Пташка, что крыльями не машет

Настоящее

      На приглушенном, от резкого свечения в глаза, экране медленно начинает появляться текст. Строчки кода материализуются быстро, да так, что серые глаза за ними не поспевают. Спустя двадцать секунд экранчик вспыхивает, озаряя бледное, слегка заспанное лицо галактического рейнджера:

БАЗА ДАННЫХ: АРХИВ-17/Д

УРОВЕНЬ ДОСТУПА: ALPHA

ПРОТОКОЛ: #IN-001

ДАТА ФИКСАЦИИ ЗАПИСИ: 23.11

СТАТУС: [НАРУШЕНИЕ ЦЕЛОСТНОСТИ] — ДОСТУП НЕСАНКЦИОНИРОВАН

<НАЧАЛО ФРАГМЕНТА>

[ПОПЫТКА РАСШИФРОВКИ: УСПЕШНО]

[ТАЙМКОД: НЕ ОПРЕДЕЛЕН]

…

РАСШИФРОВАННЫЙ ТЕКСТ:

      «Буду ли я там счастливой?       Если покину жизнь удобную, лишу себя привилегий высокого статуса? Если отрину до боли в прогнившей душе близких и любимых мне людей, мою семью? Если выберу себя, собственную реализацию, возможность посвятить свой разум и тело ремеслу, которое с детства развивалось во мне непосильными трудами?       Если сбегу, если уеду, если исчезну для них после того, что случилось… Его ведь больше нет. Ксаннфа больше нет. Он забрал его у меня. Значит, меня здесь больше ничего не держит.       Буду ли я там счастливой?»

…

<КОНЕЦ ФРАГМЕНТА>

[СТАТУС ЗАПИСИ: ПОВРЕЖДЕНА, НО НЕ УДАЛЕНА]

[КОД ОШИБКИ: 0×7E — РАСШИФРОВКА ВОЗМОЖНА, ОРИГИНАЛЬНЫЙ КЛЮЧ УТРАЧЕН]

[КОНЕЦ ПРОТОКОЛА]

