Исповедь бессмертной. Case of C. Doe

      Жить «под крылышком» матери Мэри я не собиралась. Подозреваю, она тоже подписала бумагу «о сотрудничестве». В любом случае ничего ей не мешало вести двойную игру. Неслучайно у нее в подвале имелось два пожарных выхода. Оранжевая тревога означала облаву лоялистов и RUC, красная — предвещала угрозу от «своих». Это я поняла по слежке, которую установили за мной после допроса в участке. Судя по «дилетантской наглости» — явно не агенты наружного наблюдения RUC. В основном подростки — те, что обычно торчат у заборов, распинывая футбольный мяч. Выдавали их одинаковые стрижки, широкие спортивные штаны и гриндерсы.       Я снимала угол в районе залива, в 15-ти минутах на метро от Голливуда. Частный сектор в самом тупике Калтра-авеню, куда автобусы не всегда ходят. Здесь, в неотапливаемых сквотах с туалетом на улице, обретались нищие эмигранты, в основном из Восточной Европы. Мои юные соглядатаи — «псевдо-худы» — предпочитали сюда не соваться.       За стеной жила семья из Белоруссии, с которой я поспешила на всякий случай подружиться. Мой слегка позабытый русский буквально очаровал главу семейства. Звали его Vovan. Именно так он просил к нему обращаться.       Знакомство с соседями сопровождалось довольно щедрым застольем, где центральным блюдом являлась 3-литровая бутылка водки «Смирнофф». Еду белорусы закупали очевидно не в здешних шопах.       — Вы это всё сами печёте? — Глаза разбегались от разнообразия пирожков, рулетов, кулебяк со всевозможными начинками.       — Ну а хуле? — деловито гыкнула жена Вована, Наташа, — Хлеб вашенский жрать невозможно. А ты, Цилечка, откуда русский знаешь? Из «наших» поди? У меня бабка из Минска. Еврейка, тоже Цилей звали. А твоя бабушка еще жива?       — Ага, баба Соня, и тоже из Минска, — не раздумывая ляпнула я, и увильнуть от дальнейших расспросов уже не получилось. Пришлось сочинять на ходу, но при этом не забывать кто из нас с Соней «бабка», а кто «внучка».              Разговор за столом потом всю ночь не выходил у меня из головы, а под утро наконец снизошло озарение:       «Соня! Я ведь обещала написать, как только смогу. Прошло уже почти 30 лет — и вот, до сих пор «могу».       В тот отрезок времени у меня не было возможности следить за новостями из России. Соседи охотно провели ликбез. Оказалось, Союз уже три года как развалился, Белоруссия вышла из состава СССР и стала независимой республикой. ГУЛАГ, КГБ, цензура ушли в прошлое, поэтому я со спокойной душой могла написать письмо и не бояться, что его перлюстрируют и выбросят в шредер.       За ночь я составила два письма и вложила конверт в конверт. Одно предназначалось для Сони, второе — для Лилии. Я сомневалась, что обе по-прежнему проживают по старому адресу в Минске. Поэтому подстраховалась на случай, если Сони уже нет в живых. Вова с Наташей каждый месяц отправляли на родину деньги, открытки, фото и сувениры. Мой конверт шел довеском к их посылке. За 100 фунтов белорусы пообещали доставить послание до адресата.       «Циль, а ты уверена, что баба Соня не сменила адрес?», — беспокоилась Наташа.       Пришлось накинуть сверху еще сотку и уповать на родню моих соседей, чтобы те взяли на себя роль детективов. Сомнительная сделка, но так вышло бы быстрее и надёжнее, чем посылать письмо обычной почтой. Международные связи между Западной Европой и странами СНГ только-только налаживались и курьерские службы пока не работали. Обратным адресом я указала Дублин, Главпочтамт, до востребования.              Спустя неделю после моего переезда в Калтру объявилась Эйприл. Выглядела она как Долорес Прайс после месячной голодовки: впалые щеки, круги под глазами. Постоянно куталась в вязаный мужской пуловер и растягивала рукава, пряча дрожащие пальцы. Мы сели у чадящей керосиновой печи, и я без обиняков рассказала про визит в полицию и подписку о невыезде. Эйп лишь горько усмехнулась.       — RUC лает, но не кусает, пока у них нет прямых улик, — она чиркнула зажигалкой, прикуривая. — Но тебе действительно лучше бежать от нас, Сил. Мы с Шоном… не просто партизаны. Мы прокляты.       — О чем ты? — Я догадывалась, что она имела в виду. Они следили за мной. Про мои анализы крови тоже знали, хотя пошли по ложному пути. Но я решила не открывать карты. Из мести, но лишь отчасти.       Эйп затянулась, не отрывая взгляда от пламени.       — Рэй нашел отличный способ воевать с бриташками. Никаких бомб, чистая партизанщина. Шон копался в медицинских отходах, находил грязные иголки… Гепатит С, ВИЧ, всякое такое дерьмо, сечешь? А я барыжила героином на Шинкилл-роуд. Среди бриташек и лоялистов много любителей «пустить по вене». И да, мы тоже ширялись: чего не сделаешь ради конспирации. Думали, боженька помилует, отведёт беду… Два идиота. Шон заразился первым, около года назад. Потом я.       Девушка бросила окурок в огонь и вытащила из пачки еще две сигареты. Одну протянула мне. Сей жест значил, что это не конец истории. Я сделала сильную затяжку и стены барака поплыли перед глазами. Слова Эйп складывались в ужасающую мозаику. Наш «первый раз» с Шоном, которого не было. Но не по причине, озвученной его сестрой. Я видела его страсть, он не собирался останавливаться. Он знал и намеренно хотел меня заразить. Моя «девственность» уберегла от греха нас обоих. Какая насмешка судьбы!              — Думаешь мы с Шоном после этого завязали? Черта с два! — продолжала Эйприл О’Нил, едва не срываясь в истерику, — Рэй… он и бровью не повел. Благословил и дальше служить Делу. Стало проще партизанить: колоть спидозными иглами в толпе, на улице, на дискотеке; втыкать зараженные булавки в солдатскую почту, в порножурналы…       — Хватит, Эйп! — Мне казалось, еще одно слово из ее обветренных губ, и я потеряю самообладание. Новая информация и новые обстоятельства требовали холодного анализа. У меня появилось странное ощущение, что всё это не зря.       Девушка словно очнулась. Отрешённый взгляд сменился болью.       — Он просто сорвался, Сил. На одну ночь захотел почувствовать себя живым. Боже, какой придурок! Прости, если бы я знала, что у вас дойдет до этого, я бы сама натянула на него гребаный презерватив! Теперь он от тебя прячется, ест себя поедом. Решил, что убил тебя.       Внутри закипала холодная, черная ярость. Моя собственная неуязвимость сейчас казалась злой издевкой. Да, мое тело перемалывает любую заразу. Но поступок Шона… Это больше чем предательство. Эгоистичный шаг обреченного, решившего утащить меня в могилу.       «За что?» — кричало все внутри. Но я промолчала. В том мире, где жили брат и сестра, осталось мало места для любви и скорбей. Оба были рождены в грехе, жили в грехе, неся его печать всем, кто прикасался к ним.              Я подавила в себе мимолетный порыв вцепиться ногтями в это осунувшееся конопатое лицо. Эйприл лгала мне. Тогда и особенно сейчас. Они с братцем все просчитали, учли все нюансы, риски и якобы по «случайной неосторожности» вовлекли меня в свои смертоносные игры.       — А он тебе всё всегда рассказывает? В подробностях? — стиснув зубы, вопросила я, и, рискуя неминуемо нарваться на драку, добавила; — Или от своей «бывшей» у него нет секретов?       — С-сука, — прошипела Эйп, устремив взор в потолок. Злость ее была направлена не на меня, — Какое же трепло!       Девушка зашмыгала носом. Даже в такую минуту она продолжала манипулировать. Я держала свой туз в рукаве, но не была уверена, что Шон не ведёт какую-то свою игру. Что же именно он рассказал сестре? Был между нами секс или нет? Для чего Эйп сейчас сидит передо мной и «посыпает голову пеплом»?       — Мне нужно с ним поговорить, где он? Не бойся, я не побегу звонить детективу.       — В Бангоре, недалеко отсюда, — Она протягивала руки к печке, словно никак не могла согреться. И снова виновато смотрела на меня, — Вторую неделю на животе лежит. Две пули от «узи» в задницу словил, две — в правое бедро. Я собственно из-за него здесь. Нужны антибиотики, стерильные бинты, антисептики. А к Мэри боюсь соваться. Она и вашим, и нашим. А, может и вообще — никому. Вся надежда на тебя, Сил.              «Браво, рыжая! Папочка может тобой гордиться. Вербовка удалась. Приютская дурочка, по уши влюбленная в плохого парня, заразившаяся от него ВИЧ, считай, у вас в кармане!».              — Я все сделаю, только отведи меня к нему. Я работала в лазарете, умею обрабатывать раны.       Поразительно повторялись судьбы. Отец Шона в молодости также прятался как подстреленный воробей. А мне, значит, судьба велит идти по стопам сестер О’Нил? Разница лишь в том, что Эйп не хочет рисковать, доверяя работу с кровью заражённого ВИЧ соратникам или знакомым, сочувствующим Временной ИРА.       — Черт, вообще-то свидание не входило в планы, — поежилась у печки Эйприл, — Но я поговорю с Рэем.       — Передай ему, что я теперь состою в вашем «клубе».       Не стала уточнять в каком. «Клуб прокаженных» умышленно втягивал меня в свою войну. Я внимательно следила за тем, как девушка реагирует на мой блеф. Знает, но зачем-то притворяется? Или не знает из-за намеренной лжи брата? Зачем тому врать, что между нами была связь? Неужели, чтобы просто досадить Эйп?       — Мне и вправду жаль, что так вышло, — Она закусила нижнюю губу, — Сдай тест, может все обойдется?       Я все еще раздумывала сказать ей правду или нет. Будто в этой недосказанности была спрятана некая сила.              ***       Я выпросила у матери Мэри вечернюю смену в аптеке и выгребла из-под половицы всю оставшуюся заначку. Мечты о побеге в Европу или Штаты так и остались мечтами. Деньги были нужны для легального приобретения медикаментов для Шона. Просто выкрасть их из материальной я не могла. Ищейки из RUC автоматически среагируют на заявление Мэри, отследят мое перемещение и накроют всю шайку-лейку. Хорошо, что кассовый отсчет не отражал движение товаров. Сменная выручка не вызовет подозрений, если конечно Мэри не станет любопытничать и не полезет в компьютер сверять товарные остатки.       Сгрузив все необходимое в большой пакет из бутика, я спустилась подвал и вышла через пожарную дверь «оранжевой» тревоги. Там меня уже дожидалась машина с включенным двигателем. Перед выходом проверила все карманы. Эйприл просила не забыть ключи от дома, деньги и (зачем-то) паспорт.       За рулем сидел некто, кого в темноте салона сложно было разглядеть. Свет не зажегся и тогда, когда я плюхнулась на заднее сиденье. Водитель включил зажигание, дальний свет фар и резко сдал назад. Я инстинктивно пригнулась и вжалась в кожу кресла.       — Умничка! Так и сиди, не высовывайся без надобности, — послышался резкий голос с характерным акцентом, и тот показался мне знакомым. Ольстерская речь для южан звучит так, будто слова — это дрова, которые надо нарубить.              Дорога до Бангора заняла от силы минут десять. Еще приблизительно столько же водитель кружил в районе трущоб, высматривая нужный дом. Свет от приборной панели и редких уличных фонарей отражался в лобовом зеркале, и я имела возможность наблюдать лицо постаревшего, заросшего бородой Шона Нейтона. Это был Рэй Кавана, собственной персоной!       — Паспорт давай сюда, джакин, — приказал он, заглушив мотор и включив в салоне свет. Я моментально подчинилась. Протягивая документ, попыталась уловить в чертах его лица различие с сыном. Те же резкие скулы, длинный нос с горбинкой, но взгляд — мертвый, как серый сланец.       Рэй внимательно рассмотрел разворот с фотографией и сравнил с «оригиналом». Своей въедливостью он мог дать фору самому злому британскому пограничнику.       — Все в порядке, мистер Кавана? — Я подняла бровь, улыбнулась уголком рта, который предательски задрожал.       — Скоро это узнаем. Выходи из машины, Шейла Бирн, — Мужчина сунул мой паспорт во внутренний карман своей куртки и велел следовать за ним.       Мы обошли протяженный аркообразный таунхаус, отыскали пожарную лестницу и взобрались на скользкую от дождя крышу. Рэй показал на слуховое окно, разрисованное граффити.       — У тебя времени до шести утра. Посмотришь, как он, составишь список чего еще нужно. Завтра ты должна быть дома до того, как проснутся соседи, поняла? Легавые пока лишь взяли тебя «на карандаш», но «поводок» еще не надели.              Логово Шона больше напоминало комнату нерадивого студента, нежели полевой лазарет для раненых партизан. Старый диван под стропилами, на котором парень лежал в позе «мечтателя» соседствовал с мини-холодильником, портативным телевизором и магнитолой. На полу валялись смятые жестяные банки из-под Harp lager и Dr. Pepper, несметное множество окурков, обрывки грязных бинтов, использованные салфетки и прочий мусор. Кажется, папочка разрешил мне свидеться с Шоном еще и поэтому: никто не изъявил желания здесь хоть немного прибраться.       Подстреленный встрепенулся, когда я буквально вывалилась из слухового окна со своим пакетом. Для «гостей» был предусмотрен стул, но впотьмах я его не заметила. Нейтон сорвал наушники с головы и уставился на меня.       Вся обида куда-то испарилась, когда я заметила искреннюю тоску в этих темных глазах. Забыв про все на свете, я обняла его за шею и целовала как мать целует обиженное дитя. Шон мягко уворачивался, ворчал, старательно пряча скупую слезу.       — Ну чего ты? — Я приникла лбом к его лбу, — Ничего ведь не случилось? Зачем эти игры в прятки? Да, знаю. Ты опять скажешь «так надо», но вспомни, что обещал мне? Все, что не касается Эйп, Рэя, всех ваших делишек, должно оставаться между нами.       — Прости, Сил, мы не имели права вовлекать тебя в это дерьмо, — Парень отстранился, с трудом возвращая исходную позу и натягивая на себя спавшее одеяло. Он стеснялся. Характер его ранений не позволял ему нормально двигаться, от чего спать приходилось на боку, а правую ногу держать в полусогнутом виде.       — Больше никаких «мы», Шон. Твои «мы» закончились на том месте, когда ты узнал, что я девственница. Тогда ты и никто другой поступил как счёл нужным. И предал ты не меня, но сестру и отца, солгав, что смог завербовать меня таким паскудным образом.       — Просто я… люблю тебя, — еле слышно пробормотал тот, кого я в данную минуту не рассчитывала увидеть. Брюс Уэйн.       — Боже, Шон, я тоже тебя люблю! /Хотя влюблялась в Бэтмена/              Слова требовали действий, а мы застыли на месте, вели себя как смущенные школьники на первом свидании. Казалось, Нейтон был напуган обоюдными признаниями больше чем ответственностью за ложь во моё спасение. Впрочем, имелись вещи посерьезней поцелуев и обнимашек       — Давай-ка сменим бинты. Рэй велел проверить как твои дела, — сказала я, и перед тем, как выкладывать содержимое пакета, еще раз окинула взором «логово голозадого мечтателя». Стерильностью здесь и не пахло. Для начала я приготовила антисептик, растворив в ведре воды 10 таблеток пюржавеля. Затем подмела и вымыла пол. Воздух в мансарде пропитался запахом хлора. Потом убрала лишнее со стульев: телевизор, книги, кассеты, пепельницы; сдвинула стулья вместе, обработала их, расстелила стерильную марлю, и только тогда разложила инструментарий.       Чтобы я не скучала, Шон поставил кассету с новым альбомом Soundgarden, и с глумливой ухмылочкой наблюдал за моими танцами со шваброй, пуская дымные колечки в потолок.              «Не так яростен ад, как женщина, которой пренебрегли», — замогильным голосом цитирую Пинхеда, надевая медицинскую маску и натягивая стерильные перчатки. Парень вздыхает и принимает неизбежное. После снятия бинтов, настает моя очередь вздыхать. От облегчения. Швы были сделаны на совесть; воспаления, нагноений и грибка не наблюдалось. Поблагодарила про себя Рэя Кавану за то, что отыскал в этой дыре хорошего хирурга, и его сыну не придется глотать горстями антибиотики еще неделю.       — Передай отцу, что через пару дней можно снимать швы. Но перевязку надо делать чаще. Анаэробные бактерии обожают мягкие ткани. Можешь потихоньку передвигаться, только аккуратно: швы береги.       — Мисс Бирн, — на лице Шона появляется загадочная улыбка. Парень ловит мою руку, пока я снимаю маску, и надолго удерживает ее.       — Слушаю вас, мистер Нейтон, — с напускной чопорностью отзываюсь я.       — Мисс Бирн, — повторяет Шон и медленно растягивает слова, — Не желаете ли стать миссис Нейтон?        — К сожалению, сэр, — выдерживаю мучительную паузу, заставляя его ловить каждое мое слово, — Вынуждена ответить вам… согласием. Ибо имела честь лицезреть ваш голый зад. И теперь, как честный человек, я обязана выйти за вас замуж.              «Шутки шутками, а жить на что-то надо», — размышляла я, сидя в вагоне метро по пути домой. Шон, делая мне предложение, оставался тем же флегматичным раздолбаем, которого я знала с минуты нашего знакомства в магазине летом прошлого года. На все у него был готовый ответ: nevermind. Или это такой ирландский юмор с горьковатым привкусом Ольстера?       Но если рассуждать практично, брак виделся спасением для нас двоих. То, что браки заключаются на небесах — сказки для бедных. Иногда люди вынуждены совершить подобную сделку, дабы скрыть обоюдный позор. «ПрОклятая и прокажённый» — по-моему, прекрасная пара без надежды на будущее. Если Шон говорил серьёзно, мне придётся признаться ему, что я бесплодна. Впрочем, вряд ли он задумывался о детях. Я читала о СПИДе задолго до нашей встречи. Генетика «чумы конца ХХ века» беспощадна к репродуктивной системе.              Но мечты пока в сторонку. От дел насущных меня никто не избавил. Я снова оказалась на мели. Паспорт Рэй мне так и не вернул. Я предположила, что это не последняя наша встреча. Ольстерская петля затягивалась все туже. Один опрометчивый шаг, и я стану полноправным членом этой «весёлой семейки».       В последние дни я раздумывала избавиться от одежды, подаренной Эйприл. Случались инциденты, связанные с обысками средь бела дня, неполиткорректными шуточками и издевательствами. Не только со стороны военных. До моего прикида докапывались старики-оранжисты, бритоголовые, «худы»-протестанты, сочувствующие DUP. Выручало меня то обстоятельство, что я, когда надо умела включать Advanced Received Pronunciation. Боже храни Thames Television и BBC образца 70-80х! Вооружённые сопляки в беретах, услышав, что я разговариваю как училка английского, видимо ловили мощный триггер, и отпускали меня подобру-поздорову.              Тем не менее нужда в деньгах стояла с ножом у горла. Не на что купить еды, переодеться и заплатить за жильё. Оставалось лишь уповать на гематологическую клинику, где зав. отделением пообещал мне полный пансион и даже небольшой гонорар, если я соглашусь лечь на обследование. Таким образом я решала несколько проблем сразу. Да, есть риск угодить в лапы последователей профессора Макласки, но пока те опомнятся, я успею скопить достаточно денег и свалить в Штаты.       Однако сей бесхитростный план имел один серьёзный изъян. Сбежать- то можно хоть сейчас, но не осталось такого места на земле, где можно спрятаться. Даже если повезёт, то ненадолго. Компьютеризация баз данных, камеры наружного наблюдения, слежка со спутников позволяли современным спецслужбам отыскать иголку не то что в стоге сена, а в дикой сельве Амазонии. Добавьте сюда и бумажную бюрократию, чьи картотеки и архивы теперь занимали площадь небоскрёба. Свидетельство о рождении, крещении, регистрации места жительства, о постановке на налоговый учёт, паспорт, студбилет, ID, медкарта, страховое и пенсионное удостоверения… На каждый жизненный этап homo sapiens, от его рождения до смерти полагается документ с печатью. Без одной из вышеперечисленных бумажек индивид как бы временно выпадает из системы. А система такого не прощает, находит отпавший винтик и вкручивает его обратно до хруста. Чтоб впредь неповадно было.              От всех этих мыслей бросает в дрожь. Я представляю, как цивилизационный капкан медленно смыкает зубастую пасть.       «Девять сотен лет жить для себя — это же скучно, Кать. Помрёшь ведь от скуки», — хохочет демон в облике Мичмана, терзающий когтями мое левое плечо. На правое опускается… вроде бы ангел, но из-под белых сияющих одежд проглядывает звездный мрак космоса.       «Отринь гордыню, встань на службу человечеству. Да, тебя разрежут на куски, чтобы посмотреть какого цвета твоя душа. Вынут то, что посчитают ценным, а потом убьют. Найдут способ, не сомневайся, котенок».       Найджел, мать его, Лекки! УзнаЮ его голос. Но вдруг голос «бывшего» повышается на октаву, становится скрипучим и в тоже время мягким:       «Что люди, что звёзды — все создано из праха вселенной, и в прах обратится. Однажды, Хизер, ты останешься одной единственной на белом свете и некому будет отдать нерастраченную любовь. Так пусть этим счастливчиком окажется все человечество»       Ах, Джейн, милая Джейн, и ты туда же?              ……проснулась от того, что ударилась лбом о стекло. Я проспала свою станцию и вышла на Холивуд-роуд. Значит, судьба. Но прежде чем записываться в клинику, следовало забрать свою медкарту из хосписа и вклеить туда липовый ОАК. Только где и как раздобыть «четвёртую резус-отрицательную»?       Поразмыслив немного, я предположила, что несоответствие группы крови в реальности и на бумаге не имеет принципиального значения. Мне просто нужен «пропуск» в стационар в виде «чистой» медкарты, а там видно будет. Анализы мочи и ОАК, флюорография: все можно подделать. Главное найти "донора".       