Карантин

— Коля, пойдем домой. Коля! Помятая женщина неопределенного возраста безошибочно выявила среди «топтунов» своего и вцепилась в него, как клещ. — Тебя дети родные ждут. Хватит дураком прикидываться. Если бы Коля умел думать, он бы непременно посетовал, что даже после смерти ему не дают расслабиться; но сейчас, влекомый железной хваткой супруги, он понуро переставлял ноги в направлении дома. Вите даже померещилось, что покойник обернулся напоследок, словно ища сочувствия. Впрочем, раздумий это Кашину не подкинуло. Он уже мысленно прохлаждался на диване, все остальное не имело значения. — Юлька сегодня писала, жаловалась. Говорит, у них там в морге работы прибавилось, — сказала Анна. — А чего прибавилось-то, если они обратно встают? — хохотнул Виктор. — Дурак ты. Писанины больше стало, — Аня попыталась изобразить осуждающий взгляд, но это у нее вышло из рук вон плохо. — Ага, ну это как всегда. Анекдот знаешь? — Знаю. Не матерись при Машке. Ох, чуть не забыла опять. Зайди к Вере Валерьевне, уж сильно просила. — Етить... Точно. Уже месяц ей гарнитур обещаю. Бывшая учительница распахнула дверь и тут же, суетясь, унеслась вглубь квартиры. Витя вступил в прихожую и остановился. Воздух в жилище был какой-то непривычно затхлый, плесневелый, будто Кашин вместо опрятной соседской квартиры оказался в подвале. «Может, трубы прорвало? С чего вдруг такая срочность?» — подумал он. Но Вера Валерьевна резво вынырнула из кухни и развеяла его мысли. — Витя, родной, подкрути мне шкафчик. Дверка на соплях висит, того и гляди, пришибет меня, старую... Ее сосед, снова обуреваемый муками совести, двинулся на зов. — Я же знаю, у тебя работы много, семья, дочка, поэтому не тороплю. Как сможешь, так и сделаешь мне, да? Новый. А пока хотя бы так, ну чтоб совсем не отвалилась... Кашин под ее нескончаемым щебетом слегка отклонился от курса и завернул в комнату. — Здорово, Андрюха! Ну как там твои озоновые дыры? Еще не продырявил себе кресло?.. Затхлый дух пахнул с новой силой так, что сарказм застрял у Вити глубоко в горле. Андрей стоял у окна спиной ко входу, едва заметно покачиваясь, и, похоже, не собирался отзываться. Кашин нерешительно подошел ближе, чтобы тронуть того за плечо — но соседка уже крепко держала его запястье. — Не трогай. На миг Вите показалось, что он налажал в арифметическом примере и схлопочет «гуся», — так строго и прямо смотрела на него Вера Валерьевна. Однако ее взгляд тут же смягчился. — Вы же в курсе... что он... того? — Знаю, Витя, знаю. Не могу от себя отпустить. — Седой пучок волос подрагивал. — Никак. А он стоит вот в уголке, вроде никому не мешает. Иногда, правда, начинает беспокоиться, так я его только шторой накрою — враз затихает. Соседка шмыгнула носом, поправила сбившуюся прядь и, должно быть, заставила себя приободриться. Схватив пылесос, она принялась с остервенением чистить ковер; щетка вплотную огибала Андрюшину оболочку и даже несколько раз ткнулась ему в пятку, но тот невозмутимо продолжал наблюдать за улицей. — Иди, Витя. Дверца... расшаталась. — Учительница неопределенным жестом махнула в сторону кухни. Кашин сбегал за инструментом и принялся за работу.