***

За полгода до

      Космолет Бутхилла приземлился так, словно владелец посадочной полосы был ему должен. Не то чтобы рейнджеру было дело до чужого имущества — гидравлика левой руки решила, что её век конечен, а пушке больше не обязательно появляться по одному только отскоку защитных механизмов, и подала сигнал бедствия раньше, чем основной двигатель его потрепанного корабля. Пришлось залететь на «Башку» вне графика, и теперь его корабль сиротливо торчал с края, мешая запасным выходам и нервам местных диспетчеров.       Бутхилл выбрался наружу, с хрустом разминая шею. Металлический позвонок отозвался противным скрипом, который тут же поддержала левая рука. При каждом шаге она издавала звук, похожий на старый ржавый флюгер на плантации его покойного отчима. Рейнджер покосился на конечность, пробурчав себе под нос самое милейшее ругательство, на которое был способен, и двинулся в путь, старательно игнорируя недовольный ор диспетчера позади.       Планета Нагген встретила его привычным дуновением выхлопных газов и маслянистой взвесью в воздухе. В простонародье её звали «Башка», и название это было максимально буквальным. Когда-то, в незапамятные времена, это была голова мертвого Эона — или какой-то иной галактической твари, которую даже классифицировать никто не брался. Сейчас же окаменевшая плоть гиганта превратилась в гигантский улей для тех, кому был нужен дом — ремесленники, механики, контрабандисты средней руки и просто отчаянные романтики вбили сваи в черепную коробку, проложили трассы по лицевым костям и заставили приборами глазницы.       Слухи ходят, что раньше, до разрастания мнимой популяции, планета называлась Энкефали, что означало «Мозг». Вот только никто, спустя множество лет, мозга у головешки мертвой неопознанной галактической хрени не обнаружил.       Бутхилл шагал по мощеной дороге, ведущей к небольшой лаборатории, больше похожей на непримечательный, облицованный бетоном, ангар. Неприятный скрип в такт шагам начинал изрядно действовать на нервы, заставляя ковбоя пару раз дернуть плечом, надеясь, что механизм встанет на место сам — не встал.       Хорошо, что он знал, к кому идти. На «Башке» обитала уйма механиков, способных починить что угодно — от тостера до боевого фрегата. Но только одна работала без очереди, без лишних вопросов и с возможностью одного маленького, приятного бонуса, если, конечно, звезды сойдутся и у неё будет настроение.       Триша.       В галактическом реестре специалистов она значилась как Инженер-нейрокибернетик широкого профиля и сертифицированный специалист по гибридным системам жизнеобеспечения. Для Бутхилла же Триша была обычным механиком, какими до неё и после, были десятки прекрасных женщин и мужчин, которые на лету могли подлатать механическое тело. И не со всеми он спал, но провести ночь с милашкой, разбирающейся в робототехнике, не грешно. Триша не была особенной, но было в ней кое-что, что Бутхилла забавляло и заставляло возвращаться почаще.       Её все, кому не лень, называли конченой. Наглухо отбитой и поехавшей. И такие слова нелестные — ещё комплимент. Ковбой же считал её скорее неординарной, очередной, скорее всего, побитой галактикой душой, со своими отклонениями в башке. И таких личностей, по всему космосу, на самом деле много, — думалось ему, — клеймёных нелестными обзывательствами из-за непринятия.       В этом и заключалось всё волшебство Триши. За полтора года знакомства Бутхилл так и не смог предсказать, что выкинет эта женщина в следующую минуту. Встретит ли она его с улыбкой, отпуская нелестные комментарии? Будет ли молча копаться во внутренностях, забыв поздороваться? Это поведение забавляло и цепляло, и каждый раз, когда его механизмы начинали барахлить, Бутхилл ловил себя на мысли, что ищет предлог залететь на «Башку» пораньше — и совсем иногда без повода.       Рейнджер ускорил шаг, бросив взгляд на пистолет у бедра — тот был на месте, так, на всякий случай.       Подойдя к лаборатории, Галактический Рейнджер для приличия пару раз стукнул металлическими костяшками по железной двери, отбивая привычный ритм. Дверь, впрочем, и так была приоткрыта — на сантиметров пять, ровно настолько, чтобы выпускать наружу полоску яркого света и чьи-то знакомые голоса. А когда рейнджер толкнул створку ладонью, та грохотнула, проехавшись по нижнему рельсу с таким звуком, будто её не смазывали со времен, когда Нагген еще была головой, а не планетой.       — Это огромные деньги, Триш. Только подумай, что «Башка» сможет сделать с активами, которые…       — Я не буду с ними работать.       Внутри лаборатория выглядела так же, как и три месяца назад, и полгода назад, и полтора года назад — бардак, который кто-то упорно называл «организованным хаосом» и в упор не видел. Стены, увешанные инструментами, названия которых Бутхилл даже не пытался запомнить, в углу дымилась кофеварка, подключенная к аккумулятору от старого дроида — ах, бедолага. На полу валялись чьи-то конечности — в прямом смысле, механические, хвала Эонам. Позади, на станции для починки космолетов, было привычно пусто — та не часто брала подобные заказы. А сбоку, прямо около входа в помещение, за голографической диагностической панелью, мерцающей синими схемами, двое.       Качаясь на стуле, — Триша, — в своей неизменной кожаной куртке, майке и драных джинсах, перепачканных маслом и чем-то ещё, что лучше было не идентифицировать, сёрбала из чашки убийственную жижу. Рядом с ней отирался Лу, привычно хилый и нахмуренный — «маленький злой гений». Этот парень работал то ли механиком неподалеку, то ли подмастерьем там же, то ли просто мозолил глаза всем, кому не повезло оказаться поблизости. Бутхилл знал его ровно настолько, насколько сразу мог понять: этот тип его терпеть не может.       Лу обернулся на звук первым. Взгляд, которым он одарил вошедшего, мог бы конкурировать по убойной силе с плазменной винтовкой. Редкая, надо сказать, концентрация ненависти на квадратный сантиметр зрачка. Триша же, продолжая сверлить взглядом панель, склонив голову набок, всё непривычно для себя хмурилась — и в лице её читалась та самая нахохленность, которая появлялась, когда сложные расчёты не сходились или клиенты доставали особенно настойчиво. Но оторвав взгляд янтарных глаз от экрана, переводя на внезапного гостя, та в миг переменилась — морщинка меж бровей разгладилась, губы дрогнули, а уголки поползли в стороны в медленной, ленивой улыбке — такой, от которой у Бутхилла обычно внутри почему-то внезапно и резко застывало, особенно после длительного расставания.       Женщина махнула рукой и коротко, едва заметно, склонила голову к плечу, приглашая. Бутхилл хотел бросить в её сторону что-то эдакое, приветственное, но глядя на недовольного Лу, явно негодующего, что их разговор прервали, тот с удовольствием выдавил из себя лишь насмешливую ухмылку, одарив ею парня. Да и Триша, только пригласив, тут же продолжила сверлить взглядом экранчик дальше.       Пройдя внутрь, ковбой с нарочитым грохотом прикрыл за собой дверь — теперь уже нормально, чтобы закрылась.       — Какие люди, — протянул рейнджер, снимая шляпу и привычно вешая её на ближайший кронштейн с проводами. — Лу, как твое ничего? Все так же мило скалишься?       Лу действительно скалился. Оскал у него был не лучше, чем взгляд — такой, словно он только что разжевал целый лимон и теперь пытается не скривиться.       — Ты время видел, ковбой? — процедил Лу сквозь зубы. — Мастерская вообще-то закрыта. Для особо одаренных поясняю: табличка на двери висит.       — О, — Бутхилл картинно приложил руку к груди, изображая раскаяние, — прости, солнышко, я не заметил. Засмотрелся на твоё милое личико.       Триша, не глядя на мужчин, хмыкнула себе под нос, пока пальцы продолжали порхать над голографической клавиатурой, вычерчивая на схеме какие-то немыслимые траектории.       — Я сказал, закрыто, — Лу сделал шаг вперед, загораживая собой проход к Трише. — Приходи завтра. Или послезавтра.       Бутхилл хмыкнул, бросив короткий взгляд на женщину у панели — ноль реакции. Вообще ноль. Даже своим заостренным ухом не повела.       — О, пепеши мне в рот, а мастерская уже твоя? — поинтересовался ковбой, растягивая слова с максимальной степенью сарказма. — Поздравляю с повышением, милашка. А я-то думал, здесь Триша главная. Или ты теперь за неё решаешь, кому можно, кому нельзя?       Резко съежившись, Лу лишь демонстративно фыркнул, отворачиваясь. Бутхилл тем временем сделал еще пару шагов вглубь, разминая плечом затекшую шею — левая рука предательски скрипнула, привлекая к себе внимание и обозначая, по какому поводу рейнджер заявился так внезапно.       Консоль тихо попискивала, обрабатывая данные, да где-то в углу капало масло на защитную пленку. Триша наконец оторвалась от панели. Медленно, очень неторопливо развернулась на стуле лицом к мужчинам, глядя то на Лу, то на Бутхилла, то вновь на Лу.       — Что с рукой? — поинтересовалась Триша, заинтересованно вскинув бровь и склонив голову набок, под углом, который у обычного человека потребовал бы визита к остеопату.       Но Триша была не совсем обычным человеком, если вообще человеком — с такими ушами и протезом вместо левой кисти этот вопрос оставался открытым для галактической переписи населения.       Бутхилл невинно пожал плечами, ладно, только правым, разводя руки в стороны.       — Да вот, связался с одними… милашками, — протянул ковбой, косясь на левую конечность. — Поцапались маленько. Моя девочка тоже барахлит, кстати. — Рейнджер мотнул головой в сторону двери, за которой остался его космолет. — Проверить бы надо, пока я тут.       