Хотя это не составило большого труда. Почти в каждой муниципальной клинике работали консультационный центр по профилактике ВИЧ и гепатитов и биохимическая лаборатория. Родители и инспектора ПДН приводили туда за руку прыщавых подопечных-наркоманов. Наверняка в каком-то из этих заведений сидели в очереди Шон и Эйприл.       Но клиенты центра меня не интересовали. Я искала дилера, который в свою очередь искал донора чистых биологических жидкостей. Обычно первые отирались в фойе или возле туалета, стреляя сигареты для конспирации.       — Есть «первая-плюс» сейчас, «вторая-плюс» после полудня, «третья» — только заказ по предоплате, — прикуривая сигарету от моей быстро проговорил дилер.       — А «четвертая-минус» есть? — поинтересовалась, особо ни на что не рассчитывая.       Он презрительно фыркнул:       — Прикалываешься что ли? Короче, берешь «первую»?       — Пофиг, беру. Главное, чтоб «чистая», — согласилась, нервничая насчёт оплаты, — Куртку возьмёшь? А то я на нуле.       Дилер с бесцеремонной деловитостью ощупал натуральную свиную кожу, проверил исправность застёжек и молний, после чего одобрительно кивнул.              ****       Стационар занимал половину левого крыла с цоколем Голливудского дома престарелых на Черч-Вью. Занятное совпадение. В тридцатые годы на острове Мэн Колин Макласки маскировал свой «НИИ Гемотрансфузиологии» как раз-таки под геронтологическую клинику. Хотя секретности как таковой здесь не наблюдалось.       Но внутри здания отчетливо ощущался контраст, связанный, по-видимому, с разницей в финансировании. В нашей «половине» было сухо, светло и тепло. Серые потолок, стены и пол отличались безупречной гладкостью и чистотой. Старший научный сотрудник, проводя ознакомительную экскурсию, охотно раскрыл секрет здешнего идеального микроклимата: искусственная вентиляция и ежедневная влажная уборка современными дезсредствами. По сути, весь стационар представлял собой один сплошной асептический блок.       — Если бы Фредди Меркьюри лег сюда, как только узнал свой диагноз, уверяю вас, он прожил бы еще лет двадцать, — не без гордости похвастался сотрудник. — Правда, тогда поклонники никогда не услышали бы альбомов Barcelona, The Miracle и Innuendo.       Я усмехнулась, представив Шона и Эйп в этих тепличных условиях, разгуливающих по стерильным коридорам в больничных синтетических сорочках в горошек. Да они скорее взорвали бы это здание вместе с собой, чем добровольно лишили себя лагера, сигарет и фастфуда.       — О да, недельку вам придется потерпеть, — правильно истолковал мою усмешку "фанат Queen". — Всех новоприбывших мы сначала кладем на обсервацию в стерильный бокс. Это значит: никаких посещений, прогулок, никакого спорта или развлечений. Только еда и сон.       «Вот и прекрасно», — думалось мне. — «Через неделю, когда они обнаружат нестыковки в моих анализах, будет уже поздно прогонять меня с позором. Средства-то из бюджета выделены и потрачены».       Я надеялась, что за это время во внешнем мире все немного устаканится, «семья» Каваны потеряет ко мне интерес, напряжение спадет, и моя совесть будет чиста — и перед ними, и перед законом. Ох, наивная!              Обсервацию я выдержала, погруженная в полу-дзен из-за датчиков электросна, прислушиваясь лишь к отдаленному тиканью часов и мягкому шуршанию бахил медперсонала. Странные ощущения. Какой-то доселе неизведанный симптом «болезни вечных», но без экзистенционального кризиса. Напротив, как будто медленное и безболезненное растворение в собственном микрокосме.       Признаться, не хотелось покидать стерильный бокс, но правила устанавливала здесь не я. Меня перевели на общий режим, в обычную палату с навороченным оборудованием, который почему-то не включали. Забор крови производили какие-то пугливые студенты. Благо что пробу брали из пальца, потому проблем не возникло. Позже подключался куратор практики и начинался «цирковой номер», где я была в качестве «реквизита».        — Господа студенты, — говорил преподаватель, не удосужившись представить меня практикантам, — Сегодня мы детально, так сказать, на живом примере, разберем классику лабораторной изосерологии: определение группы крови системы AB0 с помощью стандартных гем-агглютинирующих сывороток.       «Живой пример» за всем этим наблюдал и с интересом ждал результатов. Студенты прилежно кряхтели каждый над своей планшеткой и вскоре начали недоуменно перешептываться. Куратор тоже озадачился и перечитал мою медкарту.       — Четвертая, резус-отрицательная, — не сдержалась я и выдала подсказку.       Молодежь тихо взбунтовалась. Я их прекрасно понимала: преподаватель задрал планку донельзя. Мою группу крови имеет всего 0,4-1% жителей планеты.       — Спокойно, господа! — выкручивался он, — Этим уроком я хотел, чтобы вы уяснили важную истину: иногда лаборант ходит по минному полю, потому что комбинация AB(IV) таит в себе сразу две самые коварные ловушки изосерологии: феномен пан-агглютинации и риск недооценки слабых антигенов для резус-фактора…              Этот случай позже сыграет злую шутку в моем дальнейшем обследовании. Но сейчас у меня закрадывалось подозрение, что все последующие этапы ученые и их подмастерья отталкивались именно от капризной природы редкой группы.       А когда пришел черед забора венозной крови, я удивилась как легко та сцеживалась больше чем полпинты. Секрет оказался прост: качество и производительность медоборудования за 60 лет изменились. Пробирки со свежими пробами сразу же укладывали в переносной термостат-холодильник и уносили в неизвестном направлении. О результатах исследований мне, как испытуемой, естественно, не сообщали. Что в общем-то следовало ожидать.       С какой-то мазохистской радостью я разглядывала расплывающиеся синяки на сгибах локтей. Гематомы от игл и катетеров заживали как у простых смертных. Я чувствовала себя живой и настоящей. Возникало желание с кем-то разделить это забытое ощущение. Но к сожалению, с другими пациентами я успевала лишь перекинуться ни к чему не обязывающему «what the craic?». Надолго люди здесь не задерживались. Отлёживались под капельницей, обедали, а после процедур возвращались по своим делам.       — Это клиенты дневного стационара. Платники, — объяснял старший научный сотрудник, — Вы, мисс Бирн, здесь одна с онко… м-м... с повышенной свертываемостью, хотя… — он задумчиво почесал затылок, — У нас есть пациентка со схожими симптомами, но, предупреждаю, она весьма нелюдимая особа. Вы вряд ли подружитесь.       Он проводил меня до палаты отдыха. Это было просторное помещение со все теми же гладкими серыми стенами, где из развлечений предлагались лишь стопка старых журналов да пузатая видеодвойка в углу. На экране мельтешились невнятные картинки и звучала танцевальная музыка. Единственный зритель в палате отдыха занимал стул в центре и даже не повернул головы, когда я зашла и тихо поздоровалась. Я села поодаль, чтобы не раздражать своим присутствием.              