***

— Сегодня я в гараж с парнями. Буду поздно, пьяный и довольный, — заявил Витя однажды с утра и после работы отправился исполнять свою угрозу. В гараже под тенью клена собрался весь цвет нации, а если быть точным, Витиного окружения. А именно: Серёга Воронцов, школьный друг и владелец места. Он работал в автосервисе, тем же и халтурил у себя в гараже в свободное время. Потому его обиталище украшал диван от «лады» и затейливые стулья из шин. Жутких для иного обывателя слов вроде «сайлентблок» или «задний кулак» он не боялся и не трактовал превратно. Ибо ел эти самые сайлентблоки на завтрак и ужин, а задним кулаком мог вдарить не оборачиваясь. Толя Ларьков, самый интеллигентный из всей честно́й компании, что не мешало ему на досуге гнать самогон. Короче говоря, недостатки у этого человека отсутствовали как класс. Илья, по прозвищу Виллис, защищавший свой обширный корпус отборнейшим сарказмом. Это, впрочем, никак не препятствовало ему быть центром всеобщего притяжения, словно массивному небесному телу, и провоцировать большинство разговоров. И, наконец, Саня, самый молодой, простодушный и непутевый член джентльменского клуба. Логике и здравому смыслу редко доводилось бывать с ним в одной комнате. Как он при всем этом умудрился жениться, не знает, наверное, даже Создатель. Исключая Серёгу, вся эта разношерстная компашка сформировала свой костяк в недрах завода железобетонных изделий. В конце концов производство там развалилось, и товарищи разбрелись кто куда. Однако дружба оказалась крепче изделий. А может, даже послужила развалу завода, как знать? Вода камень точит; думаю, спирт точит бетон с куда большей охотой. — Скажи, Серёнь, это у вас профессиональное? — завел Виллис. — А? Чего? — Да дочка нашла на компьютере симулятор автомеханика. Часок поиграла — слышу уже, матерится, бурчит там что-то себе под нос. — А дочке сколько? — Пять. Она ваш люд в глаза не видала. А в игре вообще ни слова не говорят. Откуда чего взялось? — Приводи в сервис. Я ее еще и плеваться научу. На пяти метрах будет муху сбивать. — Белозубо ухмыльнулся Серёга. — Мне ее замуж выдавать, — притворно испугался Виллис и сдобрил речь матерком. — От пацанов отбоя не будет. Смотри, еще и на хлеб с маслом научится зарабатывать. — ...Да иди ты отсюда уже! — за дверью гаража послышалась глухая возня. Толян, отмахиваясь от топтуна, заскочил в калитку и затворил за собой. Сегодня он был смотрящим за шашлыками. — Эх, — погрустнел Илья. — Теперь будем сидеть тут в духоте. — А ты не будь душнилой. — От такого слышу. Дома тоже дышать нечем. У нас на площадке дед закончился, ходит там у себя и тухнет. — Так а полиция на что? — Да ничего. Нет, понимаешь, никаких юридических оснований для взлома. Угрозы жизни никому нет. Родне позвонили (они тоже в Хлюпине где-то), те говорят — отвяньте, от деда всегда так воняет. Дверь ломать запретили. А он там шоркается в своей хате, слышно прям. И потом, службы сами не знают, что с этим делать. Морг переполнен, в изолятор больше таких не берут. Человек вроде помер, а вроде — вот же ходит, как живой. Неприкосновенность частной жизни, ёмана! — Слушайте, мне бабка сказала — она, типа, магией всякой занимается, — что этим мертвякам от нас только мозги нужны. На остальное не прельщаются, видать, — Саня влез в диалог. — О! Прям как теща моя. А-ха-ха! В следующий раз специально принюхаюсь: не с гнильцой ли человечек? Стены гаража зарезонировали от дружного хохота. — А мы с моей не общаемся, — теперь встрял Витя. — Не признает меня. — Ну это ты дал. Как же так проштрафился? — Да гостили у нее в Таганроге как-то раз. А я возьми и ляпни, что в магазине все яйца закончились, надо за остатками успеть. Ну, пошутил, значит. А она сорвалась натурально. На беду, там то ли перестановка случилась, то ли товар выставить не успели — реально пустые полки с яйцами. Вот она остатки — и в охапку. А тещеньке навстречу мужик, не то насмотрелся чего тоже, не то из дурки недавно, хрен его знает. В общем, сцепились они за эти яйца, все разбили, перевалялись в них. Теща на меня обиду затаила, как поняла, — просто мрак. Главное, что они после этого даже на свидания стали ходить, горшок нашел свою крышку. Только все равно потом разлаялись, так она мне это ещё больше в вину поставила. Теперь вот и знать не желает. Хорошо, что Анька моя не в ту породу. Витя рассказывал с выражением, и пока все давились со смеху, в дверь раздался стук. Но стучал некто не так, как это делает вежливый человек — тихо и размеренно, — а как личность, полностью утратившая моральные ориентиры — хаотично, громко и, возможно, лбом. — Саня! Сходи уже, проводи его куда-нибудь к оврагу, он нам мангал свернет. — А че я-то сразу? — Ну не я же все наследство на жену переписал. На такие мозги ни один мертвяк не польстится, — ответил Виллис и заржал. Почти все разошлись с мужицких посиделок, в гараже остались лишь Витя и Сергей. Ворота были распахнуты, вечерняя прохлада вползала внутрь; пламя мангала, предоставленное само себе, плясало в своей посудине. Кашин нарушил тишину: — Серёг, вот что за херня вокруг происходит? По городу трупы разгуливают, а народу как будто все равно. Как будто так и надо. Черт знает, чего от них ждать. Может, они заразные, че плодятся-то так? Люди вообще бесстрашные, что ли? Его друг, помедлив и запрокинув голову на спинку дивана, размеренно отвечал: — Ну а ты сам подумай. Чего им бояться? Жизнь тяжелая, всего насмотрелись уже. Мужики вкалывают на ипотеку, тетки эти замученные после работы — дом убери, сопли подотри. Одной проблемой больше, одной меньше, какая разница? — ...Так ведь и не скажешь, что всем на все насрать. Вот, недавно воду горячую отключили всему району, за долги котельной. Так на собрании их представителя чуть на тряпки не порвали. А топтуны шарятся повсюду, и хоть бы хны. — Слушай, народ у нас не злой, если не доводить. Бывает, конечно, молодежь отбитая, но в рамках исключения только. А люди — ну, затраханные просто, что поделать. Их не трогаешь — они не трогают. Да и потом, не чужие же те, покойники. Это соседи чьи-то, родственники, свои не съедят же, в конце концов. Ходят себе рядом, ну вроде как при семье. Траур устраивать, прощаться, знаешь, мало кто любит. Еще и на ритуалку деревянных не напасешься. — А ты вот... боишься смерти? — вдруг спросил Кашин, глядя на яркое пятно мангала. — Я-то... Витёк, я живу, будто одной ногой в могиле. У меня все есть, меня все устраивает, чего желать — не знаю. Работаю, халтурю, потому что без дела не могу. А скажет кто: осталось тебе день мыкаться — ну и что? Ну и хрен с ним. Свое пожил, значит. Так что... вот тебе ответ: чего мне-то бояться? Серёга смотрел на расшалившийся костерок, и под рыжими отблесками черные глаза его совсем превратились в бездонные воронки.