Пташка, что крыльями не машет

Настоящее

      Пролистывая несколько записей за раз, он хмурится, особо не улавливая сути, но внутреннее чутье, что ещё осталось от прошлой жизни, не должно подвести ковбоя. Не в этот раз. Пробегаясь глазами по открытому теперь протоколу под номером «6», мужчина застывает, перелистывая на начало, вчитываясь в этот раз внимательнее:

БАЗА ДАННЫХ: АРХИВ-17/Д

УРОВЕНЬ ДОСТУПА: ALPHA

ПРОТОКОЛ: #IN-006

ДАТА ФИКСАЦИИ ЗАПИСИ: 07.12

СТАТУС: [НАРУШЕНИЕ ЦЕЛОСТНОСТИ] — ДОСТУП НЕСАНКЦИОНИРОВАН

<НАЧАЛО ФРАГМЕНТА>

[ПОПЫТКА РАСШИФРОВКИ: УСПЕШНО]

[ТАЙМКОД: 4 СИСТЕМНЫХ ГОДА ПОСЛЕ ИНЦИДЕНТА]

[ПРИМЕЧАНИЕ СИСТЕМЫ: ЗАПИСЬ ЧАСТИЧНО ПОВРЕЖДЕНА, СОДЕРЖИТ ВСТРОЕННЫЕ ПРОТОКОЛЫ САМОЦЕНЗУРЫ]

РАСШИФРОВАННЫЙ ТЕКСТ:

      «О Нём сложно говорить.       На корне обрываю все упоминания и связи, вводя новое жизненное правило: «О моём дяде или плохо, или никак». Выливать «чувства» сенсорной клавиатуре и светящемуся экрану не то же самое, что бумаге, но есть риск, что рукописный код смогут разгадать быстрее. Дабы упорядочить мысли, не мешая работе и клиентам, стараюсь из раза в раз не писать о происходящем сухими фактами, но выходит скверно. Задатков к красоте изложения мыслей в виде художественного текста во мне никогда не наблюдалось.       Прошло уже 4 системных года.       Моя мастерская на «Наггене» расцветает, клиентура за это время набилась приличная, пусть и бесящая. Новые знакомства за 4 системных года в количестве 56 штук. Это только более или менее сносные. Полезных — 6,5. С седьмым претендентом я не определилась.       Если бы не Он, я бы уже позабыла — кто я. Космическим обитателям достаточно имени «Триша», а не возвышенного мисс Патриция… опустим ненужную деталь в виде фамилии. Мои клиенты и некие, кто называет меня другом, не знают ни моего возраста, ни полного имени, ни моей семьи, ни моего статуса, ни меня, как человека разумного. Они знают меня как представительницу ярко выраженного посттравматического синдрома, возможно с психозами или ярко выраженными психологическими отклонениями, версии разнятся. Всё же, выдумать себе болезнь, было верным решением.       Оценка продуктивности: 4/5, но…       Кажется, я привязываюсь к нему.»       Примечание: [НЕ УДАЛОСЬ РАЗОБРАТЬ — ФАЙЛ ПОВРЕЖДЕН]

<КОНЕЦ ФРАГМЕНТА>

[СТАТУС ЗАПИСИ: ЧАСТИЧНО ВОССТАНОВЛЕНА]

[КОД ОШИБКИ: 0×7F — ФРАГМЕНТАЦИЯ ДАННЫХ, КОНЦОВКА УТРАЧЕНА]

[КОНЕЦ ПРОТОКОЛА]