Лу, который после реакции Триши заметно сдулся, но уходить до конца не спешил, скрестил руки на груди и фыркнул с максимально возможной степенью презрения:       — Ты свой космолет как кобылу называешь, серьезно? — тот развернулся к Трише, усмехнувшись. — «Девочка» у него, понимаешь. Она травку на лужайке пожевать не просит?       Бутхилл дернулся, тут же скользнув рукой к револьверу на бедре. Не то чтобы он был особо чувствительным — просто его вещи были его вещами. Космолет, пусть и старый, пусть и требующий ремонта каждые полгода, прошел с ним не одну перепалку. И когда какой-то чудесный человечек с рожей нашкодившего хорька позволял себе такие комментарии…       — Слушай, лапушка, — хрипло процедил рейнджер, что обычно не предвещало ничего хорошего. — Моя девочка, хоть и железная, а лучше любого органического мешка с костями, который только и умеет, что скалиться и чужие разговоры перебивать. Или мне стоит поработать над твоим поведением и засунуть твою тушку прямо внутрь?       Лу закатил глаза так старательно, что, казалось, сейчас увидит собственный мозжечок.       — Да больно надо, — отмахнулся он. — Твои поломки могут и подождать до завтра. У нас с Тришей, вообще-то, были планы на вечер.       Бутхилл замер. Лицо его, только что выражавшее легкую степень раздражения, вытянулось самым неподобающим для галактического рейнджера образом. Рот приоткрылся, брови полезли вверх, и через секунду на физиономии расцвела такая ухмылка, что Лу явно захотелось провалиться сквозь защитную пленку на полу прямо в недра мертвой головы Эона.       — О-о-о, — протянул Бутхилл с чувством глубочайшего удовлетворения. — Так у вас намечаются шпили-вили? Пардон, пардон, не хотел мешать романтическому вечеру гаек и винтиков. Вы только скажите, я тихонечко постою в углу, посмотрю, как местный кавалер обрабатывает даму сердца. Может, и научусь чему, а?       Лу вспыхнул, буквально — щеки его приобрели оттенок перезрелого помидора, а челюсть заходила ходуном, пытаясь сформировать достойный ответ. Ответ, судя по всему, формировался тяжело, потому что Лу открывал рот несколько раз подряд, но выдавал только нечленораздельное шипение.       — Я… мы… у нас вообще-то…       — Дастишфантасшничать, — перебило его бормотание под боком.       Оба мужчины синхронно повернулись к Трише. Та сидела на стуле, все так же склонив голову набок, и смотрела в стену, где не было ровным счетом ничего интересного.       — Нет, наверное, больше подошло бы дастишфантасшничать, — повторила Триша, обращаясь то ли к себе, то ли к голографическим схемам на консоли, заправив неровно отстриженные светлые волосы за ухо. Потом резко, будто кто-то щелкнул выключателем, повернулась к Бутхиллу, привычно улыбнувшись. — Ладно! Ложись, посмотрю.       Она мотнула головой в сторону центра лаборатории. Там, под пучками свисающих с потолка проводов и кабелей, размещалось нечто среднее между смотровым столом механика и операционным киберхирурга. Монолитная стальная платформа с регулируемой поверхностью, окруженная со всех сторон диагностическими панелями, голографическими проекторами и манипуляторами, которые в данный момент мирно покоились в верхнем положении, напоминая лапы гигантского металлического паука. С потолка свисали толстые жгуты проводов, подключенные к стойкам жизнеобеспечения, — система позволяла не только диагностировать неполадки киборгов, эрудроидов, роботов и прочих металлических существ, но и проводить мелкий ремонт, не отсоединяя пациента от источника питания.       Лу обернулся к ней в полном недоумении. Помидорный румянец сменился мертвенной бледностью.       — Чего? — выдохнул он. — А как же…       — А ты что тут делаешь? — тут же, словно только заметив неприятный писк над ухом, Триша обернулась на Лу. — Мне кажется, мы договорили.       — В смысле? — дернул носом Лу, сжав свои предплечья посильнее. — Ты даже не объяснила, почему не хочешь…       — Ну и чудненько, — вставая со своего рабочего места, женщина улыбчиво похлопала Лу по плечу. — Я работаю, не мешай.       Голубые глаза Лу сейчас бы могли посоревноваться с двумя огромными озерами на планете Русалка, не иначе. Бутхилл тихо прыснул, отвернувшись — видимо бедняжка механик не привык к натуре Триши так же, как привыкают остальные — а таких единицы. Блондинка после даже не взглянула в его сторону, а уже рылась в ящике с инструментами, бормоча себе под нос.       Бутхилл тем временем с максимально довольной физиономией направился к столу, на ходу расстегивая куртку.       — Ну ничего, милашка Лу, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — В следующий раз отмилашишь, у меня тут дело первостепенной важности, уж извиняй.       — Да после тебя противно будет, — пробурчал тот себе под нос, мгновенно решив ретироваться, как только услышал за своей спиной щелчок кобуры.       Дверь за ним грохнула с такой силой, что с потолка посыпалась пыль да с крошками.       — Вот же… Вуббабу его полюби, — оскалился Бутхилл, усаживаясь на край платформы. — И часто он тут отирается?       Триша подняла на него глаза, пару раз моргнув неестественно широко, словно только что вспомнила, что в лаборатории есть кто-то еще.       — Кто?       — Милашка Лу, — насмешливо вздернул бровь ковбой. — Или как там его… Льюис?       — А, — Триша пожала плечами, заправляя волосы за острое ушко. — Да ладно тебе, он правда милашка. М-м-м… иногда.       Бутхилл хмыкнул, жалобно искривив брови — ему не особо верилось, что Триша действительно так считает. Левая конечность снова жалобно скрипнула, когда он протянул её Трише — звук эхом разнесся по лаборатории, теряясь где-то среди проводов и диагностических панелей.       Триша придвинулась ближе, и Бутхилл почувствовал знакомый запах машинного масла, смешанный с чем-то сладковатым — то ли кофе с пятью ложками сахара, то ли шоколадный батончик, которым она заменяла нормальную еду уже который год. Левая рука упрямо запротестовала, когда женщина взяла её в свои ладони.       В свои — громко сказано. Левая ладонь Триши была тем самым протезом, о возможностях которого Бутхилл за полтора года так и не составил полного представления. Синергетический диагностический манипулятор — это он запомнил. Для бесшовной интеграции с машиной на физическом, энергетическом и информационном уровнях — это тоже зазубрил после третьего раза, когда Триша с каменным лицом перечисляла ему спецификации, пока он пытался одновременно не заснуть и не уронить стакан со спиртным себе на колено. Активная тактильная матрица. Мультиспектральный сенсорный кластер в основании ладони. Универсальный физический интерфейс. Бла-бла-бла — позерское гудение в ушах.       Выглядела она как обычная механическая кисть, если особо не присматриваться, но стоило Трише прикоснуться ею к чужой механике, как начиналась «магия».       Вот и сейчас — едва её пальцы сомкнулись на его запястье, по руке пробежала едва уловимая вибрация — диагностика пошла. На ближайшей панели загорелся экран, и по нему побежали столбцы данных, на которые Бутхилл смотрел примерно как баран на новые ворота.       Триша склонила голову набок сильнее, чем следовало, но рейнджер уже давненько перестал беспокоиться о её шейных позвонках. Янтарные глаза бегали по строкам цифр, выхватывая что-то, видимое только ей. Губы поджались, а между бровей залегла едва заметная складка — не злая, скорее сосредоточенная. Недовольная, возможно. С Тришей никогда нельзя было сказать наверняка.       — Где тебя так коцнули? — наконец вынесла вердикт та.       Бутхилл хмыкнул, наблюдая, как она уже тянется к ближайшему пучку проводов, свисающих с потолка — тонким, но прочным кабелям с разъемами, напоминающими медицинские катетеры.       — На Пенаконии, — ответил он с ноткой гордости в голосе. — Там случился интересненький переворот, а один парнишка чуть Эоном не стал. Я, между прочим, геройствовал.       Триша никак не отреагировала на великие геройства ковбоя, лишь протяжно угукнула. Женщина ловко воткнула первый кабель в разъем у основания его плеча — Бутхилл даже не почувствовал, механические нервы отзывались иначе. Потом второй, третий. Её ладонь надавила ему на грудь — железную, но всё же грудь, — призывая опуститься на платформу полностью.       — Ого. Это что, причина не смазывать шарниры? — спросила та, подключая четвертый кабель. — Или что?       Бутхилл, уже устроившийся на столе, удивленно вскинул брови. Он ожидал привычной воркотни про технику безопасности и регулярное обслуживание, но обычно Триша включала этот режим после третьей чашки своей убийственной сладкой смеси кофеина и сахара. Сейчас она была слишком… спокойной? Нет. Скорее отсутствующей. Привычная улыбка на лице была сегодня более вымученной и приторной, чем обычно — но ковбой до этого момента думал, что дело в Лу.       — Ты сегодня не в настроении, — осторожно заметил Бутхилл, приподнимаясь на локтях, позволяя воткнуть главный кабель в разъем на его боку.       Триша даже не взглянула на него, продолжая приторно улыбаться. Она уже колдовала над диагностической панелью, водя металлическими пальцами по голографическим клавишам.       — Или может, это причина не жалеть расшатанный механизм твоей пушки? — продолжила она бубнить, словно не слыша.       — О, — Бутхилл откинулся обратно на стол, улыбчиво разглядывая потолок с проводами. — Да птичка вообще без настроения, я погляжу. Что этот милашка Лу сделал?       — Или это причина не заявляться на ежемесячный осмотр? — Триша наконец оторвалась от панели и посмотрела на металлического ковбоя, лежащего перед ней в одних штанах и роперах. Глаза выпучились сильнее обычного, придавая лицу выражение вечного удивления. — Три месяца подряд?       