Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      Натурализация. Как я и предполагала, трудности с этим возникли сразу же по обращению в органы власти. По закону я могла по праву рождения получить ирландское гражданство, но в министерстве юстиции от меня потребовали кучу доказательств моего «рождения». Паспорт, который я получила под прицелом фотокамер прессы, как аргумент приняли там неохотно. «Дублинская история» продолжалась, но моя персона оказалась оттуда вычеркнута. Нашлись другие жертвы церковного произвола, «поинтересней». Политическая конъюнктура, внимание прессы — всё это ужасно раздражало Минюст. Чиновники принимали заявление и убирали под сукно. Видимо, ждали, пока окончательно не улягутся страсти по «сёстрам Магдалины».       «Ждите», — вот и весь их ответ.       Проще всего, как мне советовали добрые люди (на этом особенно настаивала Эйп) — подать на подданство Великобритании, но, тогда как доказать британское происхождение моей «покойной матери»?       Ни один юрист не брался за мое дело, только заслышав о приюте Святой Магдалины. Эти авгиевы конюшни разгребали еще много лет спустя. Юристы в лоб так и говорили: мой паспорт без гражданства — мелкий юридический казус, подачка в виде компенсации за семнадцать лет слепоты государства. Приюты Магдалены не являлись образовательно-воспитательными учреждениями, при них никогда не существовали детсады и детдома. Да, формально я родилась там, но записи об этом не было, и пребывать в том месте я не могла юридически. А значит…       «Это значит, леди, что вас никогда не существовало. Вы явились ниоткуда».       Юристы даже не догадывались, насколько были правы.              Итак, спешить мне некуда. Буду проходить процедуру натурализации как обычная нелегалка. Без возможности учиться, устроиться на постоянную работу, без медицинской страховки. И если через год я не околею от фастфуда, сырости и плесени, плохо отапливаемых белфастских квартир, то при условии, что буду жить тихо как мышь, исправно посещая службы и усердно изучая язык, я снова подам заявление. У меня не было в планах осесть в Северной Ирландии до кончины времен.       Впрочем, даже текущий паспорт позволял мне путешествовать по миру, раз за разом удивляя открывающимися возможностями. В нем было все то, о чем я прежде и помыслить не могла. Знания перестали быть уделом сильных мира сего. Предо мной теперь открыты все библиотеки и научные институты — для этого достаточно иметь членство в каком-нибудь кружке или клубе.              Но у Шона и Эйп оказались более приземленные планы. Странная парочка. Во многом, конечно же, я была им благодарна, но меня не покидало ощущение, что они не просто хотят меня использовать в неясных целях, но и зачем-то скрывают очевидные вещи.       Например, на следующий же день после нашего знакомства они уговорили меня перевести все свои накопления на счет Шона. «Кэш в пластике» позволял парню безраздельно распоряжаться моими деньгами. Но так действительно казалось надежнее и безопаснее, нежели таскать всюду наличные, рискуя стать жертвой ограбления или вызвать подозрения полисменов.       «В наши дни, Шейла, наличкой пользуются лишь проститутки, драгдилеры и боевики ИРА», — авторитетно заявлял Шон.       Не стану утверждать, что у меня не возникали сомнения в порядочности моих сожителей, однако я не видела от них конкретного отчета о тратах. Я не могла контролировать расходы или влияла на них слабо. Просто люди сознательно пользовались моей «отсталостью от жизни».              Я записалась на курсы ирландского языка и компьютерной грамотности. Эйп и Шон почему-то резко воспротивились. Мол, в наше время гэльскую речь можно услышать разве что в пабах от старых кондовых националистов из «Шинн Фейн» да по национальномуl телеканалу. Разговаривать на улице на родном языке, который веками запрещался законами Британской империи, — это вызов системе. Только «внимание привлекать». А Белфаст буквально кишел оранжистами, лоялистами, агентами MI5 и их тайными осведомителями. Более того, «стукачества» не гнушались священники, участковые терапевты и сотрудники социальных служб. Рядовых полицейских подозрительные личности, свободно говорящие по-ирландски, также раздражали и напрягали.       Ну, окей, убедили.       А что касается компьютера, освоить который мне было нужно позарез, то Шон вызвался сам обучить меня всему необходимому. На деле все сводилось к тому, что мистер Нейтон водил меня к своим приятелям, счастливым обладателям IBM PC, и они полдня играли в игры. Дым коромыслом, пивные реки, мат, хохот, в колонках рычит Курт Кобейн — и я одна как дура сижу, забившись в углу.              С Эйприл было попроще. Если у нее и имелись подруги, она не спешила знакомить меня с ними. Да и вообще Эйп казалась девушкой занятой, училась и работала с утра до вечера. Могла не ночевать дома, на что Шон лишь молча пожимал плечами. Это выглядело странным, но я держала свое мнение при себе.       Эйприл советовала экономить на одежде, отдав мне свои блузки и джинсы, которые носила в пятнадцать лет.       — Уже не модно, но тебе придется впору, — бросила она, вываливая на кровать гору вещей.       В юности Эйп, похоже, предпочитала черный цвет и стиль милитари. Какие-то мешковатые куртки с капюшонами, тяжелые «косухи» из жесткой кожи — не как у парней-металлистов, а настоящие, байкерские.       Я натянула одну из таких, повернулась к зеркалу и не знала, плакать мне или смеяться. Тяжелые плечи сделали мою фигуру угловатой, почти мужской. Осталось разве что сделать короткую стрижку, взять под руку Шона и пойти на футбольный матч. Или на войну…              — Это как-то связано с ИРА? — в шутку вопрошаю я, придирчиво разглядывая свое отражение.       Эйп вдруг замирает. Пластиковая вешалка с тихим сухим стуком выскальзывает из ее пальцев и падает на ковер. В зеркале я наблюдаю, как лицо девушки на секунду становится серым, а губы сжимаются в тонкую линию.       — Что ты сейчас сказала? — ее голос звучит неожиданно глухо, потеряв свою привычную звонкую уверенность.       — Да я просто… — поворачиваюсь к ней с застывшей улыбкой на губах. — Ну… куртки такие, будто мы собираемся штурмовать казармы.       Эйприл медленно наклоняется за вешалкой, поднимает ее, а выпрямившись, смотрит на меня. Испуг в ее глазах сменяется колючим, расчетливым гневом. Нападать, когда тебя застали врасплох — классическое правило защиты, и девушка владеет им виртуозно.       — Шутница, значит? — она нервно усмехается и скрещивает руки на груди. — Мы с Шоном пускаем тебя в свой дом. Отдаем тебе свои вещи, чтобы ты не ходила в обносках. Тратим на тебя время, рискуем… а ты считаешь забавным называть нас террористами?       — Эйп, боже, я не то имела в виду!       Делаю шаг назад. Краска густо заливает мне щёки, сердце стучит быстрей: тело послушно выдаёт нужную реакцию на резкий выпад.       — На Фолс-роуд за такие шутки можно пулю в колено получить, мисс Бирн. Ты хоть понимаешь, чем мы рискуем, укрывая тебя? Девчонку с мутной биографией и кучей налички, происхождение которой ты, кстати, так и не объяснила?       Она демонстративно отворачивается, подернув плечом.       — Я-то думала, ты нам доверяешь. Думала, мы подруги….              «Ох, рыжая, как же красиво ты дружбу сюда приплела! То, что мы мылись вместе в одной ванне, не обязывает нас быть подружками. Тем паче ты совершаешь ошибку, записывая меня в оные. Всех, кто так делал, я рано или поздно затаскивала в койку. Ибо слово «близость» я интерпретирую слишком широко».       Я пребывала в мрачных раздумьях. С негодованием, но восхищенно наблюдала, как за какие-то полторы минуты Эйп сумела полностью перевести стрелки. Мой невинный вопрос об ИРА забылся, и виноватой стала я. Мне бы удалось легко разрушить эту карточную замену понятий. Я могла бы спросить, почему обычная шутка вызвала у нее такую панику? Но вместо этого послушно бросилась в сбивчивые извинения, лепеча что-то о своей глупости и непонимании местных реалий.       Эйприл выдержала театральную паузу, тяжело вздохнула и, наконец, повернулась ко мне. Ее лицо смягчилось.       — Ладно. Забудь, — снисходительно бросила она, похлопав меня по плечу. — Понимаю, тебе нелегко пришлось в приюте, у тебя каша в голове. Мы просто пытаемся выжить, нужно только держаться от этого дерьма подальше, сечёшь? Это чертов Белфаст, детка!       Мы вымученно посмеялись, и Эйп ушла на кухню. А я осталась стоять у зеркала. Жар на щеках медленно спадал. Я прекрасно видела швы, которыми была сшита эта грубая сцена «обиды и прощения». Но добровольно позволила ей выиграть, надев на себя ошейник виноватой приживалки. Почему?              Вряд ли я могла объяснить это логически. Скорее, то были смутные, но очень сильные инстинкты.       Во-первых, Шон. В его грубоватой грации, в этом странном сочетании юношеской непосредственности с мужественными чертами лица было нечто, что заставляло меня отзываться знакомым теплым трепетом. Примитивное физическое влечение, но оно казалось таким настоящим, таким заземляющим на фоне моей внутренней пустоты.       Во-вторых, сама Эйприл. Я искренне восхищалась ей. В ней бурлила бешеная, молодая энергия, она горела своими целями. В отличие от меня, ощущающей себя бесконечно старой. Я знала, что никогда не смогу стать такой, как она. И близость к Эйп позволяла мне хоть немного погреться у чужого костра.       Но имелась и третья причина. Самая сильная. Где-то на подкорке, на уровне животного ужаса, я панически боялась тишины. Знала, что если найду спокойную работу, сниму теплую квартирку, буду пить чай по вечерам и жить размеренной жизнью — то начну исчезать. Мои мысли снова станут вязкими, чувства покроются ледяной коркой, и я погружусь в необратимую стагнацию. Спокойствие являлось для меня ядом, запускающим механизм медленного окаменения души. Да, она самая — моя «старуха с косой» по имени Autosepultura.       Чтобы чувствовать себя живой, мне нужен хаос. Нужен этот сырой, взрывоопасный Белфаст. Нужны эти токсичные игры с Эйприл и сексуальное влечение к ее парню. Я сознательно ищу приключений на свою задницу, подставляюсь под чужие манипуляции, чтобы адреналин продолжал разгонять кровь, не давая мне уснуть окончательно. Шон и Эйп используют меня? Вот и прекрасно! Я сумею извлечь из этого выгоду: сами о том не догадываясь, они дадут мне самое ценное — ощущение того, что я все еще существую.              С этими мыслями я застегнула подаренную куртку до самого подбородка и пошла обуваться. Нам обеим нужно было собираться на работу. Эйп устроила меня в небольшой магазинчик на окраине, где она работала дежурным администратором. Я была у нее на подхвате: подай-принеси, вымой пол в подсобке, постой на кассе, пока девчонки-продавщицы бегают на обед. Нетрудно догадаться, что моё трудоустройство не было официальным. Эйп просто заткнула мной дыру в штатном расписании, получая мою зарплату на свою банковскую карту и выдавая мне жалкие крохи наличными.       Я не роптала, ибо ни на минуту не забывала, кто я: приживалка, а ребята никогда не разыгрывали из себя «добрых самаритян». Эту часть нашей негласной сделки я оплачивала из своего кармана, принимая как данность, что от меня, в сущности, кроме бытовых стеснений, никакого проку. Раз их это устраивало, то и мне жаловаться грех. Но всё же кое-что в нашем сожительстве меня настораживало.              ***       Это было странное, тягучее время. Наступил ноябрь — промозглый, серый, насквозь пропитанный запахом горящих торфяников и сырого камня. Белфаст казался затаившимся зверем, который глухо рычал по ночам сиренами армейских патрулей. За те недели мы с Шоном сблизились. Никакого флирта и романтических соплей, скорее — безмолвный заговор двух одиночеств. Пока Эйп пропадала на своей загадочной учебе и вечерних сменах, мы до глубокой ночи засиживались на тесной кухне. Шон курил одну за другой, стряхивая пепел в жестяную банку из-под пива. Он несколько расплывчато рассказывал о Дерри, о своем детстве, о дождях, которые там кажутся вечными. В его небрежных жестах, в том, как он мимоходом касался моего плеча, проходя мимо, сквозило чистое мужское притяжение. И я, поддаваясь этому теплу, почти поверила, что смогу стать обычной, что сумею влюбиться…       Пиком этой иллюзии стал концерт U2 в Белфасте. Запоздалый подарок на мое «18-летие». Достать билеты было нереально, но Шон каким-то чудом раздобыл два. Мы с Эйп возмутились его расточительностью, но больше из вежливости. Понимали, насколько это важное событие в его жизни. И пусть из всех стилей рока парень предпочитал «тяжелый», но пропустить шоу, которое устраивали соотечественники, не испугавшиеся выступить в Ольстере в разгар Смуты — это себя не уважать.       Поход на концерт планировался после Рождества, уходящего 1993 года. До него произошла цепь событий, серьезно повлиявшая на жизнь нашей «троицы». Самый первый звоночек прозвенел, когда однажды Эйп, вернувшись поздно со смены, с порога объявила, что уезжает на «каникулы в Стоунхендж».       Шон как-то подозрительно сник и, не выясняя деталей, лишь спросил ее:       — С группой?       Та молча кивнула.       — А как же работа? — недоумевала я. Меня немного пугала перспектива остаться с мистером Нейтоном в доме, куда бы он непременно приводил ночевать своих пьяных друзей-неформалов. Но все оказалось еще круче.       — Tír na nÓg, — губы Шона зловеще прошептали загадочную фразу, больше похожую на древнее заклинание. Затем он посмотрел на меня взглядом, полным сожаления.              Эта фраза потом не раз означала перемены в нашей жизни. Насколько значительные — я могла лишь догадываться, но парень за считанные дни с момента отъезда Эйп изменился до неузнаваемости. Из флегматичного раздолбая он превратился в решительного, временами жесткого, немногословного типа, который не считал нужным советоваться со мной в важных вопросах. Я шагу не могла без его ведома ступить, покупала продукты только по его списку, одевалась так, как он того требовал. Я такое только в кино видела — как добродушный мягкотелый миллионер Брюс Уэйн превращается в Бэтмена. И стоит признать, эта, доселе скрываемая, часть натуры Шона меня привлекала. Как женщину.              «Так надо». Эти два слова я слышала всякий раз, когда мне казалось, что я задаю не те вопросы. Мы переехали в жуткую дыру в районе залива, близ местечка c глумливым названием Голливуд. Поселились в бараке с печным отоплением, с отлично прослушиваемыми стенами, плесенью и соседями-люмпенами. В Голливуде имелся единственный музыкальный магазин, куда Шон устроился продавцом. Там он стал пропадать с утра до позднего вечера. Мне же категорически запрещалось приходить туда.       Я сидела в нашем новом жилище, вырезала из мягкого картона полоски и писала на них ирландские слова и фразы, о значении которых боялась даже догадываться. Шаблон был написан от руки печатными буквами явно Шоном и явно для меня, не знающей языка. Стала проглядываться истинная причина его нежелания посещения мною уроков гэльского.       Готовые полоски-таблички я относила в аптеку, где некая Mother Mary молча забирала их и рассчитывалась за работу кэшем. Все это выглядело чересчур подозрительно, но, всматриваясь в напряженные лица новых знакомых, вопросы как-то сами собой отпадали. Эти взгляды, снисходительные ухмылки словно кричали мне: «Так надо, глупая южанка!»       Вскоре молчаливая Мать Мэри допустила меня до материальной комнаты, где я по ее списку формировала медицинские аптечки и вкладывала туда те самые таблички. Я радовалась дополнительному шиллингу, но вопросов возникало еще больше. Очевидно, все это было связано с ИРА, со всеми вытекающими последствиями.              Вынужденный «лед» между мной и Шоном растаял лишь в Белфасте, на концерте U2. На пару часов «Бэтмен» снова стал «Брюсом Уэйном».       Группа выступала в огромном, похожем на авиационный ангар выставочном зале. Звук отражался от бетонных стен и металлических перекрытий, превращаясь в плотную, физически ощутимую, оглушительную волну. Мы набились в эту ревущую, потную человеческую массу. Вокруг становилось жарко, запахи смешивались в амбре из шерсти курток, пота и безалкогольного пива.       В какой-то момент, когда толпа качнулась и музыка загремела особенно громко, Шон притянул меня к себе за талию, укрывая от чужих локтей. Я ткнулась носом в его шею, чувствуя, как бешено колотится его сердце под моими пальцами, и внутри меня поднялась волна такой острой, щемящей нежности, что на секунду стало страшно. Я жаждала этого тепла. Пила его, как замерзающий пьет горячее вино, зная, что праздник скоро кончится.       Я огляделась по сторонам. Парочки в открытую обнимались и целовались. Девчонки — те, кто помоложе и помельче ростом, садились на плечи своим парням. Вокруг кричали, пели, бесконечно толкаясь и обливаясь пивом. Музыкантов с нашего расстояния можно было разглядеть лишь на огромных видеоэкранах. А потолок рассекали разноцветные лазерные лучи, вздымались вверх воздушные шарики, несущие флаги и ленты.              — А теперь, парни, слушайте сюда, — в перерыве между песнями проговорил в микрофон Боно. — Сейчас прозвучит медлячок из нашего нового альбома. Он называется »Stay«. Эдж, заводи!       Гитарист начал извлекать нежные аккорды.       — Я хочу, чтобы вы как можно крепче обняли своих девчонок и не отпускали, пока длится песня. А кто пришел без пары — просто положите соседу руку на плечо, забудьте все обиды, перестаньте толкаться и представьте, что все вы здесь одна большая дружная семья. Ну что, попробуем?              Пять минут я стою, уткнувшись носом в грудь Шону. Тот обеими руками обнимает меня за шею, и мы, медленно покачиваясь, топчемся на месте. Я вслушиваюсь в меланхоличный голос Боно, выхватывая из плотного звука слова, которые странным, пугающим эхом отзываются в моей собственной душе. Он поёт о ком-то, кто находится так далеко и одновременно так близко. Об ангелах, наблюдающих за жизнью смертных.       «Stay with the demons you drowned…»       Останься с демонами, которых ты утопил. По коже пробегает холодок. Разве не это мы сейчас делаем? Я прячу своего многовекового демона, отчаянно притворяясь обычным человеком, а Шон топит своих.       Мне хочется плакать от долгожданного заслуженного счастья, от простой женской радости пребывать в объятиях мужчины, слушая, как бьется его молодое сильное сердце, вдыхать запах его пота и чувствовать растущее желание обладать им без остатка.       В конце песни Шон наклонился и поцеловал меня. Я ждала этого, поэтому ответила. Не уверена, что получилось достойно, но я себе прощала, вспоминая, когда вообще в последний раз целовалась со сверстником и были ли поцелуи взаимными с моей стороны.              Мы вернулись домой, оглушенные и опьяненные музыкой, безалкогольным сидром, и той животной, первобытной энергией, которой дышал зал. Едва за нами захлопнулась дверь нашей конуры, Шон прижал меня к стенке. В темноте его губы нашли мои — жадные, требовательные, отчаянные. Мы рухнули прямо в одежде на водяной матрас. Тот самый, переживший с нами переезд со старой квартиры на Фолс-Роуд.       Тонкие, жилистые руки ныряют под мою блузку, грубо сминая ткань, обжигая кожу своим теплом. Я задыхаюсь, отвечая на поцелуи Шона, впиваясь пальцами в его напрягшиеся плечи.       Черт возьми, кажется, мы оба насмотрелись видеофильмов: сплетаясь телами, обмениваясь друг с другом горячим дыханием. Я слышу треск расстегиваемых джинсов и чувствую твердость, пульсирующего мужского желания, и сама сгораю от потребности стереть грань между нами.       В тот момент у меня срывает крышу. Я готова принять его плоть, стиснув зубы перетерпеть боль от этой проклятой, самовосстанавливающейся плёнки, готовая разрушить всю свою легенду, лишь бы почувствовать себя по-настоящему живой.       Рука настойчиво проскальзывает ниже, пальцы дотрагиваются до самого сокровенного и влажного. Я выгибаюсь навстречу… и в эту секунду парень резко замирает. Дыхание его сбивается. Шон отстраняется, перекатывается на спину и устремляется взглядом в потолок. Глаза его блестят гневом праведника.       «Какого хрена, Сил?»       Сквозь горечь отвергнутой женщины вдруг проступило ледяное, пугающее облегчение. Его демоны распугали моих демонов. О своих я забыла в пылу страсти, ибо настолько привыкла ко внутренней лжи, что давно перестала ее стесняться. Моя «специфическая» природа вновь стояла между мной и возможностью быть счастливой.              «А ты какого хрена мне не сказал?»       Ох, неудачное время я выбрала чтобы «съехать с темы» и сгладить неловкий момент.       — Ты о чём? — Шон резко повернул голову, уставившись на меня.        — Что вы брат и сестра?       Предчувствуя, как эти губы опять выдадут мне очередное «Так надо», я прикладываю к ним палец:       — Ты думал, если я сирота, то мне не хватит банальной наблюдательности разобраться что к чему? Вы разговариваете как брат и сестра, ругаетесь, даже когда спите вместе…       Если быть точной, спали мы часто втроем. Извечный холод ирландских квартир заставлял нас жаться теснее друг к другу. Мне это напоминало, как четыреста лет назад я и еще одна фрейлина согревали теплом своих тел «добрую Бесс». Шон и Эйп постоянно еще спорили, кто займет «королевское» место посередке.       — Ты ей расскажешь про нас? Или будем делать вид, что все по-старому?       Я хотела узнать, насколько сильна сексуальная фрустрация между братом и сестрой. Уж больно подозрительно со стороны выглядели их взаимная потребность друг в друге и стремление жить под одной крышей.       — Опять ты заморачиваешься, — Шон раздраженно выдохнул, — Неужели Эйп настолько глупа, чтобы не принять неизбежное? Думаешь, мы не учли эти нюансы, когда заключали с тобой сделку?       Я напряглась. А что, если это изначально было скрытым пунктом нашего негласного договора? Что, если мне приходится расплачиваться еще и натурой за «счастье быть третьей лишней» в их пародии на «шведскую семью»?              «Стоп! Откуда эта паранойя? Пора с этим что-то делать», — испугалась я собственных мыслей. Слишком резкие перемены в жизни пагубно сказывались на моей психике. От долгого отшельничества, равно как и от насыщенной городской жизни, нужно избавляться медленно, постепенно, как заядлый курильщик сокращает количество выкуренных сигарет.       Мне хватило полугода, чтобы влюбиться в Шона Нейтона. В то же время я испытывала неясную психологическую зависимость от сильной личности Эйприл О’Нил. Я восхищалась ее современностью во всех смыслах этого слова. Хотя большей частью она все равно оставалась для меня загадкой.       — Окей, тогда я могу попросить тебя кое-о-чем?       — Валяй.       — Я хочу, чтобы между мной и тобой не было больше тайн. Все, что не касается Эйп, должно оставаться между нами. И не спрашивай почему. Так надо.       Шон хмыкнул, пододвинулся ко мне и провел ладонью по моей щеке:       — Договорились, — тихо сказал он. — Никаких тайн. И раз уж ты такая проницательная… Да. Мы спали вместе. Один раз. И это было самое омерзительное, что мы когда-либо делали.       Он отстранился, стряхивая пепел, и в темно-карих глазах мелькнула такая глухая, застарелая тоска, что я не стала вытягивать из него подробности. В том не было нужды. За полгода жизни под одной крышей я и так по крупицам собрала их подлинную историю.              История появления Шона и Эйприл на свет больше походила на мрачную ирландскую балладу, где за грехи отцов расплачиваются дети. Их общий отец, убежденный республиканец Рэй Кавана, чудом избежал гибели 30 января 1972 года, во время расстрела демонстрации в Дерри. Раненый, он нашел убежище в подвале дома сестер О’Нил. Две юные католички выхаживали его, таская бинты и еду. В их глазах молодой солдат республики был не просто раненым беглецом, а воплощением романтики сопротивления, героем из баллад. Желание отдать себя этому полубогу оказалось сильнее строгих религиозных догм и страха перед грехом.       