***

За три месяца до

      — Ой-ой, стол мне не обмочи, ковбой, я только его протёрла.       — Слишком уж разговорчивая ты, как для механика. Я разве непонятно объяснил? Или мне подправить это милое личико?       Капли воды стекают по голове, вымывая из светлых волос остатки пены. В мыслях роятся, подобно отпрыскам Тайззиронта, воспоминания о том, как они познакомились. Не самое грандиозное событие в жизни Триши, если так посудить, но точно одно из самых запоминающихся.       — Что? Всё плохо там?       — Да я с тобой сорвала куш, ковбой.       О, огромный куш — тогда не каждый день ей приходилось пересобирать киборга заново. Ремонт занял около десяти часов, вымотал её до состояния зомби, да и не только, но кредиты на счет упали — все до единого. Она даже перепроверяла потом, думала, ошибка может, но нет. Странный ковбой с дурацкой цензурой и острыми зубами оказался человеком слова.       Триша проводит ладонями по шее — там, где он любит впиваться этими же зубами, оставляя отметины. Пальцы скользят выше, зарываются в мокрые волосы, массируя затылок.       — Раздевайся.       — Мяу? Прямо вот так, даже без прелюдий?       — Без. Мне нужно посмотреть, куда крепить диагностические модули. И вскрыть тебя.       — Ну, лапушка, командуй.       Он стаскивал с себя куртку с чапами медленно, с ленцой, будто специально дразня, а может и правда давалось это дело ему с его травмами затруднительно. А потом принялся за сапоги, и, к своему сожалению, Триша не удержалась от саркастичного смешка:       — Я думала, это продолжение тела. Зачем киборгу обувь?       — Чтобы ты спросила, милашка.       Тогда женщина впервые увидела, как он скалит зубы в этой своей хищной, довольной ухмылке, несмотря на плачевное состояние железного тела. И впервые подумала, что, может быть, ремонт затянется дольше запланированного — интересно было поболтать с клиентом, у которого оказалась такая кричащая протестом личность.       Волевой и гордый, дерзкий и непокорный, в котором ненависти и жажды мести — на пол Галактики вперед. Посвятивший жизнь Охоте рейнджер, у которого никогда больше не будет собственного дома.       Рука Триши опускается ниже — вдоль груди, туда, где под кожей глухо стучит сердце. Она нащупывает ритм, прислушивается к себе. Интересно, он чувствует то же самое, когда прижимается к ней своей механической грудью? А ухом? Что же он там такого слышит, что ему это аж так нравится?       — Я, между прочим, галактический рейнджер.       — Да знаю я, кто ты.       — О, милашка, удиви.       — Как там было… Пятикратное нападение на Пир-Пойнт, трёхкратное нападение на склад вооружений отдела развития маркетинга Корпорации межзвёздного мира, многократные нападения на сотрудников КММ…       — Да ты…       — Грабеж сокровищ в системе Мари-Луан, организации мятежа на планетарном кольце Конгеи, большой взрыв на планете Галилео и… мне продолжать?       — Милашкины дети! Да я…       Ладонь скользит по талии, к бедру, заползает на внутреннюю сторону — там, где кожа особенно тонкая и чувствительная. Она помнит, как он проводил здесь языком в прошлый раз, и позапрошлый, и в самый-самый первый. Сглатывая вязкую слюну, Триша жмурится на секунду, когда внизу живота предательски сводит.       — И не скучно тебе в этой железной клетке, птичка?       — А тебе в своей?       Ковбой засмеялся — громко, запрокидывая голову, говоря что-то про то, что она первая сравнила его тело с клеткой и попала метко в цель, после быстро перескакивая на расспросы, умеет ли Триша стрелять, раз чинит ещё и различные пушки. Завязался, теперь уже, приятный диалог — конечно, теперь-то кое-кому в голову током не стреляло из-за поломки эндоскелета. И из раза в раз, из фразы во фразу…       Птичка. Пташка. Птичка. Пташка. Птичка…       Пташка.       Пальцы сами находят чувствительную точку, и Триша выдыхает, прикрывая глаза. Вода продолжает стекать по спине, по груди, по животу, а она представляет, что это не вода. Что это его руки. Его длинные, струящиеся волосы. Его губы. Его острые зубы, которые так умело доводят её до исступления.       — Я смотрю, ты не только механизмы чинить умеешь. С людьми у тебя тоже неплохо получается.       — Ты наполовину не человек, так что это профессиональный интерес. Всего-то.       — О, так я теперь твой подопытный?       — Ты против?       Мягкие пальцы ускоряют движения, и женщина чувствует, как внутри закипает знакомое тепло. Триша разворачивается, прижимаясь спиной к холодной плитке. Резкий контраст — разгорячённая кожа и обжигающе ледяная поверхность — вышибает из лёгких короткий выдох, напоминая о нём. Она закрывает глаза, и перед внутренним взором тут же всплывает его ехидная, дерзкая ухмылка.       Та самая, которой он наградил её в конце того первого, долгого, изматывающего ремонта. И разговор как-то сам собой перетёк из сугубо профессионального с легким дуновением издевательств в нечто иное. В эти их первые двусмысленные переглядки, в паузы, которые длились дольше положенного, во фразы, которые можно было трактовать по-разному.       Тогда она впервые подумала: даже не имея живого, человеческого тела нигде, кроме головы, этот ковбой оказался харизматичнее многих мужчин, что окружали её до него. Конечно, был красив, падла — это Триша заметила сразу, ещё когда ковбой ввалился к ней растерзанный пулями и поломанный передрягами. И поняла: он прекрасно знает, что понравился ей. А она — что понравилась ему.       — Иди-ка сюда, птичка.       Триша вздрагивает, когда воспоминание накатывает так отчётливо, что кажется — галактический рейнджер сейчас действительно стоит рядом, довольно глядя на неприличное действо. Пальцы снова скользят вниз, находя уже набухшую, чувствительную плоть. Она двигает рукой в том ритме, который знает лучше всего, но сейчас — представляет, что это не её пальцы. Что это его металлические, сильные руки притягивают её к себе, сминают, сжимают, не оставляя шанса на сопротивление.       Память услужливо подкидывает картинки — его пальцы на её теле и то, как умело они находили самые чувствительные места. Как его язык — горячий, изворотливый, такой контрастный на фоне холодного металла — выписывал узоры там, от чего она сходила с ума. Как он умел доводить её до исступления медленно, мучительно, смакуя каждый стон, каждую дрожь, каждое сбившееся дыхание.       Чёртова железная акула. Чёртов свободолюбивый мустанг. Чёртов киборг-ковбой. Чёртов Галактический рейнджер Бутхилл. Чёртов Ках…       Она кусает губу, пытаясь сдержать стон, но мысли не слушаются. Они текут, подобно душевой воде, своим руслом, и в центре каждой — он. Тело выгибается, прижимаясь к холодной плитке, пальцы сжимаются в кулак, зарываясь в мокрые волосы. Оргазм приходит резко, ярко, вышибая из лёгких воздух и заставляя на секунду потерять связь с реальностью.       Тишина. Только вода продолжает шуметь, смывая всё лишнее в сливное отверстие. Триша открывает глаза, смотря на свои дрожащие пальцы. И вдруг чувствует, как внутри закипает раздражение — резкое, острое, совершенно иррациональное.       На себя. На него. На всю эту ситуацию.       Потому что она сидит на полу душевой, совершенно голая, только что закончившая под струями воды с мыслями об одном-единственном мужчине. О киборге, который ворвался в её жизнь полтора года назад и устроил там чёрт знает что. Никто — слышите? никто! — не занимал её мысли так, как этот белобрысый ковбой с несчастной Корпоративной цензурой и сеном вместо мозгов. Ни один мужчина за все её годы на Башке, ни до неё. Даже бывший муж, а там ещё тот изворотливый мудила! А он — влез, да под кожу, в каждую щель, куда только можно было влезть.       И особенно за последние несколько месяцев стало совсем худо.       Он приезжает чаще. Намного чаще, чем нужно даже ежемесячной диагностики. Прилетает на Башку, является в лабораторию с видом «эй-эй, пташка, как удачно я мимо пролетал!» — и сидит часами, мешая работать, болтает о всякой ерунде, дразнит её, ухмыляется, зовёт этой кличкой паршивой. Пытается вытащить куда-то — то на край Башки, где якобы классный закат, (какой закат, у них-то солнца нет), то в какую-то забегаловку, где варят кофе, от которого у нормальных людей сердце не останавливается. Бар, улица, даже вернулись попытки выманить её за пределы головешки.       Всё чаще ластится. Прижимается, обнимает просто так — не только перед сексом или после. Подходит со спины, утыкается носом в макушку, дышит, слушает стук бешеного сердца. И спать с ней, конечно, продолжает — с новым-то агрегатом теперь возможностей вагон, ого-го. И всё время, каждый раз, когда они не просто трахаются, и лежат потом в тишине — он пытается выведать про него. Про Ксаннфа. Что случилось, как, когда, где он сейчас, можно ли найти.       Ей не нужны новые попытки — решение оставить его лежало тяжелым грузом только на её плечах. Триша не собиралась перекатывать этот грузик с плеч на плечи, чтобы чувство несправедливости заседало в головах других. Это её. Её боль. Это был её выбор связаться с этим клыкастым брюнетом, чье имя стерто из памяти, осквернив кровь альвов в её генах еще сильнее, это был её выбор подарить жизнь этому ребенку и полюбить его сильнее всех на свете, сильнее вспышек фотокамер и журнальных заголовков, это был он — выбор. И её сильнейший грех — решиться на последний выбор в своей жизни, теперь неся за собой тайну под сердцем долгие года.       Триша резко встаёт, поскользнувшись на мокром полу, и едва не падает, хватаясь за стену. Быстро, зло, с остервенением ополаскивается ещё раз — смывая с себя не только остатки пены, но и эту дурацкую слабость. Вылетая из душевой, на ходу заворачиваясь в полотенце, женщина шипит себе под нос. Волосы мокрыми прядями прилипают к лицу, к шее, к плечам и она трёт их с такой яростью, будто они в чём-то провинились.       Потому что нельзя. Нельзя, чтобы кто-то занимал столько места в голове, становился нужным, просачивался туда, куда путь другим заказан. Она никому не позволяла приближаться к своему недо-горю, не после того, что случилось. Но киборгу-ковбою, кажется, стало наплевать на все стены и запреты, какие Триша возводила вокруг себя с особой тщательностью. И теперь Бутхилл торчит там, в голове, как заноза, которую невозможно вытащить.       — Пташка, — передразнивает Триша саму себя, глядя в мутное зеркало на своё отражение. — Хуяшка. Распушила перья, дура.       