О, вот оно что. Не в Лу была проблема — в нём. В его отсутствии все эти месяцы и хотя бы маленькой весточки.       Триша вообще редко злилась в привычном понимании этого слова, но недовольство в её словах определенно присутствовало. Оно пряталось в том, как она слишком резко дернула очередной кабель, в том, как поджала губы, в том, как между бровей залегла та самая складка. И эта складка, Бутхилл вдруг осознал, делала её лицо старше. Обычно Триша выглядела на возраст, который невозможно угадать — могла быть и двадцатью пятью, и сорока, в зависимости от освещения и степени её оторванности от реальности. Но сейчас, с этой нахмуренностью, она казалась на все свои… э-э-э… Бутхилл понятия не имел, сколько ей лет. Никогда не спрашивал. Но сейчас, глядя на ложбинку между янтарных глаз, он подумал, что, наверное, двадцать восемь, м, нет, тридцать. Или около того.       — Я за эти три месяца дважды стал героем Пенаконии! — объявил он, гордо оскалившись. — Воскресенье, обезьяны, там такое творилось…       — Да-да, — Триша кивнула, даже не дослушав, и принялась набирать что-то на панели левой рукой, правой придерживая его запястье. — А потом наступил понедельник?       — Мяу, не перекручивай мои слова, птичка.       — Какая разница? — Триша наконец подняла на него взгляд и моргнула несколько раз подряд, широко и медленно. А после растянула губы в приятной, ехидной ухмылке, что значила только одно. — У тебя тут поломок на щедрых несколько сотен тысяч кредитов. У героя уже водятся такие деньги, да?       Она замолкла на полуслове, уставившись в экран, где как раз завершилась диагностика. Бутхилл проследил за её взглядом, но увидел только мельтешение цифр и графиков, в которых видел одну лишь фигу. Хмыкнул, поморщившись — услуги этой придурошной женщины никогда не были дешёвыми, наоборот. Даже не подозревая, откуда у неё такие познания и в робототехнике, и механике, и, о, избавь его от перечисления стрела Ланя, Триша умудрялась быть одной из самых востребованных на рынке за последние пять лет. С приколом в голове, да, что иногда отпугивало бедненьких клиентов, но и не без принципов — Триша никогда не работала с КММ.       Возможно, это и стало первой причиной глубокого уважения и удовлетворения к ней со стороны Ковбоя.       Почему она не работает с Корпорацией — тоже не особо объясняла, но того, что та их на дух не переносит и не хочет, чтобы их техника была оснащена её технологиями — было достаточно.       — Ты ещё не заплатил за свой причиндал, это так, к слову, — хихикнув, Триша нажала на клавишу, и платформа с киборгом немного поднялась, достигая уровня её ребер в полный рост. — Там тоже хорошая сумма вышла.       — Твою ж милашку! Ты его сделала? — тот раскрыл рот, от искреннего удивления не замечая, как женщина раскрыла его встроенную пушку в левой руке, а после и вскрыла корпус самого предплечья. — Когда?       — Месяца два назад, — ученая пожала плечами, смерив прищуренным взглядом внутренности предплечья и потянулась вскрывать само плечо, откручивая пластины. — Лежал, ждал тебя, бедненький.       — Тогда заберу и его, раз так удачно сошлось! — оголив острые зубы, тот довольно улыбнулся, склонив голову в сторону женщины. — Надо же его протестировать.       — О, не нужно, я уже провела краш-тест, — ненавязчиво уточнила Триша, принявшись колупаться своим протезом и отверткой в его плече, не задевая провода. — Правда, если забирать сегодня будешь, придется его помыть.       Вздернув одну бровь, ковбой, не сдержавшись, фыркнул, буравя женщину перед ним серыми глазами. Даже после её тихого вдогонку: «шучу», не перестал. Бутхилл знал этот лукавый взгляд лучше, чем выпученные янтарные глазища.       Не шутит.       — И как? — блеснул зубами рейнджер, прищурив глаза.       — Сделала, как ты и просил, — Триша пожала плечами. — Не слишком длинный, чуть широкий. По меркам, вроде бы, сошлось.       — Извиняй, птичка, но я не про это спрашивал, — не унимаясь, Бутхилл повернулся к ней.       Триша сделала паузу, поддевая один из проводов отверткой, что мешал закручивать маленькие винтики в креплениях посильнее.       — Нормально, но какой-нибудь миниатюрной дамочке может быть больновато, — женщина моргнула, хмыкнув. — Скорее всего. Какой толк в полном тестировании протеза члена, если без носителя он ничем не отличается от фаллоимитатора?       Бутхилл даже призадумался на секунду — ну, да, никакого. Практически.       — Хорошо, что ты не попросил сделать его металлическим, — Триша фыркнула, закрывая его плечо и прикручивая крышку обратно. — Мне бы было жалко.       — Дамочек? — ковбой хмыкнул, легко склоняя голову так, чтобы без проблем заглянуть в хитрые янтарные глаза.       — Ресурсов, — та вздохнула, щелкнув того по носу отверткой и принимаясь вновь копаться во внутренностях предплечья.       Бутхилл закатил глаза — ну, это же Триша. Стоило ли ожидать от неё какой-то другой реакции? За полтора года он уже привык, что эта женщина мыслит категориями, недоступными простым смертным. Если бы он попросил её смастерить агрегат в тридцать сантиметров с подсветкой и вибрацией на все случаи жизни, она бы только вздохнула, закатила глаза и принялась бы чертить схемы, попутно бормоча про нецелевое расходование материалов и неоправданную нагрузку на энергосистему. Если бы попросил приделать ему на зону паха огромный радиатор для отвода тепла — та же история. Энергоэффективность, теплоотдача, сплавы, чертежи, кредиты, кредиты, кредиты.       Но ни разу — ни единого раза! — она не спросила бы: «А не жалко ли тебе твоих женщин?», «А этично ли это по отношению к партнёршам?», «А не побьют ли тебя такой штуковиной после?». Трише было плевать на этику. Трише было плевать на его случайных леди на одну ночь. Трише было плевать на всех, кроме себя, своей лаборатории и, как ни странно, него.       Хотя нет, о лаборатории она заботилась даже больше.       Бутхилл вспомнил, как полгода уговаривал её взяться за этот заказ. Уговаривал буквально — приходил, ныл, канючил, приводил аргументы, разводил руками, демонстрируя, что единственная его мышца, способная уставать, находится во рту. Что металлические пальцы, при всех их достоинствах, бывают чертовски неудобны в некоторых деликатных ситуациях. Что он, в конце концов, живой человек (наполовину), и у него есть потребности.       Триша слушала. Кивала, очень понимающе улыбаясь. Из раза в раз твердила о том, что ей нужно изучить данный вопрос.       Он откинулся обратно на платформу, уставившись в потолок с проводами. Мысль о том, что Триша могла бы… ну, проверить работоспособность, мелькнула и погасла. Бутхилл подавил её усилием воли, потому что с Тришей такие мысли были подобны игре с огнём в пороховом погребе. Она либо не поймёт намёка, либо поймёт слишком буквально и начнёт рассуждать о технических характеристиках процесса, убив всю романтику на корню.       Хотя какая, к Ланю, романтика? Без обязательств — это ковбой себе повторял каждый раз, когда ловил себя на мысли, что ищет предлог залететь на «Башку» пораньше. Без обязательств — это он твердил, когда замечал, что другие женщины перестали его интересовать так, как раньше. Без обязательств — это была мантра, за которой пряталась огромная, в ручную возведенная Тришей стена, рушить которую она не позволяла. Бутхилл, может, и хотел, чтобы их отношения всё заходили и заходили дальше, но вот…       — Задумался, — констатировала Триша, не отрываясь от работы.       — Мяу, а? — от неожиданности коротко ругнувшись, Бутхилл моргнул, возвращаясь в реальность.       — Задумался, — повторила она. — Я по глазам вижу. Они у тебя в разные стороны смотрят, когда ты думаешь. Один — в прошлое, другой — в будущее. Сейчас оба в прошлое уставились.       — О, а пташечка, как всегда, проницательна, — прохрипел рейнджер. — О тебе думаю.       — Чревато, Хилл, — улыбнувшись уголком губ, Триша вздохнула.       Он действительно думал о прошлом. О том, как полтора года назад ввалился в эту лабораторию впервые с пробитой гидравликой, поломанной ногой, задетым эндоскелетом и желанием пристрелить первого, кто скажет что-то не то. О том, как Триша встретила его выпученными глазами и фразой «ой-ой, только стол мне не обмочи, ковбой — я только его протерла». О том, что случилось после долгого, муторного и крайне дорогостоящего ремонта.       О том, как он даже не думал. И как потом не думал снова. И снова. И снова.       Потому что с Тришей было необычно и непривычно.       Он не знал, сколько ей лет. Не знал, какая у обладательницы заостренных ушей раса. Не знал, откуда у неё такие познания и причина замены конечности — ибо в историю с дробилкой мало верил. Не знал, почему она ненавидит КММ так же сильно, как и он — а в том, что ненавидит, Бутхилл не сомневался ни секунды. Триша отказывалась работать с Корпорацией наотрез, без объяснений, но с таким выражением лица, будто ей предложили копаться в выгребной яме голыми руками. Этого было достаточно. Для уважения — достаточно. Для доверия — достаточно. Для того чтобы возвращаться снова и снова, даже когда ничего не скрипит — достаточно.       За несколько с лишним лет ему столько раз объясняли природу его влечения, что можно было защищать диссертацию. Разные ученые, разные мастера, к которым он обращался с вопросами — ненавязчиво так, между делом, так сказать просто интересуется, а не пытается понять, почему его тянет к теплым телам и мягкой коже, когда сам он давно уже наполовину железка.       