Обе забеременели почти одновременно. Рэй, повинуясь приличиям, женился на одной из них — матери Эйприл — и уехал на юг. Но дочь его не интересовала, он всегда мечтал о сыне-наследнике. Шона родила вторая сестра. Однако для нее идеи »Шинн Фейн« оказались важнее ребёнка. Она отдала мальчика в приемную семью в Дерри, полностью посвятила себя подпольной борьбе и через пару лет закономерно угодила за решетку.       Шон рос в семье Нейтонов. Его приемные родители придерживались умеренных взглядов и делали все возможное, чтобы оградить мальчика от тени настоящего отца — тем более что за Каваной, не разорвавшего старые связи с радикалами, постоянно следили спецслужбы.       Шон и Эйприл встретились в Белфасте в 1990 году. Они не знали о своем родстве и долгое время общались как обычные влюбленные. Их тайный союз был удивительно чистым: глубоко укоренившиеся католические запреты удерживали их от близости, но они были искренне привязаны друг к другу.       Иллюзия нормальной жизни рухнула, когда на пороге их съемной квартиры внезапно возник Рэй. Им двигало вовсе не раскаяние, он принес с собой холодный, циничный расчет. Кавана был на сто процентов убежден, что его взрослые дети, живущие под одной крышей, уже давно состоят в интимной связи. Он решил использовать этот воображаемый инцест как идеальный рычаг давления. Манипулируя их шоком, стыдом и чувством вины перед Богом и обществом, он пытался завербовать их в ИРА — буквально заставить искупить «грех» кровью на службе республике. Особенно сильно Рэй давил на Шона. Его раздражал характер сына. Он требовал, чтобы тот немедленно женился на «правильной» девушке из движения, выбросил из головы подростковую дурь вроде хэви-метала и компьютерных игр, перестал стрелять в пиксели на экране и взял в руки настоящее оружие.       Психологический удар оказался разрушительным. Эйприл, обезумев от ярости на лицемерие матери, на грязные обвинения отца и на всю эту фальшивую святость, напилась до беспамятства. В ту ночь, ведомые отчаянием, злостью и извращенным желанием до основания разрушить навязанные им рамки, они переспали. Это был не акт страсти, а глухой, болезненный бунт — они словно швырнули Рэю в лицо то грязное будущее, которое он для них сочинил.       Опыт оказался настолько травмирующим, что больше они никогда не переступали эту черту. Свою общую вину и боль они запечатали глубоко внутри, превратив ту кошмарную ночь в источник циничных, защитных шуток, понятных только им двоим.              *****       Январь 94-го отрезвил нас ледяными ветрами с залива. Идиллия рассыпалась за один день. Как-то утром я застала Шона в абсолютно подавленном настроении. Встав задолго до рассвета, он не пошел на работу, а сидел на кухне прямо в куртке, глядя в окно на серую стену соседнего дома. Перед ним стояла наполовину пустая бутылка виски.       — Шон? — тихо позвала я, чувствуя, как внутри привычно сжался холодный комок предчувствия. — Что случилось?       Он медленно повернул ко мне лицо. Глаза его были красными от бессонницы.       — Звонил отец, — глухо произнес он, затягиваясь сигаретой. — Мне нужно срочно уехать в Дерри. Прямо сейчас.       — Надолго?       — Вернусь через месяц… может, два. Как получится. Извини, Сил.       Он не смотрел мне в глаза, когда собирал свой старый вещевой мешок. А едва за ним затворилась дверь, на пороге нашего жилища появилась Эйприл. Она даже не сняла пальто. Смерив меня быстрым, оценивающим взглядом, девушка отвела меня в сторону, взяла мою ладонь и силой вложила в нее тугую, сложенную вдвое пачку банкнот.       — Так надо, Сил, — твердо, не терпящим возражений тоном сказала она. — Тебе нужно исчезнуть отсюда на некоторое время. Прямо сейчас.       — Эйп, но почему?..       — Мать Мэри уже в курсе, она поможет тебе с жильем и какой-нибудь работой на первое время. С вещами помогу. Как только здесь все утрясется — я дам знать.              Выставленная таким образом за дверь, я еще несколько минут стояла в нерешительности на лестничной площадке, сжимая в кулаке замызганные банкноты. Из-за закрытой двери доносились приглушенные, но яростные голоса — Эйприл и кто-то еще, кого я не успела заметить, громко и быстро спорили на ирландском гэльском. На том самом языке, который мне так усердно запрещали учить под предлогом «безопасности».       Неужто я послужила причиной их ссоры? Хотелось бы верить, что нет. Наверное, они меня просто оберегали от чего-то, во что вляпались сами. Хотя от этой мысли не становилось легче.       Эти внезапные «так надо» случались в моей жизни слишком часто. Всегда настигали в самые счастливые, самые беззаботные дни, с корнем вырывая хрупкие ростки нормальности и выбивая почву из-под ног. А мне нужно было решать и свои проблемы.              «Мать Мэри» действительно помогла. Эта женщина, несмотря на своё прозвище, к церкви имела отношение весьма опосредованное. Мэри выделила мне крошечную подсобку в материальной комнате при аптеке. Чутье и опыт подсказывали, насколько это надежное укрытие на случай облав.       Материальная, где хранились перевязочные средства и лекарственно-растительное сырье, имела выход в подвальное помещение, где требовалось поддержание влажности для хранения резиновых изделий. В подвале за железными дверьми с предупредительными табличками находились комнаты для огнеопасных жидкостей, вроде спирта и хлороформа.       — Это на случай пожара, — отвечала Мэри на мой вопрос зачем мне эта информация.       Я уже хотела съязвить, что внизу, в окружении бочек с легковоспламеняющимися жидкостями, ничуть не безопаснее, но та словно прочитала мои мысли:       — Подвал имеет два выхода наружу. Первый — для «красной» тревоги, второй — для «оранжевой». Сечёшь?       