Триша сдёргивает с крючка первое, что попадается под руку — чёрную майку, такие же джинсы, всё те же сапоги на небольшом каблуке. Одевается быстро, на автомате, не глядя в зеркало. Незачем. Она знает это тело лучше любого механика — каждую родинку, каждый шрам, каждое место, куда ковбой любит прижиматься губами.       Застёгивает джинсы, на ходу вытирая волосы полотенцем. Мокрые пряди всё равно лезут в лицо, прилипают к щекам, к шее — и она зло отбрасывает их назад, заправляя за острые уши. Механический протез привычно поблёскивает в тусклом свете подсобного помещения, где кроме душа — пара комнат, шкафчик с одеждой да несколько полок с запасными запчастями.       В мастерской всё как всегда. Диагностические панели мягко гудят, голографические экраны переливаются синим и зелёным. Новый стол — старый, к слову, так и остался лежать грудой обломков в углу, пока не приехал мусоровоз — Бутхилл его чинить не стал, только хмыкнул виновато и перевёл кредиты на новый. Мол, самой сподручнее выбрать, раз уж он такие нагрузки создаёт.       Стол стоял уже месяца с три — дорогой, усиленный, рассчитанный на любые нагрузки. Триша косилась на него первые дни с подозрением, но потом привыкла. Она плюхается в кресло, подтягивает к себе консоль Пальцы — живые и механические — порхают над голографической клавиатурой, открывая почту, заказы, новые заявки.       Срочно. Очень срочно! Оплачено. Требуется диагностика. Жду ответа. Добрый день, на связи представитель отдела технологий Корпорации…       Стандартный набор фраз, которые она видит каждый день на протяжении шести лет. Люди приходят и уходят, механизмы ломаются и чинятся, кредиты капают на счёт, а она сидит здесь, в своей железной клетке, и смотрит на одни и те же схемы, одни и те же чертежи, одни и те же доставленные детали, иногда изучая новинки. Правда, в начале этого месяца ей подкинули очень сложную, но интересную работку — и как хорошо, что ковбоя в этом месяце ещё не было видно на горизонте, — отвлекал бы только так. Но, думается ей, что показать Бутхиллу результат её стараний всё же стоит — ему понравится.       Почему она всё чаще думает о том, что может ему понравиться, а что нет? Почему свой досуг теперь строит только вокруг него, а не за просмотром слащавых передач по телеку вечерами под пачку чипсов? Хочет, чтобы он был и продолжать быть? Последняя мысль пугает больше всего. Потому что если он останется — тогда всё это перестанет быть игрой. Тогда это превратится во что-то настоящее, а настоящее — это больно. Потеряв всю свою прежнюю жизнь один раз, никогда не захочется сталкиваться с этим и во второй — хватает на все бесконечные деньки вперед.       Да и было ещё кое-что, что орало и мигало ярко-красной кнопкой прямо над макушкой киборга — то, что с ним случилось в прошлом. Бутхилл всего пару раз рассказывал, образно и без деталей, как он решился заменить всё своё тело на металл и из-за чего. Точнее, из-за кого.       И Триша не знает, как долго сможет убегать.       Женщина просматривает заказы, отсеивает откровенный мусор, помечает важное. Пальцы двигаются сами собой, голова работает вполсилы, а взгляд то и дело уползает куда-то в сторону — на ящик в столе.       Взгляд косит на ящик снова. И снова. И снова.       — Ладно, — шепчет Триша и рывком выдвигает его.       Внутри — бумаги. Старые, пожелтевшие по краям, с выцветшими чернилами. Схемы, которые она уже сто раз перечертила заново. Записки, оставленные кем-то когда-то. И под ними — фотография. Выуживая снимок, та легко кладет его перед собой на стол, и вздыхая, подпирает подбородок кулаком.       Почти шесть лет прошло.       Шесть лет с того дня, когда она видела его в последний раз. Когда держала эту маленькую тёплую ладошку в своей, гладила по голове, целовала в макушку. Интересно, как он там? Растёт? Смеётся? Вспоминает? Узнает ли, если увидит? Помнит ли вообще?       Триша проводит пальцем по фотографии осторожно, почти благоговейно, но вскоре резко убирает руку. Фыркает — коротко, зло, и швыряет снимок обратно в ящик, пусть и несколько лет назад тот достался ей за непомерную сумму.       Нет, ей всё равно. Нет, он её не помнит. В этом нет и не будет смысла.       Несчастный ящик захлопывается с глухим стуком, а снаружи раздаётся внезапный стук в дверь. Триша вздрагивает — чуть-чуть, едва заметно, — мгновенная реакция, которую она тут же гасит привычным усилием, выдыхая. Смотря на дверь, женщина натягивает на лицо ту самую мягкую, отсутствующую улыбку, которую клиенты привыкли видеть. Склоняет голову набок — привычно, сильно, почти неестественно.       Дверь со знакомым скрипом приоткрылась, и в проём протиснулся Лу. В руках он держал картонную коробку — стандартную, транспортную, с маркировкой какой-то конторы, название которой Триша даже читать не стала.       — Мгм, — промычала та, бросив на вошедшего короткий приветливый взгляд и тут же уткнувшись обратно в панель.       Лу поджал губы, вздыхая.       — Принёс, что просила, — буркнул парень, чуть приподнимая коробку. — Как там твои новые подопечные? Что-то не слышно ничего.       — Под седацией, отдыхают во втором ангаре. Плоть должна привыкнуть к новому телу, особенно у второй, — Триша мотнула головой в сторону свободного пространства у стены, даже не поворачиваясь. — В угол поставь.       Лу закатил глаза — старательно, с чувством, и протопал к указанному месту, громыхая ботинками по металлическому полу. Водрузил коробку поверх еще трех таких же коробок, отряхнув руки об штаны.       Триша краем глаза следила за ним. Всё такие же растрёпанные короткие каштановые волосы, вечно торчащие в разные стороны, будто он только что встал с постели и сразу пошёл по делам. Светлые голубые глаза — наивные, даже немного детские. Мешковатая одежда, в которой он утопал, как подросток, наконец доросший до папиных вещей. Женщина прищурилась, разглядывая его со спины.       Может быть… может, стоит переключиться на Лу? Чтобы очистить голову от этого белобрысого ковбоя, который засел там, как вирус в операционной системе? Лу, он же Льюис, вроде, не так уж и плох. Работает рядом, глазищами своими голубыми хлопает, и по всему видно — она ему определённо нравится. За всё то время, что Бутхилл ошивается в её мастерской, Лу так и не перестал скалиться при его появлении. Ревнует, поди.       Триша ещё раз глянула на него — внимательно, оценивающе, — и поморщилась.       Да сколько ему лет? Двадцати пяти ещё нет, это точно. По глазам видно, по этой дурацкой наивности, по тому, как он обижается на каждое резкое слово, пусть даже уже и гений. Спать с двадцатилетним мальчишкой, который, может, и женщин толком не видел? О-хо-хо, ну уж нет, такого она себе не простит. Даже ради того, чтобы выкинуть из головы навязчивого киборга.       Лу развернулся к ней, скрестив руки на груди:       — Ты ещё не передумала?       Триша вновь натянула на лицо свою фирменную улыбку — мягкую, отсутствующую, с налётом изюминки-безуминки, которая так хорошо отпугивала назойливых клиентов и коллег по цеху.       — По поводу?       — Не строй из себя дурочку, — Лу фыркнул, но беззлобно. — Уже пять мастерских подписали договор на сотрудничество с КММ. Пять, Триш. А ты всё упираешься.       — Мило, — пожимает та плечами, возвращаясь к консоли. Пальцы порхают над голографической клавиатурой, создавая впечатление, что она занята важными расчётами.       — Ты поступаешь глупо, — говорит тот, подходя ближе. — Корпорация даёт отличные условия. Страховка, стабильные заказы, защита. А ты сидишь в своей норе и делаешь вид, что тебя это не касается.       Улыбайся. Просто улыбайся. Это не сложно, Патриция, улыбайся.       — Не касается, — соглашается Триша, не отрываясь от панели. Улыбка на лице становится чуть шире. — Меня вообще мало что касается.       — Триш…       — Ой, а ты знаешь, что у новых диагностических модулей от КММ прошивка с закладками? — перебивает она, глядя на него широко распахнутыми глазами. — Я тут на днях схему смотрела — они же через полгода эксплуатации начинают данные сливать. Нехорошо.       Лу закатывает глаза:       — Ты опять за своё. Никто не будет сливать твои данные, кому ты нужна со своей мастерской?       — Вот и я о чём, — кивает Триша, улыбаясь. — Никому не нужна. Так зачем им со мной сотрудничать?       — Потому что Нагген должна стать подконтрольной корпорации, — Лу понижает голос, оглядываясь на дверь. — Кхм… такое условие они выдвинули. Всем, кто хочет здесь остаться. Вроде, планируют что-то построить…       Триша поднимает на него взгляд. Вот же… Улыбка становится чуть более язвительной.       — Слушай, Лу, — щебечет та ласково, вздыхая. — Ты замечательный мальчик, правда. Но у меня тут работа, чертежи, детали, скоро клиент подойдёт, да и этих проверить надо сгонять. Иди, а?       Лу фыркает и закатывает глаза — в который раз за сегодня. Разворачивается, делает пару шагов к двери и останавливается, предпринимая, как думается Трише, ещё одну попытку.       — К тебе никто не заходил из КММ? — спрашивает парень, не оборачиваясь. — Они же приезжали недавно. С проверкой, типа.       — Нет, — легко отвечает Триша голосом ровным, спокойным, без единой запинки.       Лу оборачивается через плечо. В глазах — странное выражение. Недоверие? Любопытство?       — Странно. Один из сотрудников сказал, что обязательно к тебе зайдёт. Лично. Кажется, кстати, он куда-то запропастился после этого.       Пауза ощущается до боли явственно, чтобы просто проигнорировать. Триша поднимает на него глаза, улыбаясь всё той же улыбкой.       — Ничего не знаешь? — Лу прищуривается.       — Нет.       — Ты уверена?       Улыбка становится чуть шире. В янтарных глазах — ни тени эмоций.       — Лу, — цедит она всё так же ласково. — Я понимаю, что ты очень целеустремлённый мальчик и тебе не терпится выслужиться перед большими дядями. Но так наседать даже для тебя чревато. Правда.       Лу хмыкает. Кивает — то ли соглашаясь, то ли просто обозначая, что услышал. Подходит к приоткрытой двери, берётся за ручку и закрывает её, поворачиваясь к сидящей за столом женщине всем телом.       — Я тут на днях видел кое-что, — начинает тот тихо, глядя из-под полуприкрытых век. Прежде, чем продолжить, прочищает горло. — Ты знаешь, что выбрасывать тело сотрудника корпорации в мусорную яму — тупо? Они ведь могут проверить, какой бы глубокой та не была.