Объяснения были всегда одинаковыми, скучными и научными.       Нейронные пути, сформированные годами нормальной жизни, когда гормоны еще плескались в крови, как положено: тестостерон, эстроген, дофамин, окситоцин — химия, которую организм вырабатывал сам, и мозг, который запомнил эти схемы возбуждения. Записал их куда-то в подкорку, в извилины, в те самые отделы, которые не атрофировались от замены конечностей на механику. И теперь, даже без гормональной подпитки, эти пути могли активироваться. Достаточно триггера: визуального образа, вкуса, запаха, звука, тактильной памяти. Эмоциональной близости, если уж совсем честно.       Префронтальная кора и воображение — никуда не делись. Бутхилл мог хотеть. Мог представлять. Мог сходить с ума от чужого запаха или изгиба шеи, потому что помнил: это приятно, хорошо, этого хочется.       Первые года после всех операций он просто радовался, что «этого» у него не отобрали. Что вообще хоть что-то осталось от человека, которым он был когда-то. Хоть как-то можно согнать стресс, разрядить напряжение, почувствовать себя живым, пусть и на пару минут.       Вот только оргазм — штука сложная. Там нужны гормоны — тестостерон, которого у него не было. Нужен выброс эндорфинов, дофаминовый шторм — всё то, что органическое тело вырабатывает само, а механическое — нет. Бутхилл забыл, каково это — дойти до пика и сорваться в пропасть удовольствия. Осталась только дорога без финиша. Бесконечная прелюдия, которая ничем не заканчивалась.       А потом появилась Триша.       Триша, которая однажды в процессе ремонта залезла к нему не только в тело, но и в голову — в прямом смысле. В гипоталамус, прилежащее ядро — тот самый центр вознаграждения, который у нормальных людей отвечает за удовольствие и в островковую долю, где обрабатываются телесные ощущения, вживляя такие интересные штучки, как микроэлектроды. Для регуляции настроения, лечения депрессии, для того, чтобы рейнджер не сдох от тоски раньше, чем доберется до мерзкого человечишки на букву «Ш».       А потом, спустя какое-то время, ковбой обнаружил, что не только для этого. Хотя, «обнаружил» — слишком мягкое слово, скорее «омилел», когда внезапно, в один из приятных вечеров Триша не запустила свой протез ему в волосы.       Она генерировала сигналы, которые мозг декодировал как нарастающее возбуждение. Как-то самое падение в пропасть, о котором он забыл на долгие годы.       Бутхилл не спрашивал, как именно она это делала, не вдавался в подробности. Потому что, во-первых, всё равно бы не понял всей этой нейронной магии, а во-вторых — полное понимание убило бы настрой. А ему это было вообще не нужно — лишь чувствовать.       — С космолетом что? — внезапно спросила Триша, отрываясь от его предплечья и проводя повторную диагностику. Экран на панели мигнул, выдавая свежие данные.       Бутхилл моргнул, выныривая из размышлений. Забавно — она опять поймала его на том, что он улетел мыслями куда-то не туда. То ли действительно видела по глазам, то ли просто знала, когда он замолкает слишком надолго.       — Барахлит, — ответил рейнджер, приподнимаясь на локтях. — Навигация сбоит, и, кажется, кондиционер, Вуббабу его подери, решил, что внутри теперь морозильная камера. Я бы сам починил, но — Бутхилл выразительно кивнул на левую руку, всё ещё подключенную к проводам, — эта милашка была не в состоянии даже отвертку держать.       Триша понимающе закивала. Медленно, с расстановкой. Потом подняла на него глаза и — показалось ему или нет? — наиграно широко распахнула их, изображая удивление.       — О, но теперь-то ты сможешь с этим разобраться сам, — протянула она с максимально фальшивой интонацией, улыбнувшись. — Тогда у меня всё же будет свободный вечер.       Бутхилл хмыкнул.       — Побежишь к Лу? — поинтересовался ковбой в своей привычной поддразнивающей манере, растягивая слова. — Или останешься на ещё одну диагностику?       Триша размяла шею — хрустнуло громко, позвонки давно просились на волю — и посмотрела на него с легкой, едва заметной улыбкой. Янтарные глаза блеснули в свете голографических панелей.       — Выражение «дастишфантасшничать» мне больше нравилось, — ответила та, и в голосе послышалась тягучая нотка, которую Бутхилл научился распознавать за полтора года — единственная четкая и прямая. Игривая.       Женщина перевела взгляд на экран, пробежалась пальцами по голографическим клавишам, что-то проверила, сверила. И улыбнулась — теперь уже более искренне, довольно щурясь на результаты диагностики.       — Ручка готова, ковбой.       С этими словами она легко склонилась над лежащим Бутхиллом — так, чтобы он увидел каждую ресницу, каждый завиток неровно обрезанных волос — и дразняще щелкнула его по носу указательным пальцем.       — Используй с умом.       Девушка выпрямилась, всё так же лукаво глядя и плавно двинулась к экрану, но Бутхилл перехватил её за запястье раньше, чем та успела пискнуть. Потянул на себя — и она подалась, без сопротивления, вопроса и малейшей секундной заминки. То ли рвение, с которым он её притянул, не оставляло выбора, то ли Триша прекрасно знала, что делает, ещё до того, как он успел сообразить причины её дразнения.       За ту миллисекунду, пока та отвернулась, ковбой успел усесться на платформе, и вот уже Триша стояла между его разведённых коленей, а его пальцы запутались в её неровно обрезанных блондинистых волосах. Губы нашли шею. Вдохнули запах — машинное масло, металл, кофе и что-то ещё, тёплое, людское, живое.       Она просто чинила его тело, его пушку, его космолет. Залезала в голову при надобности. Спала с ним, когда хотела. Не спала, когда не хотела. Брала кредиты за работу и никогда — за то, что было между ними. Сейчас, вжимаясь носом в её шею, проводя зубами по коже, Бутхилл думал, что Триша, кажется, не против, пусть и до сих пор от неё веяло недовольством.       Триша откинула голову назад, открывая ему больше пространства, пока он бездумно блуждал по коже губами, оставляя розоватые отметины. Шея — нежная, тёплая, с бьющейся где-то под кожей жилкой. Сонная артерия — опасненько с его-то зубами, острыми, как бритва. Он провёл по ней языком, чувствуя, как пульс бьётся под кожей, как дыхание сбивается, как пальцы Триши впиваются в его металлические плечи, проводя ногтями по пластинам.       Подбородок и ниже, туда, где начинаются ключицы. Он кусал, лизал, вдыхал запах, сходя с ума от того, какая она тёплая, живая, настоящая. Воротник кожаной куртки мешал добраться туда, куда хотелось, и Бутхилл уже мысленно прикидывал, как её снять, когда что-то щёлкнуло сбоку.       Последний кабель торчащий с боку, всё ещё соединяющий его с диагностической панелью, Триша выдернула сама. Грубо, без предупреждения, одним движением освобождая его от плена рабочего стола. Бутхилл даже не заметил, когда она успела до него дотянуться — видимо, пока он терзал её шею, её очумелые ручки сделали свою работу.       — Умница, — выдохнул он ей в ключицу и тут же впился зубами сильнее, оставляя отметину. Красное на светлой коже. Собственнический жест, на который, грубо говоря, не имел права.       Триша дёрнулась, но не отстранилась — наоборот, вцепилась в него крепче. А потом ковбой почувствовал резкую боль — там, где шея переходила в металлическое продолжение, на стыке живого и механического, она укусила его в ответ.       Зубы у Триши были обычные, человеческие, но укус — что надо.       — Ай, — выдохнул Бутхилл, дёрнувшись, и тут же расплылся в ухмылке. — Мяу, ну ты…       Впиваясь в её губы — жадно, требовательно, со всей голодной невысказанностью, Бутхилл рывком поднялся со стола. Триша ответила сразу и целовала его так же, как чинила механизмы — самозабвенно, с полным погружением в процесс, не оставляя себе права на паузу. Металлическая ладонь киборга двинулась вдоль женского бедра, подхватывая под коленом и прижимая к себе и горячее, живое тело прижалось к механическому каркасу. Грудь Триши вздымалась под чёрной майкой, дыхание сбилось. Бутхилл стянул с неё куртку — та упала на пол, даже не издав достойного звука — и прижался щекой к оголённому плечу.       Тонкая, чёрная майка, обтягивающая всё, что нужно. Под ней — никакого белья, ибо Бутхилл знал, что Триша терпеть не могла лишние тряпки, когда работала, а носила она эту майку уже часов двенадцать, судя по запаху.       — Хорошо пахнешь, — выдохнул ковбой в изгиб её шеи, обжигая дыханием кожу.       — Маслом, — отозвалась Триша. — И потом. Я весь день в мастерской.       — Нормально пахнешь, — поправился он и провёл носом по ключице, вдоль майки, к плечу. — Женщиной.       Триша хихикнула, даже слегка истерически. Женские пальцы зарылись в его волосы, сжали, потянули, заставляя запрокинуть голову, оторвавшись от шеи. Она смотрела на него сверху вниз, и в янтарных глазах плясали блики от голографических панелей.       — Тестировать будешь? — спросила та, подозрительно сощурившись.       — А ты как думаешь? — выдохнул он, впиваясь зубами в ткань майки там, где под ней угадывался сосок.       Триша выгнулась, томно выдыхая. Пальцы в его волосах сжались сильнее.       — Думаю, — ответила она, и голос её чуть дрогнул, — что ты опять всю меня слюнями измажешь.       — Помоешься, — буркнул Бутхилл ей в грудь, стягивая майку вниз, оголяя плечо, потом второе, добираясь до нагой груди.       Перебивая тихие вздохи, в лаборатории гудела консоль. Где-то за стеной орала сигнализация чужого корабля. Бутхилл обхватил женские бёдра руками и резко потянул на себя, разворачивая. Теперь Триша стояла, прижатая к краю диагностической платформы, а он нависал сверху, вжимая её в холодный металл с двух сторон.       