселенной изломанного христианства это действительно работает так? Но я так устала, что меня уже не волновали ни откровения Эйп, ни ее голые ступни, всплывающие на уровне моих плеч. Она полулежала напротив меня, широко раскинув ноги, и только благодаря густой мыльной пене я не краснела как рак.       Что это? Дешевый эпатаж или изощренная рациональность? В такие моменты я острее всего чувствовала свою деградацию. Девятьсот лет жизни. Я почти приблизилась к разгадке своей природы, и к чему я пришла? К холодному плесневелому кафелю Белфаста? К эксцентричной рыжеволосой ирландке с ее примитивной философией, экспериментирующей со своей сексуальностью на моих глазах?       Или, может, это я банально разучилась быть юной? Наивной, иногда смешной, но живой. Настоящей. Хоть убей — не могу вспомнить ни одного такого периода в моей бесконечной жизни.              В углу колыхнулась серая паутина. Плесень, казалось, молча наблюдала за мной, медленно отвоевывая пространство у облупившейся краски. Эйприл, заметив мою задумчивость, переключила внимание на свои подмышки, по-видимому решая, брить их прямо при мне или отложить на потом.        «Ты это заслужила, Сесилия Кэтрин Бирн», — мысленно шепнула я незримому отражению в отсутствующем зеркале и потянулась за губкой, дабы смыть с себя дорожную грязь, пот, да прилипшие к коже новые страхи, и сомнения.       — Леди, совесть имейте, — раздался за дверью ворчливый голос Шона, — Я предпочитаю теплую ванную и холодное пиво, а наоборот.       — А что, у нас в доме есть пиво?! — оживилась девушка и озорно подмигнула мне, — Что ж ты раньше молчал, придурок?!              ****       И вот я и Эйп сушимся у камина в комнате, пьем баночный лагер из холодильника и делимся девичьими секретами, пока мистер Нейтон стоически отмокает в остывшей воде с учебником в руках.       — Вы очень добры ко мне. Не знаю, как вас благодарить. Мне правда повезло, что я встретила именно вас.       И я отнюдь не преувеличивала. О смутных временах в Белфасте девяносто третьего я знала лишь в общих чертах, по куцым сообщениям радио или сводкам из телевизора в дублинском пабе, где завсегдатаи включали «ящик» в основном ради регби. Что там творится на Севере, между Шенкилл-роуд и Фолс-роуд, сытых южан заботило мало. Я нуждалась в проводниках.       — Расслабься, Шейла. Скажу тебе откровенно: мы ни хрена не «добрые самаритяне», — Эйп сделала большой глоток из банки и посмотрела на меня поверх нее абсолютно трезвым, цепким взглядом. — У нас свой интерес. Нам нужен третий жилец. В долгосрочной перспективе, сечёшь? Мы тупо не вытягиваем эту дыру финансово. Шон — раздолбай, совершенно не умеет зарабатывать. Я тащу нас обоих, а я не двужильная. Так что предлагаю взаимовыгодное сосуществование. Проще говоря — симбиоз. Ты платишь треть аренды, мы обеспечиваем тебе крышу, защиту и введение в современный курс дела.       — Но вы же ничего обо мне не…              Я осеклась. Удивительно, насколько люди свято верят тому, что напечатано в газетах. В этот момент я поняла всё. Эйприл была абсолютно уверена, что перед ней сирота из приюта, травмированная с раннего детства, забитая монахинями и напичканная христианскими добродетелями по самое горло. Идеальная кандидатура. Такая не украдет вещи, не уведет парня и будет по гроб жизни благодарна за свободу — просто за возможность пить пиво, смотреть фильмы и не молиться по расписанию. Ребятишки полагали, что за эти жалкие крохи «современной жизни» они легко смогут переложить на меня солидную часть своих счетов.       Я опустила глаза, пряча торжествующую улыбку старого волка, удачно прикинувшегося овцой. Пусть думают, что используют меня. Мне же проще. Но где-то на задворках сознания, словно капля ледяной воды из бойлера, мелькнула неприятная мысль. А что, если Эйприл только делает вид, что верит газетам?