А ведь Эйп ни о чем таком не предупреждала. Может, «мать» меня тоже проверяет? И как же достали их словечки!       — Что такое «Tír na nÓg»? — спросила я в лоб в расчете хоть что-нибудь понять в этом загадочном и опасном мире.       — Местное ругательство, — осклабилась гнилыми зубами Мэри. — Не советую озвучивать в присутствии парней.       «Окей, черт с вами», — махнула про себя рукой. — «Придется и дальше играть в ваши игры».              Чтобы получить хотя бы какие-то зацепки для будущей легализации, мне нужны были характеристики от местных — положительные отзывы от работодателей, подтверждение от приходского священника о том, что я прилежно посещаю мессы и жертвую на нужды общины. Поэтому по совету все той же Mother Mary я устроилась волонтеркой в голливудский хоспис и параллельно подрабатывала ночной уборщицей в операционном блоке госпиталя.       Заведующий отделением взял меня только потому, что из всех бесправных нелегалов я чище всех говорила по-английски, а в моей медицинской карте не значилось ВИЧ и гепатитов. За изготовление фальшивой медкарты пришлось выложить кругленькую сумму, зато с меня не потребовали проходить проф.мед.осмотр и сдавать кровь на анализ.       Но платили мне меньше, чем остальным нелегалам. Наверное, за то, что в глазах «местных» я оставалась подозрительной чужачкой с сомнительным прошлым. Впрочем, за несколько месяцев работы у меня скопилась приличная по моим меркам сумма наличных. Я бережно прятала её под половицей, чтобы в любой момент быть готовой к очередному «Tír na nog» — бегству в никуда.              От Шона и Эйприл не было ни слуху, ни духу. Потянулись долгие, серые недели одиночества, и я все чаще ловила себя на том, что безумно тоскую по Шону. Я ночевала на узкой кушетке среди коробок с бинтами, глядя в темный потолок. Вспоминала концерт U2, наш «первый блин комом» … Рудиментарные органы, мать их!       Аппендикс, скорее всего давным-давно растворился сам по себе, после перитонита, который прошел для меня незамеченным. Организм просто сожрал воспаленный отросток и переварил его без следа. Зуб мудрости? Да, в общем то никогда не беспокоил. Серьезные неудобства доставляла разве что hymen vaginae.       Из-за моих собственных морально-этических и религиозных шрамов регулярная половая жизнь с ней исключалась. Суприммунитет почему-то упорно её регенерировал. Медленно, но неизбежно. При этом соединительная ткань каждый раз становилась менее эластичной и достаточно прочной, чтобы превращать любую «очередную» дефлорацию в болезненное, мучительное испытание.       Я часто задумывалась: почему девственная плева не «отпала» за ненадобностью, вслед за аппендиксом? Может она не рудимент? Быть может, Господь сотворил женщину изначально непорочной, наделив ее сей преградой не как карательным инструментом, но как предупредительной табличкой для двоих: «Подумайте еще раз. Оно вам точно надо?»       В моем же случае всякая новая близость с любимым человеком казалась издевательством над природой, кощунством. Вечное самоосквернение, бесконечная самодефлорация. Чтобы не обманывать ничего не подозревающего партнера, приходится брать этот грех на себя, разыгрывая искушенность там, где есть лишь анатомическая аномалия. Может, в этом и заключается мое главное проклятие — невозможность любить, не обманывая себя и другого?              А ведь после того концерта у меня реально крышу снесло от новых впечатлений, от количества выпитого сидра и поцелуя Шона. Я осознанно и собственноручно разрушала свою легенду, позволивши себе на несколько часов забыть, кто прячется под маской «Сесилии Кэтрин Бирн, дитя Магдалины, невинного агнца, расплачивающейся за грехи своей непутевой матери». 900-летняя ведьма Доу, вынужденная имитировать целку физиологически и психологически.       Ложь, рожденная из лжи да помноженная на ложь.       «Какого хрена, Сил?»       Вспомнила, как Шон еще раз задал тот же вопрос, но уже, как мне казалось, без всякого осуждения. Я тоже не осуждала его за Эйприл. И для того, чтобы разрубить сей порочный треугольник требовалось заключить с Шоном «сепаратный договор» и скрепить его. Если не кровью девственницы, то… Плевать, решила я тогда, расстегивая молнию с пуговицей на джинсах Шона. Пусть считает меня кем угодно, но я сделаю это: приму его плоть и семя в себя. Так или иначе…              ******       Работая волонтеркой, я быстро наловчилась ставить капельницы и уколы — то, чего мне строго-настрого запрещалось делать в приютском родильном отделении. Видя мои старания и аккуратность, штатные медсестры с удовольствием сбрасывали на меня свои прямые обязанности, проводя рабочее время за чаем и телевизором. Я же только радовалась возможности научиться чему-то полезному и заслужить хорошую репутацию.       Каждую неделю волонтеры были обязаны сдавать кровь за отгул. И именно здесь я едва крупно не подставилась со своей редкой четвертой резус-отрицательной группой.       — Сил! Можно тебя на минутку? — спустя несколько дней после очередной сдачи крови позвал меня старший медбрат.       Нас провели в кабинет заведующего отделением, главного гематолога. Заперев дверь изнутри, он сообщил, что моя кровь была доставлена на станцию переливания абсолютно непригодной несмотря на то, что все правила хранения и транспортировки были соблюдены идеально.       — Она пришла вся свернутая, понимаете? — врач взволнованно постучал пальцем по бланку анализа. — Шейла, ваше здоровье в серьезной опасности. С такими показателями не живут. Вам необходимо срочно обследоваться. Это можно сделать прямо у нас, расходы клиника полностью возьмет на себя. Но пока от работы я вас отстраняю.       Я поблагодарила начальника и вышла из кабинета, немало озадаченная. Согласившись на обследование, я рисковала «явить себя» этому миру, к чему тот был все еще не готов. Но, с другой стороны, при современном медицинском оборудовании я могла бы гораздо больше узнать о себе.       