Время тянется густо, вязко, измеряясь лишь щелканьем секундной стрелки на настенных часах. Журнал «Ридерс дайджест» быстро наскучивает, я его откладываю и пытаюсь сосредоточиться на очередном клипе MTV, исподтишка разглядывая «весьма нелюдимую особу». Женщина, около пятидесяти, ничем на первый взгляд не примечательная, но сидит очень прямо, не касаясь спинки стула — так сидят люди, привыкшие к жесткой мебели допросных комнат. И от женщины веет тяжелым, почти осязаемым напряжением неразорвавшегося снаряда. Замечаю, что у нее рыжие волосы. Не такие огненные как у Эйприл, но эта деталь рождает во мне странную мысль, что я вижу перед собой будущее Эйп…       Экран телевизора мигает помехами, безжалостно проглотив сладкоголосую Мэрайю Кэри, и динамики вдруг выплёвывают резкий, рубящий электронный бит. Мы обе почти одновременно вздрагиваем, устремив взоры в экран.       На фоне фанерного Биг-Бена и грубой кирпичной кладки двое подтянутых коротко стриженных парней в черных очках. То, как они двигаются — не танец в привычном понимании, а какая-то агрессивная строевая подготовка. Тяжелые черные косухи со множеством заклепок, плотные джинсы, массивные армейские ботинки. Резкие, хищные движения.       — Одеты прямо как наши парни из Дерри перед ночной вылазкой, — не выдержав, ворчу я, — Только балаклав не хватает для полной картины.       Незнакомка издает короткий, сухой звук, похожий на треск рвущейся бумаги. Я не сразу соображаю, что это смех.       — Эстетика уличного террора, — «Нелюдимая» оборачивается ко мне: впалые щеки, тонкие бескровные губы и глубоко посаженные глаза, в коих ни грамма больничной покорности, — Ох, глянь что вытворяют!       Приглядываюсь. Камера в клипе берет нижний ракурс. Под рифлеными подошвами мрачных танцоров расстелен огромный, во весь экран, британский флаг. И эти двое с методичным, яростным остервенением втаптывают «Юнион Джек» в пол съёмочного павильона.              London goodbye! У-у-у! Лондон, прощай, я здесь чужой.              Солист совершает резкую отмашку ногой, символически вышвыривая невидимого врага за пределы кадра, прямо на фоне Биг-Бена. Разинув рот от удивления, я подсаживаюсь к соседке. Та не против, ибо также очарована зрелищем. Ее тонкие губы растягиваются в сардонической, хищной ухмылке. В глазах пляшут опасные, темные искры.       — Скажи мне, — тихо, заговорщицки вопрошает она, слегка наклонившись, — Эти русские… они что — симпатизируют республиканцам, раз шлют такие недвусмысленные сигналы?       — Сомневаюсь, что они вообще знают, где находится Белфаст, — С удовольствием поддакиваю. Хотя в душе себя ругаю. Даже в больнице приходится притворяться «своей», — У них там, на руинах Союза, сейчас модно всё бунтарское.       — Какое расточительство, — вздыхает соседка, откинувшись на спинку стула, но не сводит глаз с экрана, где подошвы русских ботинок продолжают терзать британский флаг. — А ведь с душой топчут. С чувством. Я пыталась донести до Уайт-холла абсолютно ту же самую мысль еще в 73-ем. Жаль, у меня тогда не было такой слаженной хореографии. Пришлось использовать заминированный «Форд» у здания Олд-Бейли.       Внутри меня холодеет от ужаса. Медленно, со скрипом в голове проворачиваются нужные шестеренки, и я наконец-то понимаю, кто передо мной. Долорес Прайс. Легенда «Провос». Женщина, которая вместе с сестрой Марион устроила взрыв в центре Лондона, получила пожизненное и выжила после двухсот дней жесточайшей принудительной кормежки во время голодовки в Брикстоне. Живой памятник войне, которая сейчас пытается сделать вид, что затухает.              *****       Всю середину апреля затянуло непрекращающимися дождями, как будто природа Ольстера также оплакивала смерть Курта Кобейна. Я ждала, что объявится Шон и придет меня навестить. Связала ему красный шарфик, прослушала по радио последние новости шоубизнеса, чтобы нам было что обсудить. Но никто из семейки не соизволил прийти. Возможно их спугнул визит сержанта-детектива. Тот пришел в штатском, даже шоколадку принес (запрещенный продукт, ее я быстренько спрятала под матрац). Искренне справлялся о моем здоровье, всячески намекая на ВИЧ. Я раскусила блеф. Медперсонал и научные сотрудники клиники вряд ли ознакомили полицейского с моим точным диагнозом. Они сами его не знали. Сержант явно рассчитывал, что обозленная на Нейтона, из чувства мести, я выдам его местонахождение.       — Ну, ладно, поправляйся, Шейла, — бросил на прощание детектив, но на пороге резко обернулся, — Мать Мэри отзывается о тебе как о хорошей работнице. Жалеет, что ты ушла в столь долгий отпуск. Не всякий продавец за полсмены сумеет продать столько перевязочного материала и антисептиков…       — Ох, сэр, вы же знаете, в каком райончике находится аптека, — моментально среагировала я, — «Худы» никак не поделят территорию с «бритоголовыми». А я заколебалась за каждым вторым покупателем кровавые следы подтирать.              Я сидела одна одинёшенька в просторном зале для гостей и бросала завистливые взгляды на родственников и друзей пациентов. Даже «нелюдимую» Долорес навестил муж. Немолодой, в темном помятом пальто. У него было поразительно печальное лицо с тяжелыми веками и глубокими складками у рта. И чертовски знакомое, где же я его видела?       Супруги о чем-то шептались на гэльском, изредка держась за руки и ободряюще похлопывая друг друга по плечу. Невольно представляла на их месте нас с Шоном и слезы наворачивались на глазах. Наверное, я глядела на пару непростительно долго, чтобы те смутились. Долорес подозвала меня жестом.       — Дорогая, мы как раз обсуждали с мужем тот русский клип, — забавно, никто из них не спешил представиться и не интересовался как зовут меня. Тюремные привычки никуда не деваются, — Стивен, тебе обязательно надо это увидеть. Просто невероятная экспрессия. Тебе стоит взять у них пару уроков сценической агрессии для твоих ролей в театре.       «Ах, вот, оно что! Актер, значит, но где же, черт возьми…» — подумала я, перебирая в памяти кучу фильмов из видеопроката, что мы с Шоном и Эйп успели пересмотреть в старой квартире на Фолс-роуд. Рыжая обожала ужастики, ее братец — боевики и политические триллеры вроде «Охоты за Красным Октябрем», «Игры патриотов».       Вспомнила! Нейтон как-то принес кассету с американским фильмом, чью первую половину мы смотрели с восторгом, а вторую — с отвращением. Главный антагонист оттуда — ну вылитый муж Долорес Прайс. Я уже было открыла рот, чтобы выказать зрительское уважение, как в комнату для гостей вошел еще один посетитель. Тот, кого бы я не хотела видеть в роли навещающего родственника.              Рэй Кавана мгновенно и жестко сосредоточился на мне своими темно-карими глазами, абсолютно игнорируя знаменитую пару. Я лишь успела заметить, как изменились их лица. Рэй, Долорес и ее муж — все были одного примерно возраста и наверняка знали друг друга еще с 70-х. Тяжелый взгляд женщины скользнул по лицу Каваны и безошибочно распознал «своего». Словно она узрела невидимую печать, что носят люди, привыкшие скрываться, заметать следы и ждать удара в спину. Напряжение в плечах, готовность сорваться с места от любого резкого звука. Подпольщики узнают друг друга без паролей.       Незримая сила «темной триады» Рэя вытолкнула меня с места заставила подойти к нему. Он прилюдно обнял меня и отвел в тот уголок комнаты, где гостям до кофе-машины было лень дотянуться. Видимо, разговор намечался конфиденциальный.       — Ты умница, Шейла, — Кавана погрел руки о стаканчик с кофе, — Выбрала отличное место, чтобы спрятаться от мира.       — Сэр, — Я побоялась произносить его фамилию вслух», — Скажите, как Шон? С ним все в порядке?       — Любишь его? — сощурился мужчина, в его голосе мелькнула нотка добродушия, — Может выйдешь за него замуж?              Он не дал мне ответить на первый вопрос, как тут же огорошил вторым. У католиков сватовство — привилегия родителей жениха. Стало быть, изначально идея принадлежала не сыну, а отцу? Та-ак, опять вербовка? Или очередная проверка?       — Думаю, сэр, вам и так всё известно. Мы с Шоном… да, мы уже согрешили, — Я бросила пробный камень.       — Торопыжки, — на удивление беззлобно усмехнулся Рэй, — Но ничего страшного, блуда в том нет. Ты же была девственна?       Боже, Нейтон, какое же ты трепло!       Впрочем, может статься, папаша заставил его выложить всё в подробностях. Такие привыкли контролировать всех и вся.       — Да, ну то есть… — делаю вид, что смущена бестактностью родителя, а сама в уме подбираю правильные ответы, чтобы установить мотив каждого участника этой семейной трагикомедии, — Я до сих пор не знаю результаты своих анализов.       — Послушай, Шейла, — Рэй сложил ладони домиком, — На самом деле все это уже неважно. Сделанного не воротишь и на всё Воля Господня. Я понимаю, в приюте ты привыкла жить по расписанию, зная, что завтра точно взойдет солнце, что у тебя всегда будет работа. Но это грёбаный Ольстер, детка. Здесь идет война столько, сколько я себя помню. Здесь некогда воспевать слезы и шрамы. Мы вынуждены жить одним днем, зализывать раны и идти дальше. Остановишься — упадешь, оглянешься — словишь пулю в лоб. Пойми, никто здесь не даст тебе готовый рецепт выживания в одиночку.       — А почему вы так уверены, что я, как только получу гражданство, и с меня снимут подписку о невыезде, не свалю отсюда к чертям? — нервно вопросила я, бросив еще один «камушек» … потяжелее, но от того опаснее.       — Расслабься, джакин, — «Папаша» ощерился. Хищник почуял, что может упустить добычу. — Ты на крючке у RUC. Это серьезные ребята, они с тебя так быстро не слезут, поверь моему опыту. А оступишься — закроют в два счета. Но если ты выйдешь за Шона, то по ирландским законам твоя легализация пойдет в разы быстрее. Твой паспорт и свидетельство о браке с гражданином Великобритании — железная броня от легавых. У тебя появится право не свидетельствовать против мужа на всех этапах следствия.       — А Шону какая выгода? — Пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы заставить себя смотреть ему прямо в глаза. — Неужели он не хочет завязать? Ему ведь недолго осталось?       Эти два вопроса в другие дни стоили бы мне прострелянных коленных чашечек. Но надо отдать должное терпению Рэя. А для себя из нашего разговора я вынесла главное: брак с Шоном Нейтоном — операция прикрытия для чего-то более ужасного и масштабного, чем исподтишка колоть заражёнными иглами пьяных лоялистов в клубах.       — В материковой Европе сейчас испытывают новые лекарства. Ретровирусная терапия, — словно добрый учитель нерадивому ученику, неторопливо разъяснял Рэй. — Мы заключили с сыном сделку: он проворачивает для меня кое-какое дельце. В последний раз, всё по-честному. Дальше каждый сам по себе. Но для этого ему нужна надежная ширма — твой «чистый» паспорт. А в случае успеха я оплачиваю его лечение в лучшей клинике Европы. Ну, вот, я раскрыл все свои карты. Теперь твой ход, Шейла Бирн. Ты ведь любишь моего сына? Так иди и спаси его!       На сей патетической ноте Кавана вытащил из внутреннего кармана пальто мой ирландский паспорт и со шлепком бросил его мне на колени. Затем резко встал с места, быстро прошагал через всю комнату и исчез за дверью.       А я еще долго не могла прийти в себя. Темная аура этого человека не торопилась покидать помещение. Кофе в стаканчике давно остыл, а я так не сделала ни одного глотка. Рэй мастерски вплетал в правильные слова ложь и манипуляции. Как прирождённый воин, вел бой по всем фронтам, использовал весь свой арсенал.       «Поздравляю, Сил, ты завербована во Временную ИРА», — грустно усмехнувшись констатировала я, оправдывая себя тем, что выбора по сути не осталось. То был мой единственный шанс вытащить Шона из «ольстерской петли», найти лекарство, способное продлить его жизнь хотя бы лет на 15-20. Всего лишь нужно сказать одно слово — «да».              ******       У ирландцев и русских есть одна общая, удивительно точная примета: «в мае жениться — всю жизнь маяться».       Нашу свадьбу назначили на первое мая, в древний кельтский праздник Белтейн. Официальный выходной, Белфаст и его пригороды гудели. Городские площади пестрели лентами, пабы переполнялись еще до полудня, а в католических церквях, по старой привычке, яблоку негде было упасть. Разумеется, всё финансировали и организовывали Рэй с Эйприл.       — Эта парочка даже детский утренник проведет по правилам конспирации, — криво усмехался Шон, когда встречал меня у клиники на Черч-Вью. На пару месяцев мне позволили забыть об асептическом блоке, пресной больничной кормежке и роли покорной морской свинки, на которой практиканты учились ставить катетеры. Перед выпиской выдали наличными гонорар за прошедший месяц исследований.       — Гуляем? — я с хрустом провела пальцем по корешку новенькой пачки банкнот и, жадно втянув весенний воздух, добавила: — Умру прямо здесь, если немедленно не выкурю половину табачной фабрики и не залью в себя цистерну «Гиннесса». Кстати, как твоя задница, Шон?       — Нормально, передавала привет твоей, — отшучивался парень, а потом в пабе долго расспрашивал о моем знакомстве с Долорес Прайс. Шон, к моему удивлению, был знаком со Стивеном Ри, её мужем.       В Дерри находилась репетиционная база театра Field Day Theatre Company, откуда труппа Стивена выезжала на гастроли по обе стороны границы. Театрал от мозга до костей тем не менее сумел прославиться в Штатах, сыграв похитителя в 1992 году фильме «Жестокие игры». Тот самый, что мы с Шоном смотрели по видику, но он нам «не зашел».       — У Стива пару лет назад возникли «тёрки» с «марксистами» из ИНОА, — увлеченно рассказывал Нейтон, — Эти пидоры гнойные набивались в «крышу» и требовали 50% от кассы ежемесячно. Стив — протестант, но мужик правильный, не прогнулся. Вышел на моего отца, обрисовал ситуацию. Ну а Рэй решил, что мне пора переходить «от теории к практике». Сечёшь? — Он по-волчьи улыбался, — Короче, скинул я на пейджер Коннору, Колину и Шону-мелкому… Помнишь «Мелкого»? Это у него мы в компьютер играли до утра…       — Еще бы, — помнила и обещанные Шоном «уроки компьютерной грамотности», — Ну и что потом было дальше?       — Выследили этих козлов. Взяли биты, арматуру, кастеты. Вынесли дверь в их логово на хрен, переломали им всё, что гнулось, облили мебель бензином и бросили спичку. Кто поумнее — выскочил в окно. А кто решил погеройствовать… что ж, сам виноват. Так что Стив теперь мой должник.              