***

За два месяца до

      Рейнджер мерил шагами тесное пространство кабины, и металлический пол жалобно вибрировал под тяжёлой поступью. Туда-сюда. Туда-сюда. Он подбрасывал пулю — ловил ртом. Ещё одну — снова в зубы. Вскидывал револьвер, целясь в воображаемую мишень, и тут же опускал, зарываясь пятернёй в длинные белые волосы.       — Мяу, — выдохнул он сквозь зубы. — Мило. Мило, мило, мило!       Бутхилл перерыл все доступные базы, какие только мог найти через свои рейнджерские каналы, связался со старыми знакомыми, которые умели находить то, что не предназначено для чужих глаз, поднял все архивы, до которых смог дотянуться — но это не помогло отыскать хоть одну крупицу нужной ему информации.       КММ за долгие годы существования поломало столько жизней, столько судеб, что искать одного ребёнка — всё равно что иголку в стоге сена размером с планету. Он не знал имени, не знал когда и при каких обстоятельствах его забрали. Только то, что мальчик с фотографии — с глазами, как у Триши, с этими дурацкими заострёнными ушами — жив — прямые слова Пташки, а не его домыслы, да и вытащить это из неё стоило месячных усилий.       Бутхилл сжал пулю в кулаке так, что металл жалобно скрипнул — механика позволяла. Механика вообще много чего позволяла — кроме одного: стереть из памяти тот факт, что Корпорация одну семью у него уже отняла. Корпорация порабощает планеты, выкачивает ресурсы, берет под контроль население — или просто убивает, если жители оккупированных земель становятся неудобными. Ему ли не знать. Ему, чья планета сгорела дотла, чья дочь… Бутхилл зажмурился, отгоняя привычную боль. Не сейчас. Не об этом.       Освальдо Шнайдер — человек, ответственный за гибель Арган-Апачи, за смерть его семьи, за всё. Месть тлела внутри долгие-долгие годы, а теперь, после той фотографии, после того, как он увидел её лицо — настоящее, до боли грустное, без дурацкой улыбки и выпученных глаз — пламя вспыхнуло с новой силой. Даже если, возможно, Шнайдер был не причем. Он лишь одна из мишеней, в «яблочко» которой войдет одна из его пуль.       Бутхилл замер посреди кабины. Сжал револьвер так, что металл жалобно скрипнул под пальцами. Вскинул — резко, без предупреждения — и выстрелил. Жестяная банка на столе подпрыгнула, пробитая насквозь, и с глухим звоном покатилась по полу. Дымок потянулся от дула, смешиваясь с воздухом рециркуляционной системы.       Он тяжело выдохнул, опуская оружие. Секунду смотрел на дырявую банку, потом перевёл взгляд на иллюминатор, где в темноте космоса уже начинала проступать знакомая громадина — голова мёртвого эона, снаружи и внутри которой билась жизнь.       — Что ж ты со мной делаешь, пташка, — пробормотал рейнджер, убирая револьвер в кобуру на бедре.       Бутхилл заходит на посадку. В этот раз — специально в самый дальний угол посадочной полосы, отсюда до мастерской Триши рукой подать — какой-то жалкий десяток метров, и ты уже у двери. Вставая, киборг поправляет кобуру на бедре, да нахлобучивает шляпу на белобрысую голову. С секунду смотрит на своё отражение в затемнённом металле переборки — длинные волосы, чёрная прядь челки, острый оскал, сережка-пуля в ухе — в общем, красавчик, как всегда.       Ступив на трап, он втягивает носом воздух «Башки»: дуновение выхлопных газов, маслянистая взвесь и вечный запах работающих механизмов. «Башка» встречает его привычным холодом и вечным полумраком. Здесь всегда темно — мёртвый Эон не зажигает солнц, а искусственное освещение планеты-головы работает ровно настолько, чтобы не расшибить лоб о ближайшую стену. Фонари горят тускло, вывески мастерских и лавок мигают разноцветными огнями, создавая иллюзию жизни там, где по сути — только нарост на окаменевшем черепе.       Он идёт к мастерской, и с каждым шагом внутри нарастает знакомое напряжение. Головой, в которой вместо мозгов всё же не сено, он понимает: такие частые визиты начинают его Пташку напрягать. Триша — существо хоть и странное, но одиночное, привыкшее к предсказуемости, а он врывается к ней раз за разом, как та самая шальная пуля. Но останавливаться нельзя и ковбой будет наседать, докучать, вытягивать из неё информацию по крупицам, пока она не сорвётся и не покажет — какая она на самом деле. Потому что Бутхилл почему-то был уверен: никакой «конченой Триши», «шибанутой Триши», «поехавшей Триши» на самом деле не существует. Она притворщица. Ну, наверное? Или нет? От неё попахивает притворством, прямо изнутри, костей и крови.       Он почти доходит до двери, когда замечает знакомую фигуру — парнишка стоит, привалившись плечом к стене рядом с входом, скрестив руки на груди и набычившись так, будто лично отвечает за неприкосновенность этого порога. Растрёпанные каштановые волосы, мешковатая одежда, светлые глаза, в которых при виде Бутхилла загорается привычная смесь раздражения — Лу, собственной персоной.       Бутхилл фыркает, скаля зубы в хищной усмешке. Ну надо же — его встречает местный цербер на посту, да скорее из неудачного помёта.       Лу замечает его практически мгновенно и вместо приветствия цедит сквозь зубы:       — Закрыто.       Бутхилл вскидывает бровь, поправляя шляпу:       — Да-да, и тебе привет, малявка. Уйди уже с дороги, а? Я по делу.       Лу не двигается, а только фыркает громче и демонстративно дёргает за главную дверь мастерской и та, к удивлению, не открывается. Лу дёргает ещё раз, сильнее — бесполезно.       — Я же говорю, — парень вздыхает, — закрыто.       Бутхилл хмурится, переводя взгляд с двери на Лу и обратно. Странно — Триша при нём никогда не покидала пределов своей железной обители. Даже выйти пройтись в бар — и то отказывалась, каждый раз отнекиваясь. Прислушиваясь, ковбой понимает, что внутри мастерской слышна лишь глубокая… тишина. Ни гула консоли, ни привычного звона инструментов, ни её бормотания себе под нос, даже свет не горит.       — А ты тут что забыл? — Бутхилл оборачивается к Лу, сверля того взглядом покрасневших в прицельной мушке зрачков.       Парень лезет в карман своей бесформенной кофты и выуживает оттуда знакомый предмет — одну из диагностических консолей, какие, скорее всего, Триша использует для ремонтов.       — Мой старик, на которого я работаю, одалживал у неё на днях, — поясняет Лу, помахивая прибором в воздухе. — Пришёл вернуть, но её, видимо, дав…       Его перебивает яркий, пронзительный звук — рингтон Бутхилла разрывает тишину пустынной улицы, отражаясь от стен ближайших построек и возвращаясь искажённым эхом. Ковбой вскидывает брови удивлённо, даже как-то по-детски. Обычно ему звонят только когда случается что-то экстренное или кто-то крупно облажался, да и не из приятелей. Он лезет во внутренний карман куртки и нашаривая аппарат, вытягивает наружу.       Экран горит ярко-белым: «Пташка смайлик птички нет милашка не пиши а добавь». Ухмылка расползается по лицу сама собой — кривая, довольная, до дрожи в коленях рядом стоящего Лу, собственническая. Бутхилл поднимает трубку, и в голосе его проскальзывают самые тягучие, сладкие нотки, от которых всё тот же Лу закатывает глаза ещё до того, как услышит хоть слово.       — Ну и ну, пташка, — тянет он, отступая на шаг от двери, прислоняясь плечом к стене. Шляпа съезжает набок, пальцы машинально поправляют её, хотя внутри всё уже поёт от предвкушения — она-то, в принципе, не звонит.       В динамике спокойно раздаётся её голос:       — Приезжай.       Бутхилл бросает взгляд на тёмную мастерскую, оценивающе поджимая губы и тут же хмыкает, скалясь.       — Ты не поверишь. Да я уже тут.       Он делает паузу, смакуя момент тришиного замешательства, пока в серых глазах пляшут бесенята.       — Не знал, что ты вообще умеешь выходить на улицу. Я уж думал, ты к консоли приросла намертво.       В трубке — короткий смешок. Или обреченный вздох? С ней никогда не поймёшь.       — А тебе, я смотрю, не сидится на месте.       Бутхилл ухмыляется, запрокидывая голову и глядя в бесконечное чёрное небо над Башкой.       — Залетел проведать тебя, пташка, а ты так удачно упорхнула из своего гнёздышка. Я уж думал, не случилось ли чего.       — Со мной? — голос в динамике звучит почти насмешливо. — Знаешь, раз в год и палка стреляет.       — Я-то? — Бутхилл хмыкает, проводя языком вдоль острых зубов. — Знаю.       На фоне раздаётся протяжный, полный глубочайшего отвращения вздох:       — Меня сейчас вырвет, — буркает Лу, отворачиваясь.       Бутхилл игнорирует его с видом короля, которому плевать на мнение челяди, не иначе. Глядя на обреченного парнишку, что тупым носиком своих модных кроссовок пинает маленький камушек, ковбой ехидно прищуривается, в голосе проскальзывают новые нотки — лукавые, с намёком:       — А ты где? Тебя тут и этот ищет, милашка хорёк с грустной и покинутой мордой. Зачем же так обращаться со своими питомцами?       Лу дёргается, тянется возразить или вновь ткнуть ковбоя носом в его напыщенное самолюбие, но Бутхилл уже протягивает ему телефон — нехотя, расставаясь с новой любимой игрушкой в виде тришиного голоска по ту сторону металлической коробки.       — Тебя просит, — кидает тот коротко.       Выхватывая трубку, парнишка прижимает её к уху с глухим: «Алло?». Лицо его меняется — становится сосредоточенным, даже каким-то… серьёзным? Бутхилл пытается подслушать, но парень говорит тихо, почти шёпотом, отворачиваясь и прикрывая рот ладонью. Ковбой различает только отдельные звуки — «угу», «ага», короткое «хорошо» в самом конце.       — Она сейчас подъедет, — Лу протягивает телефон обратно, и в голосе его сквозит странная интонация. Что-то среднее между облегчением и раздражением, кинутым напоследок в сторону затихшей мастерской.       Бутхилл вздергивает бровь, принимая аппарат и пряча обратно в карман.       — Подъедет? — переспрашивает он, ухмыляясь. — У всемогущего механика и ласточка есть?       — Серьёзно? — в голосе Лу сквозит неподдельное изумление. — Вы так давно вместе, а ты не знаешь, что у неё есть машина? С каждым днем разочаровываешь всё больше.       — Вместе? — слово царапает внутри, отзываясь странным, непривычным теплом.       Бутхилл прокручивает его на языке, пробует на вкус, и находит — неожиданно — что оно совсем не противное. Даже, пожалуй, приятное.       Отворачиваясь, киборг делает вид, что разглядывает вывеску соседней мастерской, но мысли уже несутся куда-то не туда, куда не положено. Вместе, в понимании Лу, это, что, как пара? Будто это не просто года беспорядочных встреч, ремонтов и случайных ночей, когда обоим было некуда деть накопившееся. Будто между ними есть что-то большее, чем приятный бонус.       