Случай со свернувшейся кровью подтверждал мои старые догадки и гипотезу профессора Макласки. Разгадка суприммунитета (Колин избегал слова «бессмертие») была в крови, а точнее — в химическом составе плазмы.       Дело оставалось за малым — всего лишь довериться врачам и уповать на врачебную тайну. Но что-то меня удерживало от принятия решения. И неспроста.              Давным-давно, после «инициации», впервые столкнувшись с ускоренной регенерацией тканей, я объясняла ее проявлением потусторонних сил. Даже о самом научном подходе к этому вопросу я узнала только в 30-х годах, будучи подопытной свинкой у Колина, в его гематологической клинике на острове Мэн.       Позже, во время войны, мне приходилось сдавать кровь для раненых. Все делалось тогда наспех, волонтеры редко проверяли совместимость досконально. Что происходило с теми бедолагами, которым переливали мою кровь, я не могла осознавать в полной мере и поступала безответственно.       Одно для себя уяснила твердо: чем серьезнее мне наносился урон, тем быстрее проходила регенерация. Потеря до двух пинт крови, например, была для меня некритична. Я спокойно могла порезать палец и остановить капиллярное кровотечение обычными средствами. Однако если тот же палец отрезать полностью — новый обязательно отрастёт, но это займёт некоторое время. Что примечательно: палец отрастёт медленнее, чем если бы мне, к примеру, отсекут всю кисть целиком. Механизмы регенерации запускались в отношении органов и тканей на приоритетных началах. У меня могло кольнуть в груди, но инфаркт мне не грозил. Выпадали волосы из-за естественного отмирания луковиц точно так же, как и у обычных смертных, однако старческая алопеция меня обходила стороной. Сырая вода, плохо приготовленная пища могли вызвать рвоту, понос и лихорадку, но от смертельных ядов я всегда была надежно защищена. На бурных вечеринках конца 60-х меня, бывало, случайно прижигали сигаретами, и те мелкие ожоги заживали неделями, как у нормальных людей. Но на инквизиторском костре ощущения были совершенно иными: там пузырящаяся, обугленная плоть мгновенно обрастала новой соединительной тканью, и сызнова активировался процесс фибриногенеза. Кровь буквально закипала, стремясь запечатать повреждения.              Ученые, изрезавшие меня вдоль и поперек, наверняка оставили интереснейшие записи. Уцелели ли результаты исследований? Полностью ли Макласки замёл все следы, когда сжёг собственную гематологическую клинику накануне войны? А ежели не успел — в чьи руки попали записи? Вопрос оставался открытым, но сейчас меня волновали другие проблемы. Моя кровь сворачивается вне тела. Будто отделенная от «источника», она мгновенно гибнет, превращаясь в бесполезный плотный сгусток, защищая тайну своего носителя. Шестьдесят лет назад об этом знала лишь узкая группа ученых, и то — у них не имелось опытных образцов. Ученым не удавалось ничего доказать экспериментами in vitro. Только in vivo и с моего письменного согласия, так скажем. Без моего желания и сотрудничества, работы Колина не продвинулись бы дальше формирования гипотезы. А ведь у него не осталось бы времени на исследования «стволовых клеток».       Итак, суть проблемы — в научном прогрессе. К концу XX века усовершенствовали молекулярный микроскоп, изучили геном человека, клонировали овечку Долли. Человечество наконец получило возможность наблюдать за другими галактиками и находить все новые неделимые частицы. Найти иголку в стоге сена, равно как и меня, теперь не составит ученым труда. А то, что охота за мной началась — непреложная истина, которую бессмысленно и опасно отрицать.              К весне я уже морально приготовилась достать из-под половицы накопленную заначку и бежать в Штаты или континентальную Европу. Но реальность мягко приземлила на землю. В начале марта мной пришли. Двое в непромокаемых желтых плащах «с шашечками» заявились в аптеку в конце рабочего дня. Первый вежливо перевернул табличку на двери. Второй, показав удостоверение Королевской полиции Ольстера (RUC), спокойным тоном произнес:       —Пройдемте с нами, мисс Бирн. И без глупостей, пожалуйста.       “Это красная или оранжевая тревога?» — взглядом вопросила я Мать Мэри. Та стояла за прилавком и безучастно наблюдала за тем, как меня выводят на улицу и сажают в служебную машину. Что ж, по крайней мере, только так я смогу узнать какие-нибудь новости о Шоне. А за себя опасаться, наверное, нечего, ведь я чиста перед законом.              В допросной комнате в участке на Каслрей-роуд воняет казенщиной, дешевым табаком и застарелым страхом. На стене тускло светит лампа в металлической сетке. За железным столом сидит детектив-сержант — мужчина лет сорока пяти с лицом уставшего бульдога и глубокими тенями под глазами. Перед ним на столе лежит картонная папка с тесёмками. Полицейский лениво листает страницы моего ирландского паспорта, периодически щурясь в мою сторону. После чего демонстративно бережно выкладывает его на середину стола, рядом с безымянной папкой.       — Шейла Бирн, — усыпляюще скучным голосом молвит он, — Родилась и выросла в приюте Святой Магдалины, графство Голуэй. Знаменитость, звезда скандального процесса в Дублине. Получила паспорт под вспышками фотокамер. Да, припоминаю, красивая вышла история. Газетчики такое обожают.       Я молчу, сложив руки на коленях. Детектив подаётся вперед, опершись локтями о стол.       — Но мы ведь не в Дублине, мисс Бирн, так ведь? И я не журналист из «Irish Times». Я навел справки. У Минюста к вам куча вопросов. Ваш паспорт — это кость, которую политики бросили прессе, чтобы замять скандал вокруг приютов. По факту у вас нет подтвержденного свидетельства о рождении. Нет никаких записей в церковной книге о крещении, конфирмации, первом или втором причастии. Более того, не нашлось ни одной живой души, которая могла бы подтвердить вашу личность до девяносто третьего года. Юридически вас не существует. Вы явились из ниоткуда.       