Я сидела, все это слушала и меня не покидало ощущение дежавю. Я смотрела на профиль Шона, на его нервные, красивые руки, и невольно перебирала в памяти своих предыдущих мужей. Сравнивала. И в очередной раз убеждалась, что заслужила каждого из них. Я выходила замуж за извращенца де Карраскилья, за слепого мизантропа Доу, за сифилитика-импотента Грэма, за скрытого гомосексуала Лекки, за вора и садиста Ненашева. И вот теперь я снова готовилась сказать «да» у алтаря. Кому? Молодому, надломленному террористу ИРА, чья кровь отравлена неизлечимой болезнью? И самое страшное — в этот раз я делала это из любви. Если, конечно, отбросить те шкурные выгоды и вопросы выживания, которыми опутал меня Рэй Кавана. В который по счету раз за последние пятьсот лет я клялась себе: «всё, хватит, больше никогда»?              Свадьба прошла тихо, серо и незаметно, контрастируя со звоном колоколов и пьяными песнями на улицах. Мы просто расписались в муниципальном отделении регистрации в Бангоре. Никакого белого платья, никакого венчания, риса в волосах и летящих в толпу букетов. Так надо. Гражданская роспись позволяла не оставлять следов в церковных книгах, которые регулярно мониторили агенты RUC и МИ-5.       Шон тоже сидел с каменным лицом. Парадокс: мы действительно любили друг друга, но именно наше супружество оказалось мертворожденным с самого начала. Мы обманули Господа, не представ перед алтарем. Мы обманули государство, создав фиктивную «ячейку общества» по поддельным документам. Наш брак был циничной сделкой с неочевидной выгодой. Рэй и Эйприл добились своего, сплетя вокруг нас такую удушливую паутину из манипуляций, сыновнего долга, страха и мнимой безопасности, что эта роспись казалась единственным способом просто остаться в живых.              Неофициальную часть отмечаем в дешевой итальянской забегаловке на берегу бухты Бангор-бэй. Все пятеро умещаются за одним пластиковым столом. Напротив нас с Шоном сидят Эйп, Рэй и его бывшая жена Бетти О’Нил. Мы жуем пиццу «Маргарита», запиваем яблочным сидром, и слушаем, как новоиспеченная родня по ирландской традиции отпускает скабрезности на тему предстоящей брачной ночи.       — Вот вам, детишки, ключик от райского шалаша, — В руке Бетти звякает связка ключей, которую она тут же перекидывает Шону, — Прямо напротив Парк-роуд. Из мебели там вроде софа осталась. Хотя, в ближайший месяц, думаю, другая мебель вам и не понадобится…       — А это тебе, Сил, — лыбится во все свои брекеты Эйприл и протягивает мне через стол обувную коробку, перетянутую розовой атласной лентой, — Будешь пользоваться в отсутствие мужа, — и переводит лисий, колючий взгляд на брата, — А ты, Шон, в отсутствие жены.       — Боже всемогущий, Шейла! Надеюсь, ты не станешь открывать это сейчас? — хохочет Рэй. Крошки от пиццы сыплются на его густую бороду.       Заливаясь краской, принимаю подарок. Шон беззвучно трясется от смеха. Срываю ленту, откидываю картонную крышку. Грелка. Большая, толстая, ярко-розовая резиновая грелка.       — Спасибо, Эйп, за прекрасный и практичный подарок. Все знают, какая я жуткая мерзлячка, — выпаливаю в растроганных чувствах. Чуть ведь не купилась! Рыжая откалывает такие номера с предельно серьезной физиономией.       — Это потому что ты с изнеженного Юга, джакин, — не удерживается от колкости мой «любимый свекор». Он встает из-за стола, жестом ладоней повелевает прекратить смех, хмурит угольно-черные брови и с полминуты просто смотрит на нас с Шоном.       — Дети мои! — голос звучит глубоко, по церковному торжественно, — Я не знаю, чего вам подарить из материального. Из того, что бы вы сами не смогли заработать или создать своим умом и руками. Поэтому дарю вам самое бесценное — свое отцовское благословение.       Он по очереди обнимает нас и мягким, но властным движением принуждает склонить головы.       «Filii mei, in novo vitae itinere benedicat vos Omnipotens Deus — Pater, et Filius, et Spiritus Sanctus. Amen.»       Отец истово осеняет нас крестным знамением.       «Amen. Deo gratias» — тихо ответствуем мы.              Квартира на Парк-роуд встречает нас запахом застоявшейся пыли и сыростью голых стен. Из мебели здесь -действительно лишь скрипучая, продавленная софа в центре единственной комнаты. Желтый свет уличного фонаря с трудом пробивается сквозь немытое окно, расчерчивая пол кривыми тенями.       Шон бросает связку ключей на подоконник. Он садится на краешек софы, и упершись локтями в колени прячет лицо в ладонях. Весь тот «бандитский флёр», с которым он рассказывал мне о «выбитых дверях и сломанных костях», разом выветрился. Теперь я вижу перед собой смертельно уставшего, надломленного 21-летнего парня.       Я знаю, что должна сделать первый шаг. Взять ответственность на себя, чтобы избавить его от остатков вины. Безмолвно снимаю через голову толстый свитер. Затем медленно, пуговицу за пуговицей, расстегиваю блузку. Та соскальзывает с плеч и падает на грязный пол.       Шон поднимает голову. В темно-карих глазах не страсть, не предвкушение, но затравленный, животный испуг.       — Сил… это ведь совсем необязательно.       Я сажусь рядом ним на софу, стягиваю с себя джинсы и остаюсь в классическом белом белье. Кожа моя покрывается пупырышками от сырой прохлады комнаты, но внутри меня уже разгорается темный, первобытный жар. Я тянусь к пряжке ремня. Шон перехватывает мои запястья неожиданно грубо.       — Послушай, — его голос дрожит. Свободной рукой он лезет в карман своей куртки и достает смятый квадратик из шуршащей фольги. Кондом. — Только так, Сил. И то… это чертовски рискованно.       Я всматриваюсь в темные, лихорадочно блестящие глаза, затем мягко, но непреклонно высвобождаю свою руку, выхватываю кондом из его пальцев и отшвыриваю в темный угол комнаты. Шон дергается, словно от пощечины.       — Ты спятила?! — он вскакивает с софы, отступает от меня на шаг. — Ты хоть понимаешь, что делаешь?       — Я хочу, чтобы между нами не было преград. Никаких. Иначе это… нарушение таинства, грех. Но даже не в том дело…       — А в чём, Шейла? — он едва не кричит, вцепившись пальцами в собственные волосы. В тусклом свете фонаря лицо напоминает маску покойника. — Я ведь всё сделал, чтобы этого не произошло! Помнишь ту ночь после концерта U2? Я вёл себя как кусок дерьма, я всех ненавидел: себя, вирус, отца, Эйп… даже тебя! Хотел затащить нас обоих в могилу, лишь бы не оставаться одному в смертный час.       Он замолкает, смотрит в ожидании того, что я в ужасе отшатнусь. Но я не сдвигаюсь с места.       — Я же тогда не просто так остановился, — продолжает Нейтон, снижаясь до жалкого шепота, — Когда я понял, что ты чиста, то не смог… Да, я мразь, но не настолько. И сейчас, когда тебе все известно — добровольно подписываешь себе смертный приговор? При разрыве плевы будет кровь, будут микротравмы. Вирус войдет в твой кровоток напрямую. Это почти стопроцентное заражение, Сил! Ты сдохнешь из-за меня!       — Не тебе решать, милый, когда это случится и случится ли вообще, — тихо, но твердо заявляю я, делая шаг навстречу судьбе, —Я приму твою смерть в себя, и мы разделим ее на двоих. Как завещано мужу и жене. Шон, исполни свой долг!       