И Бутхилл, чёрт возьми, понимает, что конечно есть.       Раньше — когда он ещё был простым пареньком ковбоем, любящим охотиться на дичь, — он знал, что такое «вместе». Семья, дом, маленькая девчонка, которая называла его папой. А потом всё это сгорело, и он поклялся: больше никаких «вместе». Никаких привязанностей. Никакого сердца, которое можно разбить. Месть. Только месть. Всё остальное — лишнее, особенно стало после того, как он ступил на путь Охоты — прежняя жизнь потеряла смысл, опечатавшись на веках лишь плаксивым, ностальгирующим дуновением.       Но Триша… С ней теперь слово «вместе» отзывается внутри ни болью, ни страхом, а тем самым дурацким теплом, которое он так старательно выжигал, и свободолюбивый ковбой принимает это тепло, запуская поток ветерка между стыков панелей и переплетений проводов. Он хочет этого тепла. Но так ли это для неё самой?       Лу на секунду замирает. Глаза его светлые становятся круглыми — сначала от удивления, потом от осознания, а следом в них загорается такое сложное чувство, что Бутхилл даже не берётся его классифицировать.       — О, Нус всемогущая, — Лу, прикрывая лицо ладонью, глухо стонет. — То есть ты — Дон Жуан галактический, спишь со всеми подряд у неё за спиной? А она…       — Стоп-стоп-стоп. Какие, к Вуббабу, все подряд? — Бутхилл вскидывает руки, прерывая этот поток откровений. — Во-первых, лапушка, не «со всеми подряд». Я вообще ни с кем, кроме неё, не сплю. А во-вторых, это у Триши, поди, пушистиков целая тележка, пока я по галактике мотаюсь.       Слова вылетают раньше, чем он успевает их обдумать, и Бутхилл вдруг ловит себя на том, что это правда. Чистая, абсолютная правда, которую он сам от себя, кажется, скрывал всё это время. Что Лу сейчас, кажется, видит его насквозь — этого старого киборга, который бегал от собственных чувств и при этом ни разу не посмотрел на другую женщину.       Лу скрещивает руки на груди, кривясь в выражении глубочайшего скептицизма.       — Извини, но что-то я ничего такого, кроме как от вас, не слышал, — цедит парнишка сквозь зубы. — Вы мне спать мешаете, кролики позорные.       — О, вот оно что, — тут же хватаясь за смущающую паренька тему, не сдержавшись, ковбой тихо хмыкает себе под нос, ухмыляясь. — И как?       — Ну что-то третьим я к вам не прошусь, — Лу кривится да буркает в сторону, отворачиваясь. — Дегенераты-ковбои не в моём вкусе. Ах, извини, чего это я? Тупые дегенераты-ковбои.       — Следи за словами, пушистик.       Бутхилл мгновенно скалится, угрожающе касаясь кобуры на своём бедре. Пальцы скользят по металлу, застывая на пряжке, но парнишка напротив только кривится ещё больше, и ковбой уже открывает рот, собираясь вылить на Лу поток милейших ругательств, когда свет фар бьёт в лицо, заставляя развернуться на пятках.       Из-за угла выруливает машинка — открытая крыша, юркая, с мощными колёсами, которые явно созданы специально для того, чтобы карабкаться по ухабам Башки. Свет фар бьёт прямо в лицо, заставляя щуриться, но Бутхилл всё равно узнаёт этот силуэт, эти плечи, эту манеру держать голову чуть набок, ибо мир вокруг — одна большая диагностическая задача.       Триша подкатывает к ним, тормозя в паре метров. Мотор чихает, глохнет, и в наступившей тишине она склоняет голову набок — улыбка на губах озаряет уставшее от работы лицо.       — Садись, — бросает Триша Бутхиллу, кивнув на задние сидения.       Бутхилл хмыкает. Обходит машину, окидывая её оценивающим взглядом — колёса, обшивка, всё с видом знатока, который видал и получше. Запрыгивает на заднее сидение, пружины жалобно скрипят под его весом, и ковбой на секунду замирает, прислушиваясь — выдержит или нет. Пока выдерживает, но тест-драйв лучше не проводить.       Триша оборачивается к Лу, прижимающему консоль к груди.       — Потом, — Триша машет рукой, и в следующее мгновение в воздухе сверкает связка ключей. Лу ловит их на автомате. — Развлекайся.       Парень смотрит на ключи, как на проклятие его рода на долгие столетия вперед, недовольно зыркая на Тришу и довольную физиономию ковбоя позади. Поджимает губы, скрещивая руки на груди, всем своим видом демонстрируя, что он тут не прислуга и вообще делать ему больше нечего.       — Лу, — Триша склоняет голову набок, улыбаясь самой нежной и благодарной улыбкой. — Мне так приятно, что ты мне помогаешь. Правда.       Лу смотрит на неё с секунду, потом другую. На лице мелькает сложная гамма чувств — от раздражения до чего-то, что подозрительно напоминает смущение, хотя, скорее, полное принятие неизбежного.       — Это в последний раз, — бросает он наконец, разворачиваясь. — Мне не нужны проблемы.       — Ага, — кивает Триша, и в голосе её — ни капли искренности или прежней благодарности.       Триша смотрит ему вслед всего пару мгновений, потом переводит взгляд в зеркало заднего вида. В нём — Бутхилл, развалившийся на заднем сидении с крайне довольным видом, такой себе мартовский кот на солнышке после блюдца свежей, жирной сметаны.       — Пристегнись, — бросает та, поправляя выбившиеся из пучка волосы.       — Не думаю, что я смогу вывалиться, — Бутхилл вскидывает бровь, закидывая руки за голову.       Триша на это ехидно фыркает да резко даёт по газам. Мотор ревёт, машина срывается с места, и ковбой на секунду вжимается в спинку сидения, прижимая шляпу к макушке, не давая любимому головному убору покинуть его. Мимо проносятся фонари, вывески, случайные прохожие, которые едва успевают шарахнуться в сторону.       — Куда мы едем? — перекрикивая взявшийся из-за скорости ветер, спрашивает Бутхилл. Резкий поворот. — Твою милашку! Кто тебя учил водить?!       Ветер треплет её светлые волосы, выбивая их из небрежного пучка, и ковбой ловит себя на мысли, что смотрит на это заворожённо, пока та упорно даже не косит взгляд в его сторону или отражение в зеркале.       — Хочу кое-что показать, — пожимает плечами.       — Что? — продолжает он допытываться, щурясь. Для него это вообще праздник — что карта в её голове не ограничивается локацией мастерской да коморок в ней.       — Увидишь, — отвечает так наконец более развернуто, но всё так же непонятно. — Тут недалеко. Можно было бы дойти пешком, но я не хочу отвлекать Лу.       — Что этот милашка вообще забыл в твоей мастерской? Помогает с чем-то, а?       — Да, — женщина легко кивает. — С мусором.       Бутхилл открывает рот, чтобы уточнить, что это за мусор, требующий дополнительной пары рук, но Триша уже сворачивает, и вопрос застревает в горле, отпечатываясь подозрением.       Они тормозят у небольшого, но широкого ангара. Над массивными воротами — знакомая вывеска, точная копия той, что висит у главного входа в её мастерскую. Те же буквы, тот же шрифт, та же чужая рука, явно не имевшая художественного образования. Бутхилл присвистывает, выбираясь из машины. Оглядывает постройку — высота потолков здесь такая, что можно фрегат с Русалки ремонтировать, не напрягаясь. Стены из толстого металла, укреплённые балками, ворота на мощных петлях, под ногами — бетон, залитый так добротно, что не треснет и под тяжестью хорошего вездехода.       — Омилеть. И для чего тебе второе помещение с такими габаритами? — спрашивает он, почёсывая затылок. — Это ж не космолет чинить, тут целый табун поместится.       — У меня бывают масташбные заказы, — Триша вылезает из-за руля, поправляя куртку на плечах. — А сейчас — для них.       Бутхилл открывает рот, чтобы спросить, кого это она имеет в виду под «ними», но Триша уже тянет его за рукав укороченной куртки, подталкивая к багажнику.       — Помоги с вещами, — командует буднично. — Я всё сама не унесу.       Ковбой послушно обходит машину, изредка кидая на женщину непонимающие взгляды, открывает крышку и застывает, тупо моргая.       — У тебя новая диета? — он наклоняет голову, будто надеется, что его глазные протезы шалят. — Не так же радикально, пташка.       Стог сена занимал полбагажника. Рядом, аккуратно упакованные в ящик, лежали яблоки — краснобокие, тугие, явно с хорошей плантации, а не с местного рынка, где фрукты чаще всего пахнут пластиком. На Башке вообще есть рынок? Должен быть… Наверное.       Триша насмешливо кивает, поднимая ящик, и Бутхилл, пожав плечами, забирает сено в охапку. Оно пахнет летом — тем самым, далеким и ностальгическим. Тяжёлое оно, пахнущее сухой травой и чем-то ещё. Он принюхивается — и тут же внутренне холодеет.       Запах крови.       Свежей, недавней, пропитавшей сено где-то в самом низу. Бутхилл замирает на секунду, но потом встряхивает головой и выдыхает. Взгляд его скользит по багажнику и натыкается на край плёнки, выглядывающей из дальнего угла, но киборг ничего не говорит, кидая долгий, изучающий взгляд в сторону удаляющейся фигуры. Только молча захлопывает багажник, перехватывает охапку поудобнее и направляется к ангару, куда Триша уже любезно открыла дверь.       — Нельзя такую фигурку портить безвскусной травой. Зачем тебе сено, — бросает он, проходя мимо. — я даже боюсь представить.       — Ты и не представляй, — легко отзывается Триша, пропуская его внутрь, — а смотри.       Бутхилл заходит в ангар, переступая порог и застывает, едва не выронив стог сена из рук. Охапка предательски кренится, но он не замечает. Смотрит пожирая, без возможности оторвать взгляд. Перед ним — быть такого не может, — две лошади, и относительно живые.       Первая: темная, вороная, грациозная, как статуя, выточенная из ночи. Голова у неё живая — настоящая, с мягкими ноздрями, которые подрагивают, втягивая чужой запах, с большими глазами, настороженно следящими за чужаками. А всё, что ниже шеи — механическое: корпус из полированных пластин, собранных вручную с ювелирной точностью, шестерёнки, пульсирующие голубоватым светом там, где у нормальной лошади бьётся сердце. Сочленения двигаются плавно, почти невесомо, и только едва слышный гул выдает, что под этой идеальной формой скрывается сложнейший механизм. Она переступает с ноги на ногу, и звук получается глухой, тяжёлый, совсем не лошадиный.       Вторая: светлая, с белёсой гривой, падающей на глаза. Эта почти вся живая и целая — кроме задних ног. Две передние — настоящие, с копытами и щётками, мягко перебирают песок под ногами, а вот задние — протезы. Они держат её уверенно, позволяя стоять прямо.       — Омилеть можно, — выдыхает Бутхилл, и сено падает к его ногам.       Он резко разворачивается к Трише и встречает её взгляд — остроухая не скрывает, что следит за его реакцией. Стоит, прислонившись плечом к косяку, держа ящик со спелыми фруктами, и на губах её — та самая улыбка, мягкая, чуть насмешливая.       — Нравится? — спрашивает она небрежно и проходит дальше, не дожидаясь его реакции. Идёт к загону, и теперь Бутхилл замечает, как здесь всё устроено.       Пространство разделено на две зоны: просторный загон и уютное стойло в глубине. Бетонный пол в загоне укрыт мягким нескользящим покрытием, припорошен сверху песком — идеально, чтобы копыта не скользили и не стирались. Ограждение — массивное, из толстого дерева, с гладко отшлифованными краями, чтобы не поранить. В стойле — толстый слой свежей соломы, поилка с чистой водой. Вдоль стен — полки с амуницией: щётки, скребницы, ведра, запасы корма в герметичных контейнерах.       Светлая лошадь — Бутхилл замечает, что это жеребец, молодой, с чуть неловкими движениями, — лениво жуёт сено прямо на полу, не удосужившись подойти к кормушке. Уши его развернуты вперёд, но внимание рассеянное — он больше занят едой, чем гостями. Вторая — тёмная, та, что почти вся металлическая, — стоит в углу загона, прижав уши к голове. Взгляд её настороженный, корпус напряжён, ноги расставлены чуть шире обычного — поза готовности защищаться или нападать.       — Иди сюда, — Триша кивает ковбою, проходя в загон и опуская ящик с яблоками у ограждения.       Светлый жеребец оживляется мгновенно. Уши вскидываются, ноздри раздуваются, втягивая сладкий запах, и он делает шаг к ящику, протягивая морду с явным намерением запустить нос туда, куда не следует.       — А ну! — Триша легонько шлёпает его по носу, и жеребец обиженно фыркает, отстраняясь, но не уходит далеко. Глаза его блестят, и он переступает с ноги на ногу, всем видом показывая, что сдаваться не намерен.       Триша поворачивается к Бутхиллу. Пожимает плечами, и в этом жесте — что-то детское, почти беззащитное и обреченное на долгие страдания.       — Хозяин этих двоих негодников вышел на меня по рекомендации. Старичок, на которого Лу работает, дал мои контакты. Сказал, никто больше не берётся, — та кивает на чёрную кобылу, которая всё ещё стоит в углу, наблюдая. — Комета была в списке на усыпление, ох, ведь полностью заменить тело — это дорого и долго.       — Комета, — повторяет Бутхилл, пробуя имя на вкус. — Милое имечко.       — А это Лососик, — Триша кивает на светлого, и в голосе её проскальзывают тёплые нотки. — Отличное имя, я знаю — ему нравится. И мне, если честно, тоже.       Лососик, услышав своё имя, вновь тянется к яблоку, но Триша ногой отодвигает ящик подальше, щурясь в сторону жеребца.       — Я вообще не знаю, как с ними обращаться, — признаётся она, устало вздыхая. — Никогда не была близка с лошадьми. Думала, почитаю, посмотрю видео — и как-нибудь…       Она не успевает договорить. Комета, та, что всё это время стояла в углу с прижатыми ушами, делает шаг вперёд. Опускает голову, прицеливается — и с неожиданной скоростью щипает Тришу за задницу.       — Ай! — Триша подпрыгивает, оборачиваясь, но Комета уже отступила, встряхнув гривой. В её тёмных глазах — выражение глубочайшего удовлетворения. Лососик же фыркает, словно смеётся выходке своей подруги по несчастью, и делает круг по загону, пританцовывая на протезах.       Бутхилл посмеивается себе под нос, наблюдая, как Триша отбивается от наглой лошадиной морды. Подходит ближе — вразвалочку, поигрывая шляпой в руке, — и оказывается прямо у неё за спиной. Ладонь скользит по женскому, упругому бедру.       — Ну, — тянет киборг, наклоняясь к самому уху, а ладонь сминает ягодицу, — если честно, я тоже не прочь тебя укусить, пташка.       Триша косится на него из-за плеча:       — Ты подаешь им плохой пример.       — А? — издав наигранный вздох у самого уха, ковбой бесцеремонно продолжает путь своей ладони, проводя пальцами по межъягодичной зоне, скрытой за джинсами. — Отругаешь меня?       — Не разрешу себя кусать, — тихо отвечает та, но голос её звучит не так уверенно, как хотелось бы.       — Разбежалась, — выдыхает Бутхилл ей в ухо и, не спрашивая разрешения, проводит рукой выше, сминает её талию, притягивая к себе вплотную. Ладонь скользит под майку — металлическая, прохладная, и Триша вздрагивает от контраста с разгорячённой кожей.       — Не думаю, — выдыхает она, запрокидывая голову ему на плечо, — что лошади по своей воле сейчас занимаются вуаеризмом.       — А они и не занимаются, — ковбой ведёт пальцами по животу, очерчивая рёбра, опускаясь ниже, к поясу джинсов, и тут же поднимаясь обратно к груди. Дразнит, испытывает. — Я им показываю, чья ты. Всего-то.       — И чья же? — голос Триши севший, хрипловатый. И ей совсем не нравится то, к чему может сейчас привести их диалог — не сейчас, не надо.       Бутхилл замирает. Останавливает ладонь прямо под её грудью, чувствуя, как сердце колотится — часто, гулко, — и медленно разворачивает её к себе. Теперь они стоят лицом к лицу, в сантиметре друг от друга, и ковбой смотрит на неё. На эти губы, приоткрытые, чуть припухшие. На глаза, которые смотрят снизу вверх с вызовом и ожиданием, слегка раздраженно отдавая медью у зрачка. На светлые прядки, выбившиеся из пучка и прилипшие к вискам. Достаточно близко, чтобы наклониться и…       Он не наклоняется. Ухмыляется — медленно, смакуя момент. Опускает взгляд на её губы, задерживается там чуть дольше, чем нужно, и снова поднимает к глазам.       — А ты как думаешь?       Триша смотрит на него секунду. Потом переводит взгляд на лошадей — те, действительно, замерли, наблюдая за ними с неподдельным интересом, а Лососик даже жевать перестал. Отступает она ровно на шаг — ровно настолько, чтобы между ними появился воздух, да холодный, ненужный и противный.       Всё, что она сейчас ему скажет — обернется против неё же самой. Съязвит ли она, раздраженно прошипев: «Ну уж точно не твоя», или проведет рукой по любимому, на самом деле, лицу, — проигрыш. И туда нельзя, и туда. Но просто промолчать, оставив напряженную паузу?       — Ох, что я хотела сказать? Ах, да, — та тут же склоняет голову на бок. — Я позвала тебя для того, чтобы ты мне помог — нужно опробовать Ракету и её тело. Я всё проверила в теории, но практика — это совсем другое.       — Ну и? — он вздёргивает бровь, не пряча раздражения от резкой смены темы. — Чего сама не сядешь?       Триша разводит руками и в этом жесте — и досада, и что-то похожее на смущение, что для неё редкость.       — Когда мне их привезли, это был второй раз в жизни, когда я видела лошадей вообще. Первый — на картинке, — она вздыхает, заправляя выбившуюся прядь за острое ухо. — Я не умею кататься и они меня близко не подпускают, игнорируя тот факт, что я месяц корпела в мастерской, чтобы дать им шанс на новую жизнь. Неблагодарные.       Бутхилл, всё же оставив недосказанность Триши висеть в воздухе холодной напряжённой нитью, разворачивается к лошадям, делая шаг — медленно, без резких движений, протягивая руки ладонями вверх.       — Ну, идите сюда, — говорит он тихо, тоном таким, каким наверняка успокаивал норовистых жеребцов. — Посмотрим на вас.       Лососик тянется первым — молодость и любопытство перевешивают осторожность. Он тычется носом в протянутую ладонь, втягивает запах металла, фыркает, но не отступает. Комета держится в стороне дольше, но тоже подходит — грациозно, с достоинством, которое в её механическом теле выглядит почти королевским. Она обнюхивает его пальцы, водит по ним тёплыми губами, и Бутхилл чувствует, как под металлическим корпусом гудит что-то живое.       — Ну-ну, — выдыхает он, запуская пальцы в гриву Кометы. — Неблагодарные, говоришь? А со мной вон какие ласковые.       Триша скрещивает руки на груди, наблюдая за этой сценой с видом оскорблённого достоинства.       — Ты позвала кого надо, — продолжает ковбой, не оборачиваясь. — С лошадьми я на ты. Поверь уж, пташка, и не таких укрощал.       Она кивает — так, будто пропускает его слова мимо ушей, но Бутхилл видит краем глаза, что она всё же больше пытается делать вид, что ей неинтересно. Что с ней сегодня такое?       — Мне нужно проверить устойчивость и прочность конструкции. Распределение нагрузки, работу сочленений в движении, реакцию на повороты, ускорение, — Триша вздыхает, кивая на Комету, медленно переводя взгляд на киборга. — А чтобы проверить прочность такой лошади, нужен кто-то… Покрупнее.       Бутхилл оборачивается. Кивает на Лососика, который уже трётся мордой о его плечо, требуя продолжения приятной ласки.       — Этот не выдержит. Протезы у него, конечно, знатные, но под моим весом сложатся. Я ж не перышко.       — Его протезы в проверке не нуждаются, — Триша отмахивается, подходя ближе. — Их делала не я, а другая учёная. В их прочности я уверена.       — Почему же? — Бутхилл вздёргивает бровь, механические пальцы всё ещё перебирают гриву Кометы, и кобыла довольно жмурится, прижимаясь к нему всем корпусом.       Триша поднимает руку — ту, где вместо кисти поблёскивает в тусклом свете ангара её собственный протез.       — Потому что этот тоже сделала она. А вот Комету помогала проектировать и делать я, поэтому…       — Учёная, говоришь? — обрывая женщину на полуслове, ковбой щурится. — Не та, у которой железка вместо головы?       Триша замолкает всего на секунду. Длинную, тягучую секунду, в которой Бутхилл видит, как что-то происходит за её глазами, прямо в мозгу — понимание абсурдности их встречи.       — Та.       Бутхилл выдыхает, да дерзко, с присвистом, давая догадке развеяться и стать фактом:       — Вот так совпадение.       — Никаких совпадений, — Триша качает головой. — Она лучшая в своём деле. Скорее, приятная неожиданность.       Лососик, устав ждать, тычется мордой в плечо Бутхилла, требуя внимания. Комета подходит с другой стороны, кладя голову на металлическое плечо ковбоя, и тот на секунду оказывается зажат между двумя лошадиными мордами.       — Эй, — смеётся он, запуская руки в обе гривы сразу. — Тихо, тихо. Всем внимания не хватит.       Триша смотрит на эту картину, и на лице её появляется странное — что-то, что она прячет, отворачиваясь в сторону к ящику с амуницией.       Бутхилл, поглаживая Лососика, бросает ей в спину:       — Не хочешь научиться кататься? Раз уж сегодня тестовый забег, чего уж.       Триша замирает у ящика. Скрещивает руки на груди — Бутхилл видит по напряжённой спине. Потом разворачивается, молча снимает с вешалки седло, уздечку, подпругу. Взгляд её скользит по лошадям, по нему, снова возвращается к амуниции. Бутхилл понимает, когда она, не сказав ни слова, направляется обратно, нагруженная кожей и металлом, что, видимо, нет.