Он аккуратно постучал пальцем по таинственной картонной папке.       — Будь моя воля, я бы прямо сейчас отправил вас в лагерь для перемещенных лиц или сдал лоялистам из UVF в качестве «подозрительной южанки». Вы же понимаете, что люди с такой биографией здесь иногда просто… исчезают в торфяных болотах? И никто не пришлет адвоката. Никто не спросит, где вы.       — Чего вы хотите? — тихонько спрашиваю, едва осмеливаясь взглянуть в глаза, в которых не вижу ничего, кроме профессиональной скуки. Страха особого нет; за сотни лет я научилась распознавать блеф. Эта ищейка не знает моей настоящей истории. Кружит вокруг да около, ищет за что зацепиться. Для него я пока что удобная мишень, нелегалка с сомнительными бумагами, которую можно использовать в оперативной игре.       Детектив-сержант, заметив мою растерянность удовлетворенно хмыкает. Он ждал этой покорности.       — Мне плевать на грехи католической церкви и на ваши дублинские дела, мисс Бирн. Покамест меня интересуют ваши новые друзья: Шон Нейтон и Эйприл О’Нил.       Он вытаскивает из папки две черно-белые фотографии. На одной Шон — длинноволосый, взъерошенный, в черной косухе, щурится от солнца. На другой сверкает циркониевыми брекетами Эйп, сидящая в пабе за чашкой кофе, с зажжённой сигаретой между пальцами.       — Оба исчезли два месяца назад, — продолжает сержант. — И странное совпадение: как раз перед тем, как в Дерри взлетел на воздух армейский патрульный джип. Есть информация, что их отец — Рэй Кавана — активный боевик временной ИРА. Мы подозреваем, что детки решили пойти по стопам папочки. Также нам известно, что Нейтон уехал в Дерри, а его сестрица координирует ячейку здесь, в Белфасте. А вы, мисс Бирн, жили с ними под одной крышей.       — Я ничего не знаю об их политических делах, — слишком быстро отвечаю я. — Я просто снимала у них комнату. Они помогли мне, когда я приехала с юга без гроша в кармане.       — Конечно, конечно, — полицейский язвительно улыбается. — Святая невинность из приюта. Только вот следствием установлено, что вы работали в аптеке Матери Мэри, и формировали походные аптечки, в которые вкладывали странные картонные полоски с надписями на гэльском. Мы нашли пару таких на месте досмотра одной подозрительной машины на Фолс-роуд. Это ведь какой-то шифр, да, Шейла?       С трудом сдерживаю дрожь в голосе:       — Я не знаю гэльского, сэр. Шон запрещал мне его учить. Он сам писал эти карточки, а я просто раскладывала их по коробкам. Думаете, я не спрашивала? Мать Мэри утверждала, что это «синонимы лекарственных препаратов»              Детектив-сержант внимательно всматривался в мое лицо, пытаясь уловить малейшее движение мышц. Я выдала ему ровно ту дозу растерянности и испуга, которую он ожидал увидеть у загнанной в угол девчонки. Наконец он вздохнул и вытащил из ящика стола бланк.       — Ладно. Допустим, вы действительно святая простота, южанка, которую используют втемную. Но вы, Шейла, наш единственный мостик к этой парочке, — Он пододвинул ко мне бумагу и шариковую ручку, — Это подписка о невыезде и обязательство о сотрудничестве. Вы не покидаете округ Белфаст, продолжаете жить в своей конуре под крылышком Матери Мэри. К тому же исправно ходите на работу в хоспис. Раз в неделю вы являетесь сюда и отмечаетесь. И если Нейтон или О’Нил выходят на связь — немедленно ставите меня в известность.       — А если я откажусь подписывать? — спросила я, ощущая, как заведен механизм мышеловки, внутри которой я — сыр.       Полицейский наклонился так близко, что я почувствовала запах его мятной жвачки.       — Тогда мы аннулируем ваш сомнительный паспорт, объявим вас нелегальной иммигранткой и закроем в Castlereagh Holding Centre до выяснения обстоятельств. И поверьте, через неделю вы будете петь соловьем. Расскажете мне даже то, чего никогда не знали. Ваше счастье, мисс Бирн, что вы не в приоритете у следствия. Пока. Когда мы закончим с Нейтоном и его сестричкой… непременно возьмемся за вас. Так что подписывайте и молитесь своему католическому Богу, чтобы ваши друзья не наделали глупостей в Дерри.              «Это не моя война» — утешала я себя, выводя на бланке неровные буквы: Sheila Byrne. Из всей этой болтовни я выяснила важное: Шон скоро объявится, точно даст о себе знать. Если он действительно замешан в теракте в Дерри, значит вернется. Хотя бы для того, чтобы попрощаться со мной перед тюрьмой. Или могилой…       — Умная девочка, — сержант забрал подписанную бумагу, удовлетворенно кивнув. — Свободны… Пока что.       Уже у выхода он остановил меня. Излюбленный приёмчик легавых.       — Чуть не забыл, — изобразил «виноватую» улыбку, — Как ваше самочувствие, мисс Бирн? Ничего не беспокоит?       — Простите, сэр? — Детективу понравилось выражение моего лица в тот момент, ибо оно было искренним.       — Не для протокола. Употребляли ли вы героин и состояли ли в интимных отношениях с Нейтоном? Можете не отвечать, но у меня есть сведения, что вам выдали в хосписе направление на обследование крови…       — К чему вы клоните?       — К тому, чтобы вы тщательней выбирали себе друзей. "СПИД не спит", а Нейтон с О’Нил, говорят, частые гости в группе поддержки ВИЧ-инфицированных. Что скажете, Шейла? Что это вас тоже не касается?       — Не думаю. Всего хорошего, детектив, — выпалила я и выскочила в коридор, чтобы не видеть победную ухмылку на бульдожьем лице. А еще мне не хотелось, чтобы легавый заметил, как дрожит мой подбородок. Меня мелко трясло, но не от страха за свое «здоровье», а от негодования.              Я вышла на сырую улицу. Ветер с залива обжег лицо ледяными брызгами. Весна принесла «отличные» новости: я заперта в Белфасте, подвешена на крючок RUC, им известно, что у меня «плохие» анализы крови, а эта парочка в Дерри играет в свои смертельные игры и впутывает меня. Пусть не нарочно, используя ложь и умолчания во благо, но сие не отменяло главного — предательства.