Я срываю с себя последние щиты, в виде трусов и лифчика, падаю на софу и замираю в позе не соблазнительной, но жертвенной.       Шон таращится на меня так, будто я дьявол по плоти. Но его измученное тело, его потребность в тепле, в прощении, в утолении естественного желания сильнее разума. И он сдается. Мой фатализм передается ему, как только между нами исчезает физическая дистанция.              Сдавленно, отчаянно всхлипнув, парень притянул меня к себе, впившись в губы с такой свирепой жаждой, что у меня потемнело в глазах. То, что происходило в «райском шалаше» на Парк-роуд в ночь с 1-го на 2 мая 1994 года не походило на Таинство первой брачной ночи. Это был жестокий, кровавый ритуал. Жертвоприношение на алтаре чужой войны.       Нейтон развёл мои бедра. Я обхватила его торс голыми лодыжками, прижимая к себе изо всех сил, не оставляя ему пути к отступлению. Плюнула в ладонь, схватилась за основание члена и нетерпеливыми движениями принялась готовить «орудие к бою». Второй рукой развела половые губы. Головка, смоченная слюной, упёрлась в мою щель.       — Ты готова? — Шон слегка надавил. Его возбуждение спровоцировало злость, — Ты сама этого хотела. Терпи.       Боль была острой, пронзительной, древней. Моя природа в очередной раз попыталась защитить меня, выставив свой упрямый рудиментарный барьер, но на сей раз я не желала отступать. Подалась навстречу, сцепив зубы до скрипа, вбирая в себя и боль, и самого Шона. Вскрикнула, до крови прокусив губу, когда древняя печать с глухим, влажным треском поддалась под его напором.       Шон зарычал сквозь стиснутые зубы. Он чувствовал мою кровь, знал, что прямо сейчас совершает непоправимое, но остановиться уже не мог. Он двигался во мне резко, глубоко, с яростью человека, заколачивающего гвозди в крышку собственного гроба. Боль от разрыва соединительной ткани пульсировала, смешиваясь с обжигающим чувством заполненности. Мы скользили в поту и моей крови. Я царапала его спину, отдаваясь этому первобытному ритму, позволяя ему разрушить меня, вскрыть меня до самого основания.       Когда Шон дошел до пика, тело его выгнулось, как от удара током. С глухим, рваным стоном он излился в меня глубоко и без остатка. Горячее, пульсирующее семя ударило внутрь, смешиваясь с моей кровью на свежих, саднящих микротрещинах разорванной плоти. Ритуал завершен. Смерть передана. Теперь мы муж и жена пред Ее ликом.              Нейтон рухнул на меня, придавив своей тяжестью. Его сердце колотилось о мою обнаженную грудь обезумевшей птицей. Он не проронил ни слова, а только уткнулся лицом в мою шею, и я почувствовала кожей горячие безмолвные слезы — слезы человека, который только что убил собственную жену.       Но вскоре он уснул, скатившись на край софы, сморенный усталостью, чувством вины и выпитым сидром. А я осталась лежать на спине, разглядывая растрескавшийся потолок. Между бедер медленно подсыхала кровь, стягивая кожу. Я ждала привычной реакции тела. Боль должна была утихнуть, а ткани — начать свое скрытое, сверхбыстрое срастание. Так было всегда. Шестьдесят лет назад Колин Макласки убеждал меня, что моя природа — всего лишь безупречный биологический механизм, «суперскоростной иммунный ответ», агрессивно латающий любые дыры.       Но в этот раз суприммунитет повел себя иначе. Пугающе странно. Вначале я ощутила легкий, едва заметный зуд в паховых лимфоузлах. Затем — тонкий, ползучий холодок, растекающийся по венам от паха к сердцу. В меня проник не просто яд или банальная инфекция. В меня проник ретровирус — крошечный, слепой, но дьявольски хитрый алгоритм, чьей целью было встроиться в сам генетический фундамент.       «Боюсь, дорогая, что доктор Кросби в своей догадке прав: у тебя воистину «дурная кровь». В генетическом смысле, не обижайся… а генетика крови — наука молодая: современный микроскоп «разглядел» пока лишь хромосому в ядре клетки, а что там в генах –суть «китайская шкатулка» …       Передо точно на плакате огненными буквами вырисовались слова Макласки, сказанные им накануне нашего побега с острова Мэн в конце 1939 года. Они с Кросби шли по ложному следу: источник «дурной» ДНК не в плазме, но в клетках иммунной системы — лейкоцитах. Только они содержат полноценную ДНК.       «Черт! Колин! Ты был в шаге от разгадки тайны суприммунитета», — воскликнула я про себя. Хотя кричать «Эврика!» было преждевременно. Профессору просто требовалось больше времени. Роль лейкоцитов в иммунитете была открыта только в начале 1960-х.       Но вернемся обратно, в наши дни. Ретровирус Шона избрал своей первой мишенью для атаки мою квази-лимфатическую систему, то есть в открытую бросил вызов суприммунитету. Но почему же последний так странно отреагировал на вторжение «чужака»?              Затаив дыхание, я вслушиваюсь в саму себя. Вместо привычного, почти механического жара ускоренной регенерации внутри повисает напряженная, выжидательная тишина. Я не чувствую внутри себя кипучей работы маленьких докторов, строителей, ткачей, пожарных, — целой инфраструктуры, созданной для ремонта и обслуживания моей неувядающей плоти. Что происходит? Я ощущаю лишь чужеродное, микроскопическое присутствие, но никто из моих «маленьких бесстрашных защитников» не бросается на врага в бездумной атаке. Почему?       Еще вспоминаю как Макласки говорил, что мое тело — идеальная машина выживания. Но машины не берут паузы на раздумья. Машины не замирают в нерешительности перед неизвестным кодом.       И вот, лежа в холодной комнате рядом со спящим мужем, я впервые за много сотен лет испытываю легкий укол паранойи в отношении к собственной природе. Что, если процессы сложнее, чем мы думали?       Где-то на периферии сознания возникает странное ощущение: глухая, едва уловимая вибрация, подобно гулу трансформаторной будки перед скачком напряжения. Суприммунитет не уничтожил ВИЧ мгновенно. Он принял его, изолировал и… начал изучать? Он, что, способен думать? Принимать решения? Он…оно живое?!       Осторожно поднимаюсь с софы, стараясь не разбудить Шона. На ватных ногах ковыляю до маленького мутного зеркала над раковиной в углу. Простой смертный видит свое отражение сразу. А 900-летним приходится долго и пристально вглядываться в тьму прошлого, из которой постепенно прорастают светлые образы давно ушедших близких. И только тогда, словно на фотопленке медленно проявляется собственная физиономия. За много лет я научилась обходить эти сложности психологическими приемами. Но пока что речь не об этом. Скажем так, я не вижу (но воспринимаю) отражение Сесилии Кэтрин Бирн. Внешних признаков пост-регенерационной лихорадки нет: ни красных пятен, ни испарины. Лицо бледное и спокойное. Однако под этой обманчивой, неподвижной маской что-то неуловимо изменилось. Привычный механизм дал сбой или, возможно, впервые за столетия переключился на другой режим работы…       Шон подарил мне свою смерть. И сейчас, вглядываясь в свое отражение, я с леденящим душу предчувствием понимаю: чтобы справиться с этим вирусом, моей природе придется выйти за рамки обычного исцеления. Внутри меня только что была брошена крошечная искра, и я не имею ни малейшего понятия, как долго она будет тлеть, и что именно сожжет, когда наконец разгорится.