Губы нашли грудь. Впились, вжались, вобрали в себя — настолько жадно, что Триша выдохнула нечленораздельное ругательство в бок и вцепилась ему в плечи. Бутхилл кусал — но нежнее, чем минуту назад. Острые зубы смыкались на нежной коже, оставляя следы, но ковбой ловил себя на том, что боится сделать слишком больно. Он, всё-таки, джентльмен.       Язык прошёлся по соску, обвёл, дразня, и оттянул, сжав губами. Триша выгибалась всё сильнее, запрокидывая голову, пока её лопатки не упёрлись в стол. Бутхилл нависал сверху, не переставая терзать её грудь, и слушал, как сбивается чужое дыхание.       — Хилл, — выдохнула она куда-то в потолок.       Он мыкнул в ответ, не отрываясь от дела.       — Его действительно нужно помыть.       Бутхилл замер на секунду, а потом гортанно рассмеялся ей в грудь. Поднял голову, приблизился к лицу вплотную, выдыхая прямо в ухо:       — Что ты с ним делала?       Триша склонила голову набок — привычно, почти под неестественным углом. В глазах — ни тени смущения.       — Ну я же не знала, что ты сегодня прилетишь.       Сработало моментально, а вот что именно — её тон, эти слова, сама мысль о том, что она таскала его протез неизвестно где и понятно, для чего, — Бутхилл не разобрал. Киборга накрыло волной, от которой заискрило и защемило в груди.       Он зарылся носом в загривок, вдыхая — масло, пот, металл, её. Руки сами потянулись к груди и сжали, сминая, вызывая резкую контрастность температур — металлические пальцы на разгорячённой коже. Холодное на горячем. Мёртвое на живом.       И под всем этим — частое, неровное сердцебиение, не дававшее ему покоя. Бутхилл чувствовал его кончиками пальцев, сквозь рёбра, сквозь кожу, легкие и грудь. И от этого внутри сжималось — там, где уже давно ничего не должно было сжиматься.       — Хочу, — выдохнул ковбой, вжимаясь губами в её шею. — Всю тебя хочу. Отмилашить так, чтобы…       — Отшпингалетить, — перебила Триша, хихикнув. — Как тебе?       Уставившись на Тришу, рейнджер лишь сипло выдохнул, демонстративно проводя языком вдоль острых зубов. Тяжелая, металлическая ладонь киборга схватила женщину за лицо, пальцы сжали щеки, надавливая на скулы и притянули к себе. Ученая приоткрыла рот, высунув язык, пытаясь дотянуться до его носа — целеустремленно и шутливо. Бутхилл замер, глядя, как она старается, как кончик языка мелькает в миллиметре от его лица, а в глазах — сосредоточенность, будто она решает сложную инженерную задачу.       Рассмеявшись в голос, громко, запрокидывая голову, так, что эхо хриплого смеха разнеслось по лаборатории, перекрывая гул консоли и вой сигнализации за стеной, Бутхилл снова притянул её к себе — теперь уже за талию, вжимаясь в поцелуй, жадно, со вкусом, смакуя.       — Хилл, — выдохнула она, когда он на секунду оторвался, чтобы перевести дух.       — М? — он тут же нырнул обратно, целуя уголок её губ, плавно переходя к скуле.       — Нам нужно переместиться к главному компьютеру.       — Твою ж милашку, — Бутхилл замер на секунду, уткнувшись лбом в лоб, всё ещё чувствуя её дыхание на своих губах. — Зачем?       — Там в столе лежит твой протез. И салфетки.       Ковбой фыркнул, не до конца осознавая, о чём она говорит. Мысли плавились да путались, сбивались на ритм её дыхания, на дрожь, на то, как пальцы сжимают его волосы. Он зарылся лицом в грудь, вдохнул, выдохнул, провёл языком по горячей коже.       — Какие, к Вуббабу, салфетки? — пробурчал он во впадинку между её рёбер.       — Дезинфицирующие, — ответила Триша своей самой спокойной интонацией, на которую была способна.       Бутхилл замер. Приподнялся на локтях, глянув через плечо туда, где стоял рабочий стол. До него было метров пять, не больше — ровно столько, чтобы пересечь лабораторию по диагонали, лавируя между груд запчастей и диагностических панелей.       Он перевёл взгляд обратно на Тришу, наклоняясь.       — Что, бессовестная, развлекалась прямо на работе? — с дразнением хмыкнул он, зашептав ей на ухо. — Совсем клиенты скучные попадались?       Триша жалобно выгнула брови — издевательски, наигранно, с прищуром янтарных глаз. Тихо, протяжно, на одной ноте ответила:       — Представляешь?..       Внутри — там, где у нормальных людей сердце, а у него набор микросхем, а то самое сердце питается от проводов с голубоватой жидкостью — что-то ёкнуло, перевернулось, заискрило. Он приблизился к её губам, но осёкся. Вместо губ — мочка уха. Язык провёл по ней, смакуя вкус, а проводя руками от груди к талии, и ниже, к ягодицам, сжал пальцы на бёдрах так, что, наверное, останутся легкие синяки.       Бутхилл легко подхватил женщину, закидывая на плечо — Триша оказалась там, где и положено быть добыче, которая сама напросилась, выказывая нулевое сопротивление. Только тихое хихиканье где-то в районе его спины и ерзанье, от которого по механическим позвонкам пробегали совершенно лишние в данный момент импульсы.       — Хихикай мне тут, птичка, — буркнул он, шлёпнув её по ягодице для острастки.       — Извини, — донеслось приглушённое. — Я с такого ракурса тебя ещё не видела.       За полтора года они успели «облюбить» множество уголков этой лаборатории. Диагностический стол, на котором он только что лежал — раз. Угол с запчастями — два. И так далее: три, четыре, пять. Даже на полу однажды, когда Триша не захотела прерываться посреди ремонта, а он не захотел ждать. Но стол у главного компьютера был территорией нетронутой, и Бутхилл собирался исправить эту погрешность.       За пределами лаборатории — ни разу. Башку Триша не покидала ни под каким предлогом. Даже когда рейнджер предлагал слетать куда-нибудь, совместив приятное с полезным — она только головой крутила и выпучивала глаза: «Мне и тут хорошо». И ковбой перестал предлагать. В конце концов, не затем он сюда прилетал, чтобы вытаскивать её из насиженного места.       До стола они добрались быстрее, чем следовало. Бутхилл опустил Тришу на край, прямо рядом с консолью, среди бумаг и инструментов, женские руки сомкнулись на его ремне раньше, чем он успел сделать вдох. Пальцы забегали по пряжке с той привычной ловкостью, с какой она копалась в его внутренностях часом ранее. Одновременно — вторым фронтом — женщина потянулась к ящику стола, выудила оттуда незнакомый продолговатый чехол и пачку салфеток синего цвета.       Сунула всё это ему в руки, даже не глядя.       — Держи.       Бутхилл хмыкнул, покосившись на свёрток, а потом перевёл взгляд на её сосредоточенное лицо — Триша уже вовсю орудовала с пряжкой, не поднимая глаз.       — Смотри-ка, — протянул он с ленивой, дразнящей усмешкой. — А я-то думал, у тебя ко мне чисто профессиональный интерес, но как штаны сдирать — так первая.       — Чем это отличается от профессионального интереса? — ухмыляется та в ответ.       — Не видел ещё ни одного механика, так яростно сдирающего с меня штаны, — фыркнул тот. — Остальное сама додумаешь?       Та лишь ухмыльнулась, не ответив. Ткань поползла вниз, открывая механические, твердые ноги там, где у обычных людей были мягкие и упругие бедра. Триша работала сосредоточенно, с тем же выражением лица, с каким час назад подключала провода к его руке. Но ровно до того момента, пока янтарный взгляд не упёрся в мешающую кобуру на его бедре.       Револьвер.       Рука Триши метнулась к оружию с той же ловкостью, с какой минуту назад расстёгивала ремень. Бутхилл дёрнулся — резко, рефлекторно, перехватывая её запястье раньше, чем пальцы успели сомкнуться на рукояти.       Женщина замерла, поднимая на него янтарный взгляд. Прошлый раз, когда та взяла в руки его пистолет, был… напряжённым. Таким, что вспоминать не хотелось, и о, поверьте, никто, кроме Триши, не согласился бы провернуть такое ещё раз — сыграть с оргазмом и рулеткой наперегонки. Особенно без предупреждения.       Триша моргнула — раз, другой, третий, понимая, почему ковбой не хочет, чтобы она брала оружие в руки и спокойно кивнула, расслабляя руку. Бутхилл выдохнул. Разжал металлические пальцы, позволяя ей дёрнуть рукой, но проследил взглядом, как она всё же тянется к кобуре, расстёгивает её одним ловким движением и откладывает револьвер в сторону. На стол, подальше от края, но так, чтобы был на виду.       Не давая паузе заполнить пространство, та легко забрала из рук ковбоя продолговатый чехол. Молния — вжик — и темно-серый протез, под цвет его собственного металла, с едва заметными линиями стыков и мягкой на вид текстурой, показался во всей красе. Женщина быстро, деловито, протёрла его салфеткой. Раз, другой. Третий — для верности. Потом подняла глаза на Бутхилла и склонилась над его пахом с видом заправского хирурга.       — Смотри и запоминай, — хмыкнула та, почесав за ухом. — Если захочешь провести ночь с какой-то мадамой, меня под рукой не окажется.       — Валяй, бессовестная. А если я не захочу с какой-то? — хмыкнул тот, деловито положив ладонь на её макушку.       Триша замерла на секунду. Подняла на него взгляд — янтарные глаза моргнули раз, другой, третий. Медленно, широко, выпучиваясь до предела. А потом она улыбнулась — той самой ехидной ухмылкой. И пропустила мимо ушей.       Подключение заняло секунд десять. Магнитный держатель — гениальная в своей простоте штука — вошёл в контакт с его механическим каркасом с едва слышным щелчком. И в тот же миг Бутхилл почувствовал новую, идеально резонирующую часть тела, там, где её раньше не было. Ну, не в теле киборга уж точно.       А потом он почувствовал руки Триши.       