Одержимость

Шидо знал, что быть одержимым — это ненормально. Пытался ли он бороться с самим собой? Конечно, блять, нет. Он чувствовал себя так, словно его окунают в кипяток — вновь, вновь и вновь, бесконечно, не обращая внимания на сползающую пластами кожу и агональные крики — когда видел, как Рин разговаривал хоть с кем-то посторонним, когда не смотрел на него, на Шидо, когда игнорировал его присутствие. Что-то в мозге Рюсея явно менялось в худшую сторону, стремительно и необратимо, но он едва ли замечал прогрессирующую зацикленность. Всё начиналось так безобидно, что финальную черту, которую не стоило пересекать, оказалось легко упустить (Шидо сделал именно это). Наверное, ему стоило остановиться и задуматься, когда он начал фотографировать Рина абсолютно везде, практически не скрываясь, или сохранять каждую из немногочисленных публикаций в его Инстаграме, чтобы распечатать и повесить над столом, или незаметно забирать бумажные стаканчики из-под кофе с его подноса, или коллекционировать все тетрадные листы, которых когда-либо касался карандаш Рина, или... Выискивать в библиотеке учебники, которыми пользовался Итоши, заучивать наизусть его расписание и его распорядок дня, знакомиться с его немногочисленными друзьями просто для того, чтобы подобраться ближе, заниматься на тренажёрах сразу после него, практически испытывая оргазм от ощущения влажной скамьи, тайком воровать полотенца, которыми Рин вытирал пот с лица, нюхать его гели для душа и дезодоранты, а затем купить точно такие же. Рин, Рин, чёрт возьми, Рин. Рин повсюду, и Шидо практически сошёл с ума. То, что он делал, думал и чувствовал, казалось ему правильным. Его рациональная часть судорожно барахталась под мутной, грязной водой его болезненной увлеченности, достигая дна. Шидо давно похоронил её, этот бесполезный рудимент, который раз за разом мешал ему наслаждаться чистейшим безумием. Рюсею буквально снилось, как он привязывал Рина к себе — толстая длинная верёвка обвивала бледную шею, оставляя красивый розовый след. Шидо вёл Итоши, словно ягнёнка на заклание, в болото своей одержимости, не желая ничего, кроме как утопить Рина в нём. Жертвоприношение для его изголодавшихся демонов — и Рюсей ничего не получит взамен, нет. Каждую ночь. Шидо тошнило по утрам, когда он вспоминал, правда. Как будто то немногое человеческое, что удерживало Рюсея от безрассудства, оправдывалось перед ним. Если бы не остатки самоконтроля, Рин, наверное, давно перестал бы существовать. По крайней мере, мысль о чужой крови, пачкавшей руки, о бездыханном, обмякшем теле, об остекленевшем взгляде и сердце, вырванном из груди, больше не пугала Шидо. Рину просто везло. Но Рюсей не знал, надолго ли его хватит.