Она не делала ничего особенного, лишь проводила пальцами, изучая и проверяя — в своей обычной манере инженера, который не может не исследовать новый механизм. Сильного возбуждения эти движения не приносили — для этого нужно было нечто иное, и они оба это знали. Но ощущение было — новое, странное, острое. Будто кожей, которой раньше не было, водили по грани между приятным и щекотным.       — Ну как? — поинтересовалась Триша, не отрываясь от процесса.       — Мяу, — выдохнул Бутхилл. — Ты… это… колдунья.       — Инженер, — поправила она, улыбнувшись. — Специалист по гибридным системам.       — Одно другому не мешает.       Триша хмыкнула и собралась продолжить осмотр, но Бутхилл был другого мнения. Он дернул её за волосы вверх, усаживая обратно на стол — теперь уже без промедлений, лицом к лицу, и с коленями, разведёнными в стороны. Язык нашёл сосок — стальной ковбой обвёл его, и прикусывая, оттянул. Пальцы тем временем справились с застёжкой на её джинсах, потянули вниз молнию, нырнули внутрь, к горячей коже.       Триша выгнулась. Пальцы вцепились в его длинные, непослушные волосы. Где-то сбоку гудела консоль, высвечивая какие-то данные, мешающие сконцентрированному взгляду киборга.       — Хилл, — выдохнула женщина, выпрямляясь.       — М? — недовольно захрипел тот, хмурясь.       — Если сломаешь стол — будешь чинить.       — Как скажешь, — пообещал он, стягивая с неё джинсы. — Только заткнись уже, пташка. Щебечешь только так.       Бутхилл стянул с неё джинсы одним ловким движением — ткань послушно сползла по длинным ногам, открывая взгляду то, что было скрыто. Ботинки отправились следом, глухо стукнувшись об пол где-то под столом. Триша осталась в одних трусах и майке, которая уже давно сползла с груди, собираясь гармошкой где-то на талии.       Он отстранился на секунду.       Длинные, стройные ноги — с такими только в модели идти, дефилировать по подиумам да блистать на светских вечерах, а не торчать в промасленной лаборатории на планете-голове, занимаясь непристойностями с сомнительным киборгом-ковбоем.       Белокурые пряди разметались в разные стороны, превращаясь в гнездо, янтарные глаза смотрели на него из-под полуприкрытых век, грудь вздымалась часто-часто, и Бутхилл поймал себя на том, что любуется.       Забавно. Столько лет жизни, десятки тел — и он залип на женщину, которая, честно сказать, выглядела сексуально только когда не открывала рот и оголялась больше, чем могла позволить при клиентах — то есть, от других ничем не отличалась. Но эта корочка безумности и то, что под ней было скрыто…       Металлические пальцы легли между её бёдер. Провели по ткани, сдвигая её в сторону, открывая горячую, влажную кожу. Триша выдохнула — коротко, остро — и прикусила губу.       Бутхилл склонился ниже, вставая на одно колено. Язык — живой, тёплый, в отличие от металлических рук — прошёлся там, где пальцы только что раздвинули складки. Триша выгнулась, запрокидывая голову, пальцы механического протеза вцепились в край стола, царапая поверхность.       — Хи-и-илл, — выдохнула. Голос охрип, ломаясь где-то на середине. — Мне кажется, мы… тестируем кое-что другое.       Ковбой застыл лишь на секунду, глянув на неё исподлобья — разметавшуюся по столу, с припухшими губами, с расширенными зрачками, в которых плескалось нечто дикое и притягивающее. Его разлохматившаяся чёлка упала на лицо, чёрные пряди застелили глаза, и Бутхилл откинул их движением головы, и медленно, не торопясь, будто у них в запасе была вечность, начал подниматься.       Губы коснулись низа живота — там, где кожа особенно тонкая и горячая. Триша вздрогнула, втянув воздух сквозь зубы. Он двинулся выше, оставляя влажную дорожку — к пупку, к выступающим косточкам бёдер, к каждому миллиметру, который открывался его взгляду.       — Терпи, лапушка. Я только начал.       Он поднимался медленно, смакуя каждую секунду, каждую реакцию, каждую дрожь, пробегавшую по её телу. Ключицы.       — Знаешь, сколько я об этом думал? Не поверишь.       Шея. Уголок челюсти, подбородок. И только когда его губы оказались в миллиметре от её, когда дыхание смешалось, когда Триша уже готова была застонать от нетерпения — только тогда Бутхилл накрыл её губы своими.       Поцелуй вышел жадным, голодным. Язык скользнул внутрь, встретился с чужим, сплёлся, закружил в медленном танце, который с каждой секундой ускорялся, набирал обороты, превращался в нечто неконтролируемое. Триша отвечала — жадно, отчаянно, кусая его губы, втягивая, прикусывая, с огромным желанием оставить след.       Пальцы тем временем не прекращали своё дело. Бутхилл ласкал её внизу, чувствуя, как ученая становится влажнее, как мышцы сжимаются в ответ на каждое движение, как Триша выгибается, вжимаясь в его ладонь, ища большего. Он позволял ей подготовиться, позволял себе самому сходить с ума от того, какая она — накаленная, беспокойная, настоящая.       Нагая, влажная от слюны грудь вжалась в металлический корпус его груди. Контраст — холодное и горячее, мёртвое и живое, и где проходит эта грань, Бутхилл давно перестал понимать. Знал только, что здесь, с ней, она стирается окончательно.       Триша тянула его на себя, вжималась, ёрзая бедрами на столе с каждым разом всё интенсивнее. Бутхилл отвечал, углубляя поцелуй, пока не стало не хватать воздуха — даже ему, с его наполовину механическими лёгкими.       Он оторвался от её губ, только чтобы вдохнуть и тут же перехватил её ногу под коленом, задирая вверх, открывая себе полный доступ.       Триша выдохнула ему в губы:       — А теперь торопишься?       Серьга в его ухе — маленькая пуля, память о прошлой жизни — качнулась, задев её щёку. Бутхилл усмехнулся, глядя в эти янтарные глаза, хитрые и прищуренные.       — А ты нет? — выдохнул он, двигая бёдрами, давая почувствовать, что медлить он бы не хотел. — Не соскучилась по бедовому ковбою?       — Не знаю таких, — склоняя голову на бок, ответила Триша. — Я соскучилась только по Бутхиллу. Знаешь такого?       — О, ещё как, бессовестная.       Триша, не успев хихикнуть, выгнулась, когда Бутхилл плавно в неё вошел, давая ей и себе время привыкнуть, несмотря на то, что внутри всё кричало «быстрее, резче, глубже». Протез скользнул внутрь, заполняя и растягивая, даря ковбою мнимые ощущения, которых он не испытывал годы. Женские губы приоткрылись в беззвучном стоне, и Бутхилл поймал этот стон своим ртом, превращая в поцелуй.       Они целовались, не размыкая губ, пока Бутхилл двигался в ней — медленно, тягуче, смакуя каждое мгновение, вспоминая — каково это. Нога, задранная ещё выше, позволяла входить глубже, до самого предела, но Триша, даже в таком положении, умудрялась его дразнить. Проводила языком по его губам, отстранялась, снова прижималась, шептала что-то неразборчивое между поцелуями — и Бутхилл ловил себя на том, что ведётся. Что хочет ещё. Что готов раз за разом попадать в эту ловушку.       Но сегодня он был настроен иначе. Перехватив инициативу, он вжал её в стол сильнее — так, что деревянная столешница жалобно скрипнула под тяжестью двух тел. Металлическая ладонь опустилась на бедро — шлепок вышел звонким, даже слишком. Триша дёрнулась, выдохнула сквозь зубы, и Бутхилл увидел, как на коже проступает красный след.       — Какая же ты… мяу, даже слов нет, — усмехнулся Бутхилл, замедляя движения назло.       — Кто из нас ещё щебечет, — выдохнула она.       Бутхилл оскалился — довольно, хищно — и сменил темп. То ускоряясь, входя почти до упора, то замедляясь до мучительно-медленного. Триша сбивалась. Дыхание её участилось, руки заскользили по столу, хватаясь за бумаги, за край, за что угодно — и ничего не держало. Она сползала, теряя опору.       — Нравится, когда так? А если вот так?       Он, не давая упасть, поймал за шею, притягивая к себе, заставляя смотреть в глаза. Целовал — рвано, жадно, вкладывая в каждый поцелуй всё, что не решался сказать словами.       — Быстрее, — выдохнула Триша ему в губы. — Ещё.       Бутхилл замедлился, останавливаясь.       — Что? — переспросил ковбой, делая вид, что не расслышал.       — Быстрее, — раздраженно повторила та.       — Не слышу, пташка.       — Быстрее, — прошипела Триша, злобно хмурясь.       Бутхилл снова ускорился. Ровно настолько, чтобы она выдохнула с облегчением, но спустя пару секунд снова замедлился.       — Ещё? Скажи «ещё». Я хочу услышать.       — Пожалуйста, ещё, — Триша готова была его убить, и это читалось во всём — в глазах, в голосе, в том, как она вцепилась в него мёртвой хваткой, царапая металлические плечи. — Я так соскучилась, а ты…       Бутхилл ускорился — резко, глубоко, так, что стол под ними заходил ходуном, заскрипел, зашатался, грозя развалиться прямо сейчас. Бумаги полетели на пол. Инструменты, забытые на краю, с грохотом посыпались следом. Консоль возмущённо пискнула, когда чья-то рука смахнула какие-то детали, но обоим было плевать.       Бутхилл отпустил её шею, а следом и ногу, позволяя Трише упасть на спину, раскинуться на столе, ловя ртом воздух. Сам вцепился в её талию, притягивая к себе, насаживая на каждый толчок, сходя с ума от того, как она принимает его.       Триша больше не молчала. Голос её срывался, разносился по лаборатории, перекрывая гул консоли и шум дыхания двух занятых делом тел. Она выгибалась, царапала стол, ловила ртом воздух — и не могла остановиться. Рука скользнула вниз, мягкие пальцы нащупали чувствительную точку, сжались, задвигались в такт его толчкам, приближая разрядку. Бутхилл смотрел на это сверху вниз, скаля зубы в хищной ухмылке, тяжело дыша, чувствуя, как внутри нарастает надсада.       — Не смей отворачиваться, пташка, — выдохнул ковбой, и Триша послушно подняла глаза. — Хочу напомнить себе, какая ты, когда кончаешь.       Женская механическая рука потянулась к нему, не доставая. Пальцы сжались в воздухе, подзывая ближе, и Бутхилл наклонился, утыкаясь лицом в её шею. Металлическая ладонь легла ему на макушку, механические пальцы зарылись в длинные белые волосы, сжали, притягивая ещё ближе. И Бутхилл знал, что сейчас будет. Знал и ждал — может быть, даже больше, чем она.       Он ускорился. Рвано, глубоко, почти теряя контроль. Губы нашли её грудь, язык прошёлся по соску, зубы сомкнулись, заставляя Тришу прикрикнуть ещё сильнее.       — Ты моя, пташка. Слышишь?       Стон — протяжный, неприличный — разнёсся по лаборатории. Тело выгнулось дугой, задрожало, сжалось вокруг него, пульсируя в ритме оргазма. Триша ловила ртом воздух, царапала стол, вцепилась в его волосы мёртвой хваткой — и всё не могла остановиться.       А потом Бутхилл почувствовал легкую вибрацию в зоне макушки. Тонкая, едва уловимая, она началась где-то в затылке и растеклась по всему черепу. Триша генерировала паттерн — тот самый, который его мозг умел декодировать как нарастающее возбуждение.       Ковбой выдохнул хрипло, входя в неё до упора, вжимаясь так сильно, что, казалось, они сейчас сольются в одно целое. Оргазм накрыл волной — горячей, всепоглощающей, что на секунду погасли все огни перед глазами. Бутхилл не слышал собственного стона, не чувствовал, как Триша гладит его по голове, как где-то сбоку всё ещё гудит консоль.       Тишина, прерывающаяся одним лишь дыханием — его, сбитым и хриплым, и её — частым, прерывистым. Консоль пищала, требуя внимания. На полу валялись бумаги, инструменты, чьи-то забытые детали. Бутхилл открыл глаза — Триша смотрела на него снизу вверх — растрёпанная, потная, с совершенно безумным, привычным для неё взглядом.       — Ну как? — выдохнула та с интонацией заправского тестировщика, легко улыбнувшись.       Ковбой хотел ответить что-то остроумное — подколоть, пошутить, съехидничать в своей обычной манере. Вместо этого он лишь выдохнул, позволяя маяку синтезии зацензурить брань:       — Мя-я-яу…       И уткнулся лицом в её плечо, чувствуя, как она тихо смеётся. Триша хрипло выдохнула ему в макушку:       — Только не вставай резко.       Бутхилл замер, упёршись носом в её плечо, чувствуя, как дыхание выравнивается, как пальцы — уже нежно, почти ласково — перебирают его волосы.       — Почему?       — Ну, попробуй, конечно, но…       Он приподнялся на локтях, глянув вниз — и в этот момент под ними что-то жалобно хрустнуло. Старый стол, видавший виды, переживший сотни ремонтов и тысячи часов работы — решил, что с него хватит.       Ножка с одного края подломилась с отвратительным треском. Столешница накренилась, бумаги, инструменты, консоль — всё поехало вниз. Инстинктивно дернувшись, Бутхилл успел подхватить Тришу, прижимая к себе, и в следующую секунду они уже возвышались над грудой обломков, бумаг и того, что раньше было рабочим местом главного инженера-нейрокибернетика этой части галактики.       Триша прикрыла лицо ладонью, заливаясь звонким смехом:       — Будешь чинить.       — Омилеть можно, — выдохнул ковбой, когда она наконец отсмеялась и отошла, поправляя трусы и натягивая майку обратно на плечи. — Почему у тебя такой хилый стол? С другими такого не случалось.       Триша хмыкнула, подбирая с пола какую-то железяку и задумчиво её разглядывая.       — Он не предназначен для таких габаритов, — пояснила она тоном заправского лектора. — И такой нагрузки. Ты, ковбой, тяжёлый, — она кивнула на его пах, где протез всё ещё красовался на законном месте. — Стыд и срам.       Бутхилл дерзко оскалился, сверкнув острыми зубами. Перехватил Тришу за край майки — рывком, но аккуратно, чтобы не порвать единственную оставшуюся на ней одежду — и притянул к себе.       — Триша, Триша, Триша, — протянул он с ленивой усмешкой, наклоняясь к её губам. — Я с тобой ещё не закончил.       Триша открыла рот, чтобы возразить, но ковбой уже впился в него поцелуем — жадно, собственнически, с привкусом только что пережитого оргазма и желания повторить.       Ладонь скользнула по её щеке, пальцы зарылись в растрёпанные блондинистые пряди, сжали, фиксируя голову. Вторая рука — тяжёлая, металлическая — забравшись под край белья, легла на ягодицу и смяла, прижимая вплотную, так что женщина всем телом ощутила протез, всё ещё торчащий в полной боевой готовности.       — Смотри, как на тебя реагирует. Твоя работа, между прочим.       Триша застонала ему в рот, отвечая с той же жадностью. Они двигались, не размыкая губ. Женщина пятилась, Бутхилл наступал, подхватывая ритм, пока её лопатки не упёрлись в прохладную металлическую стену лаборатории. Рука снова задрала её ногу, укладывая себе на бедро, намекая на продолжение.       И тут Триша упёрлась ладонью ему в грудь.       — Бутхилл, — выдохнула она, отрываясь от его губ. Голос охрип, но в нём прорезались привычные будничные нотки. — Тормози.       — С чего бы? — Бутхилл моргнул, всё ещё пытаясь поймать её губы своими.       Она упёрлась сильнее, вынуждая его отстраниться хотя бы на сантиметр. В янтарных глазах плясали бесенята, но за ними читалось что-то ещё — усталость, может быть, или просто здравый смысл, который у Триши иногда просыпался в самые неподходящие моменты.       — С того, что я не железная, как некоторые, — ответила та. — И если ты продолжишь с таким энтузиазмом, завтра я буду сидеть на мягком и проклинать твою механическую выносливость.       Выдыхая, рейнджер расслабил хватку, но не отпустил совсем — только передвинул руку с ягодицы на талию, поглаживая большим пальцем кожу под майкой.       — То есть, — протянул он с кривой усмешкой, — моя птичка говорит мне, что я слишком хорош в постели?       — Я сейчас сама его сниму и отберу, — уж слишком серьезно и угрожающе прошептала Триша, прищуриваясь.       Бутхилл закатил глаза, но послушался, отступая. Шлёпнул её по ягодице, когда она проходила мимо, направляясь к пищащей консоли — та каким-то чудом уцелела, хоть и валялась теперь на боку, мигая тревожными огоньками. Магнитный держатель щёлкнул, освобождая протез. Бутхилл повертел его в руках — странное ощущение, видеть чей-то, пусть и собственный, член так близко к лицу — и отложил в сторону, на какой-то относительно целый участок стола.       Штаны натягивались с трудом — сказались и механика, и общее состояние пережитого. Бутхилл возился с застёжкой, когда взгляд упал на пол, выцепив среди груд револьвер. Его пушка валялась среди бумаг и инструментов, отправившись следом, когда стол рухнул. Бутхилл подхватил её, отряхнул, проверил — ствол чист, механизм не пострадал. Выдохнул с облегчением и уже собрался сунуть обратно в кобуру, когда заметил ещё кое-что.       Фотография.       Она выскользнула из ящика — тот перевернулся при падении, рассыпав содержимое по полу. Снимок лежал лицом вверх, присыпанный какими-то бумагами, но Бутхилл прищурился, разглядывая внимательнее. Светловолосый мальчик. Лет четырёх-пяти, не больше. Янтарные глаза — яркие, огромные, точно такие же, как и у неё. И заострённые уши, выглядывающие из-под светлых прядей.       Бутхилл поднял фотографию и поднёс ближе, вглядываясь в черты — в улыбку, в глаза, которые смотрели с детской непосредственностью и доверием. Повернулся к Трише — та уже застёгивала джинсы — спокойная, будничная, словно ничего не случилось. Консоль под её ногами пискнула, выдавая какие-то данные, и Триша уткнулась в экран, привычно склонив голову набок.       — Кто это, пташка? — спросил он, хотя уже мог предугадать ответ. Знал по глазам, по ушам, по тому, как внутри, почему-то, всё сжалось. — Твоя порода.       Триша мельком глянула на снимок, фыркнув:       — Ага. Гены отца даже не старались.       И резко замерла, вновь взглянув на снимок в чужих руках. Бутхилл видел, как до неё доходит. Как расширяются янтарные глаза, как опускается взгляд в пол, как исчезает с лица всякая ирония. Видимо, Триша сказала то, чего не должна была.       Он медленно встал, всё ещё держа фотографию в руках, глядя на женщину поверх снимка.       — Это?       Триша вздохнула. Тихо, устало, совсем не так, как она вздыхала минуту назад после смеха. Зачесала волосы назад, открывая лицо, и оно вдруг стало другим — спокойным, даже грустным.       — Да так, — ответила та тихо. — Сын.       Бутхилл стоял и смотрел на неё — в голове было пусто. Абсолютно, первобытно пусто. Информация не укладывалась, не переваривалась, отскакивала от стенок черепа и возвращалась обратно. Триша, которая никогда не покидала Башку. Триша, которая жила в этой лаборатории, среди железа и проводов, и, кажется, вообще не имела никакой жизни за её пределами. Триша, у которой — ребёнок.       Он огляделся по сторонам автоматически, рефлекторно, будто надеялся увидеть мальчишку где-то в углу, копающегося в запчастях или рисующего на полу мелом и готовясь проводить воспитательную беседу, что за взрослыми подглядывать плохо. Но вокруг были только обломки стола, разбросанные бумаги, инструменты и пищащая консоль. Никаких детских вещей. Никаких игрушек. Никаких следов того, что здесь мог жить ребёнок.       — Омилеть. Чего не рассказывала? — спросил Бутхилл. Голос прозвучал хрипло, незнакомо. — И где он?       Триша пожала плечами, забирая у него из рук фотографию, бережно, почти благоговейно, и сунула в карман джинсов. Туда, где хранила своё настоящее сердце, наверное.       — Ты как-то спрашивал, почему я не люблю Корпорацию, — выдохнув, выражение лица женщины тут же стало привычно-обычным. — Догадайся.