***

      — Ну как?       Проехавшись очередной круг на Комете галопом, ковбой заставляет ту помедлить, останавливаясь около облокотившейся на ограждение Триши. Та отрывает голову от небольшого планшета в руках — туда последний час она записывала все одной ей понятные данные и заметки. Пальцы замерли над экраном, янтарные глаза сощурились, глядя на ковбоя сверху вниз.       — Ковбои горячие, — говорит она задумчиво, поджимая губы, и в голосе её сквозит что-то, что всё-таки трудно назвать профессиональным интересом. — Тут не поспоришь. Думаю, этого хватит. Ты накатался?       — Шутишь, пташка? — Бутхилл ехидно скалится, откидывая со лба выбившуюся прядь. Он проводит языком по острым зубам, и в этом жесте — всё его наглое, неугомонное нутро. — Я только вошёл во вкус! Такое чувство, что сто лет не катался.       Триша лишь кивает, махая рукой в сторону просторного загона — мол, катайся дальше, не отвлекай.       Бутхилл хмыкает, хлопая Комету по шее, и та срывается с места, подчиняясь малейшему движению его тела. Сзади, услышав топот, оживает Лососик — светлый жеребец вскидывает голову, прядает ушами и, не выдержав, срывается следом. Пусть без наездника, а так, чисто за компанию — он тоже хочет бежать, чувствовать ветер в гриве и стук копыт (живых и не очень) по утрамбованному песку.       Бутхилл на ходу стягивает и без того расстёгнутую куртку вместе с плащом, бросая на ограждение, не глядя. Длинные белые волосы собраны в хвост, шляпа сидит на макушке как влитая, а металлические пластины переливаются в свете ламп голубоватым отсветом. Чёрные пряди чёлки выбились из хвоста, хлещут по лицу, но он не замечает — только скалится шире и даёт Комете разгон.       Триша наблюдает за тем, как он ведёт лошадь и тело его помнит — как держаться в седле, как отдавать команды одними бёдрами, как чувствовать животное, сливаться с ним в едином ритме. Комета, чьё тело собрано из металла и шестерёнок, под ним оживает по-настоящему. Она бежит легко, почти невесомо, и её голубоватые контуры размываются в воздухе, превращаясь в светящийся след.       Лососик скачет рядом, пританцовывая на своих протезах, и кажется, что он смеётся — по-лошадиному, радостно, беззаботно. Они делают круг, другой, третий, и с каждым разом Бутхилл всё больше расслабляется, всё больше уходит в это забытое чувство свободы.       Триша не замечает, что забыла про планшет. Что данные перестали обновляться, а пальцы замерли на экране, так и не нажав ни одной кнопки. Она смотрит, как он скачет — этот невозможный, нелепый, бесящий ковбой. Как ветерок от скорости играет с его волосами, как шляпа едва держится на макушке, как острые зубы сверкают в улыбке, когда он наклоняется к шее Кометы, что-то шепча ей на ухо.       Внутри неё трещит. Тихо, без боя, но неумолимо.       Бутхилл делает последний круг, самый быстрый, и тормозит прямо перед ней — так, что песок взлетает из-под копыт и оседает на её сапогах. Комета хрипит, раздувая ноздри, и её голубые контуры пульсируют ярче обычного. Сам он — растрёпанный, улыбающийся во весь рот — смотрит на Тришу сверху вниз.       — Точно не хочешь прокатиться? — спрашивает он хрипло. — Даже со мной?       Она отрицательно машет головой и молча, делая вид, что занята написанием буквы «а» сотен раз подряд без пробелов. Улыбка Бутхилла становится чуть мягче, чуть теплее — кивает, принимая ответ.       — Ну, как знаешь, пташка, — говорит киборг и разворачивает Комету обратно в загон, позвав за собой характерным пощёлкиванием Лососика.       Спустя время, когда Лососик уже уткнулся носом в ящик с яблоками и выуживал оттуда очередное, хрустящее, а Комета отошла в угол загона и замерла, переливаясь голубоватыми огнями — она не ест, у неё нет пищеварительной системы, как и у большинства киборгов, — Бутхилл подходит к Трише.       Куртка перекинута через плечо, волосы выбились из хвоста и падают на лицо белыми прядями. Он устал, но это та усталость, от которой внутри разливается приятное тепло. Ибо давно ковбой не чувствовал себя живым вот так — не через выстрелы и погони, а через ветер, песок и лошадиный бег.       Она стоит у ограждения, прижав планшет к груди, и смотрит куда-то в сторону. На Лососика, который уже добрался до третьего яблока, на Комету, замершую в углу. Только не на него.       — Всё хорошо? — спрашивает Бутхилл, останавливаясь рядом.       Триша кивает, разблокируя планшет, пробегая пальцами по экрану:       — Комета вышла даже лучше, чем я ожидала. Я внесу несколько корректировок, но в целом — превосходно.       — А с тобой? — Бутхилл смотрит на неё в упор.       Она медленно поднимает голову и улыбается — той самой своей улыбкой, мягкой, отсутствующей, и голова её привычно склоняется набок:       — Подустала от работы.       Бутхилл кивает, встряхивая куртку, собираясь надеть, и в голосе проскальзывают нотки, которых Триша не слышала — или не хотела слышать — уже давно.       — Я месяц не заезжал. Задание было одно, не до того, — киборг замирает на секунду, и в серых глазах мелькает что-то, похожее на вину. — Извини.       — Да это даже к лучшему, — отзывается Триша легко, уводя янтарный взгляд в сторону.       Бутхилл замирает, так и не надев куртку полностью, застывает с одной рукой в рукаве, другой придерживая край.       — Что ты сказала, пташка?       — Мне кажется, тебе нужно прекратить приезжать так часто.       Бутхилл хмурится резко, как от удара под дых. Куртка падает на песок, но ковбой не замечает, да и плевать ему хотелось, а лишь делает шаг вперёд, сокращая расстояние.       — Не понял, — голос его низкий, напряженный. — Повтори.       Триша улыбается, но от этой улыбки становится не по себе — потому что она не настоящая. Потому что за ней — пустота.       — Спасибо тебе за помощь, — говорит та, отряхивая джинсы от песка. — Комета наконец опробована, я всё записала, — Триша делает шаг в сторону, поднимает с земли его куртку, протягивает. — Довезу тебя до космолета, обратно ты и сам найдёшь дорогу.       Бутхилл не берёт куртку. Стоит, глядя на неё сверху вниз, и в серых глазах — холодная, жёсткая сталь, полная непонимания, перемешанного с нежеланием, понимать слова так, как он их только услышал и распробовал на вкус. Слова эти как порох, как огонь, как опаленная древесина места, что больше не сможет назваться домом.       — Триша.       — М? — она склоняет голову набок, одаривая мужчину своим привычным безумием, за которым прячется годами.       — Что происходит? — он делает ещё шаг, и теперь они стоят так близко, что она чувствует его дыхание. — Ты меня выгоняешь?       — Не выгоняю, — та пожимает плечами. — Просто предлагаю сократить визиты. У тебя своя жизнь, у меня — своя. Так будет проще.       — Проще? — Бутхилл не отводит взгляда. — Тебе? Мне? Или тому, кто завонял гнильцой багажник твоей машины, а, пташка?       Триша замирает на долю мгновения, но он видит как сжимаются её пальцы на планшете, как напрягаются плечи, как улыбка становится чуть шире, чуть безумнее — ровно настолько, чтобы скрыть то, что под ней происходит сейчас бешеный ураган.       — Не понимаю, о чём ты, ковбой.       — Да ну, — Бутхилл наклоняется, и теперь их лица разделяют сантиметры. — Кровь пахнет железом, мне ли не знать, но и чхать я хотел на этот милейший факт, плевать. Мне не плевать на тебя. Что-то случилось?       — Ты устал, — отвечает Триша, вздыхая. — Поехали, провожу.       И остроухая разворачивается, делая шаг в сторону выхода, но Бутхилл перехватывает её за руку. Пальцы смыкаются на запястье — больно и крепко, так, что не вырваться.       — Стоять.       — Отпусти, — тихо цедит да, оборачиваясь.       Бутхилл обходит её, встаёт напротив, загораживая дорогу. Смотрит в глаза, которые сейчас смотрят куда угодно, только не на него.       — Что происходит, Триша?       — Ничего, — она дёргает рукой, пытаясь высвободиться. — Отпусти, говорю.       — Не-а, — он сжимает пальцы чуть сильнее. — Мне приезжать пореже? Я что-то пропустил?       — Ничего ты не пропустил.       — Тогда объясни, какого Вуббабу происходит.       — Нечего объяснять.       — Ты издеваешься надо мной? Решила, что это просто омилительная идея? — Бутхилл делает шаг вперёд, сокращая расстояние, и теперь они стоят так близко, что он чувствует запах её волос. — Я хочу знать, что происходит и кому, твою милашку, от этого будет проще?       Бутхилл смотрит на неё и чувствует, как внутри всё переворачивается. Не от злости даже — от какой-то глухой, беспомощной горечи, которая хуже любого выстрела в сердце. Она стоит перед ним и говорит так, будто забыл поприсутствовать на совещании, где это решение принимали без него. Будто его голос, его желания, его чувства — это мелочь, которую можно просто вычеркнуть из уравнения.       — Потому что так надо, — Триша наконец поднимает на него взгляд, а там всё та же пустота, залитая дешевым золотом радужки глаз.       — Кому, мяу, надо?       — Нам.       «Нам». Какое красивое слово. Он бы даже поверил, если бы хоть раз слышал, что она действительно думает о них как о «нас». Она решает за двоих, а он стоит и чувствует себя дураком. Потому что всё, что у него есть — это его слова, его упрямство и эта дурацкая, безнадёжная вера в то, что если он будет достаточно громким, достаточно настойчивым, достаточно близким — она наконец перестанет прятаться. Бутхилл замирает. Смотрит на неё, пытаясь разглядеть за этой маской хоть что-то, за что можно зацепиться.       — Мне, значит, надо? — он усмехается, но усмешка выходит кривой, горькой. — А я, оказывается, сам не знаю, что мне надо. Спасибо, просветила.       Он знает, что с каждым следующим словом будет только хуже. Что она закроется ещё плотнее, что её «пустота» станет глубже, а его — больнее. Но он не может остановиться. Не может просто развернуться, сесть с ней в машину, улететь и сделать вид, что всё это — просто рабочий визит, просто ещё одна встреча из тех, что ничего не значат и даже без продолжения.       — Что я, твою милашку, сделал не так? — голос Бутхилла становится тише, жёстче. — Скажи — исправлю. Только скажи.       — Ты ничего не сделал.       — Тогда что? Ты кого-то прибила и теперь…       — Перестань, — она снова дёргает рукой, и в голосе её проскальзывают первые нотки раздражения. — Не надо себя так вести.       — Не надо, — передразнивает он. — А как, мяу, надо? Как ты себя ведёшь — это правильно? Звонишь, просишь приехать помочь, а потом резко решаешь не просто миленько разойтись по домам, а к пушистикам меня послать? Я тебе что, игрушка? Ты недоговариваешь, не рассказываешь ничего, мяу, я не понимаю.       — Ты всё придумываешь, — голос Триши становится тише, и в нём появляется что-то, чего он не слышал раньше — неподдельный гнев.       — Придумываю? — он делает ещё шаг, и теперь они стоят вплотную. — Я придумываю, пташка?       — Я не хочу ссориться, отпусти, — Триша дёргает рукой, пытаясь высвободиться.       — А мы и не ссоримся, — Бутхилл чувствует, как внутри закипает что-то глухое, тяжёлое. — Ты просто строишь из себя дуру.       — Строю из себя дуру? — переспрашивает та, раздраженно хмурясь.       Бутхилл притягивает её за руку, хватает свободной за талию, прижимая к себе. Она упирается ладонью ему в грудь, туда, где в полумраке угадываются металлические пластины, но он не отпускает.       — Я тебя не понимаю, — срывается на хрип, и чувствует, как внутри всё кипит, переливается через край. — Ты ведёшь себя странно. До этого всё было хорошо, а что произошло сейчас…       — Это ты думаешь, что всё было хорошо, — она цедит слова прямо ему в лицо. — Но это не нужно было и начинать.       Бутхилл смотрит на неё тяжелым взглядом, чувствуя, как слова врезаются в грудь острее любого клинка, и сжимает зубы так, что на скулах ходят желваки. Сглатывает вязкую слюну, и этот глоток даётся ему с трудом.       — Так в этом проблема? — спрашивает он тихо, вскидывая бровь. — В нас?       Триша фыркает, дёргается, пытаясь вырваться из его хватки. Её механическая кисть скользит по его руке, и он чувствует, как вибрируют сервоприводы.       — Если ты не хочешь, чтобы я был рядом, — Бутхилл не отпускает, наклоняется ближе, вглядываясь в её лицо, — то скажи прямо. Объясни мне, почему. Через рот. Языком. Чем угодно, Триша.       Она втягивает воздух через нос, медленно выдыхает. Плечи её поднимаются и опускаются, и он чувствует, как под его ладонью бьётся сердце — часто, гулко.       — Я уже сказала, — голос её становится ровным — железобетонная стена об которую ковбой прямо сейчас со всей силы бьется головой. — Моя жизнь — это моя жизнь. Твоя жизнь — твоя. Мне не нравится, что они становятся общей.       Бутхилл бегает глазами по её лицу, пытаясь найти хоть что-то, за что можно зацепиться. Хватка его ослабевает, и он чувствует, как она пользуется этим, отступая.       — Это из-за твоего сына? — выдыхает он, и вопрос повисает в воздухе тяжёлым, липким комом.       Тришу захлёстывает яростью в эту самую секунду. Это не тот холодный гнев, который она иногда позволяет себе в спорах с клиентами. Не то раздражение, с которым шипит на сломавшийся механизм. Это настоящая, первобытная, дикая ярость — такая, что Бутхилл, повидавший на своём веку немало, замирает на месте, не в силах пошевелиться.       — Не смей говорить о нём! — кричит она ему в лицо, и голос её срывается на визг, ломается, становится чужим, незнакомым. — Не смей! Хватит туда лезть!       Она вырывается из его рук — резко, с такой силой, что он даже не успевает сжать пальцы. Отступает на шаг, другой, и прежде чем Бутхилл приходит в себя, разворачивается и уходит в сторону подсобных помещений. Киборг бросается за ней, хватает за руку, но она выворачивается.       Бутхилл с оскалом цедит ей вслед:       — Пташка…       — Уйди, — бросает Триша через плечо. — Просто уйди.       Женщина идёт быстро, почти бежит, и он слышит, как сбивается её дыхание. Бутхилл догоняет её в узком коридоре, где тусклый свет ламп выхватывает из темноты дрожащие плечи, и голос его бьет больно, в самое сокровенное:       — Что с тобой случилось, раз тебе так всё равно на него?       Она замирает. Рука, уже коснувшаяся ручки двери, застывает в воздухе, да и вся её фигура — напряжённая, сжатая, как пружина, готовая разорваться в любую секунду. Остроухая толкает дверь, и та открывается, пропуская её внутрь крошечной коморки. Заходя, Триша остервенело бросает планшет на стол — тот подпрыгивает, глухо стукается о столешницу и замирает. Она зарывается руками в волосы, сжимает светлые пряди, и Бутхилл видит, как дрожат пальцы — и живые, и механические.       — Я не хочу об этом говорить, — голос её срывается, ломается. — Ни о нём, ни о нас с тобой, ни о трупе в багажнике.       Бутхилл, прислонившись плечом к дверному косяку, скрещивает руки на груди:       — Значит, мне не показалось.       Триша резко оборачивается:       — Помолчи.       Он подходит ближе, нависая над ней, и женщина вынуждена слегка запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо. Всё перемешано внутри в один комок, который она не может выплюнуть. Триша открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, но он обхватывает её лицо ладонями — грубо, требовательно — и притягивает к себе.       Поцелуй выходит горьким, безнадёжным, таким, от которого у него самого внутри всё переворачивается и замирает. Триша пытается отстраниться, упираясь ладонями ему в грудь, металлические пластины, мотает головой, пытаясь вырваться из захвата. Но его губы не отпускают, язык скользит внутрь, и она чувствует, как с каждым движением её сопротивление утекает, как песок сквозь пальцы.       Когда Бутхилл наконец отстраняется, дыхание у него сбито, в глазах — холодная, тяжёлая сталь.       — Как скажешь, пташка, — хрипло, надорвано произносит тот. — Не буду пока лезть, потроша душонку. Но вот о «нас»…       Она отворачивается, пряча лицо. Глубоко вздыхает, и вздох даётся ей с трудом, воздух режет лёгкие. Бутхилл склоняется над её открытой шеей — там, где бьётся пульс, проводит рукой по лицу, спускается ниже, к талии, сминает ткань майки, прижимая к себе. Губы касаются шеи.       — Я не хотела, чтобы это зашло так далеко, — выдыхает Триша, жмурясь. — У меня были интрижки с клиентами, но я не думала, что наша затянется и станет такой… неоднозначной. Я к большему не готова.       — Я тебя к большему и не принуждаю, — Бутхилл отстраняется от шеи, заглядывая Трише в глаза.       — Ты лезешь в личное.       Он усмехается — криво, горько:       — Ох, извини, что хочу знать, с кем, твою милашку, сплю последние пару лет.       Триша открывает рот, чтобы возразить, но он не даёт. Снова притягивает её к себе, целует — жёстче, требовательнее, и металлические руки уже не только на талии, они скользят по спине, по бёдрам, сминают, прижимают вплотную.       — Но я ничего о тебе не знаю, — отстраняется от женских губ ковбой.       — Словно я о тебе что-то знаю, — фыркает Триша в ответ.       — Да уж побольше, чем я о тебе. Ты знаешь, кто я такой, кем был и что стало со мной, пусть я и не вдавался в крышесносные детали. А вот кто ты такая, пташка… — скалясь, он делает паузу, и в глазах его загорается опасное. — И не мусором ли ты обозвала то тельце, которое лежало у тебя в багажнике?       Триша вздыхает тяжело, так, что плечи опускаются:       — Лу здесь не при чём. Я его заставила.       — И чьё оно?       — Одного КММ-щика, которого прислали на замену первому, чтобы заставить меня подписать договор. Первого ждала та же участь.       А Бутхилл смеётся. Хрипло, надорвано, так, что смех этот больше похож на кашель. Прикрывает глаза, и на лице его — что-то среднее между болью и восхищением.       — Серьёзно, пташка? — голос его срывается. — И я не в курсе? — киборг открывает глаза, и в серой стали зрачков — столько всего, что Триша невольно отступает на шаг. — Это обидело меня сейчас сильнее, чем все твои недомолвки за всё время.       Бутхилл резко притягивает её за шею, впиваясь в губы с такой силой, что Триша чувствует вкус металла — то ли от его зубов, то ли от собственной разбитой губы. Поцелуй грубый, собственнический, злой. В нём всё — и обида, и злость, и это дурацкое, безнадёжное желание быть ближе, чем она ему позволяет. И Триша в этот раз не сопротивляется, отвечает сразу — жадно, отчаянно.       Он разворачивает её, прижимая к старенькому столу. Тот жалобно скрипит, сдвигается на несколько сантиметров, упираясь ножкой в стену. В другом углу маленькой коморки — узкая кровать да стул, разгуляться метаниями друг по другу негде, но сейчас это и не нужно. С женской курткой Бутхилл справляется одним движением — сдирает с плеч, отбрасывает на пол, не глядя. Пальцы зарываются в её волосы, нащупывают резинку, стягивают — и светлые пряди падают на плечи непослушным водопадом. Триша выдыхает ему в губы что-то неразборчивое, и он пользуется моментом, углубляя поцелуй.       Руки сжимают её талию, приподнимают, усаживают на стол, но когда ковбой принимается расстёгивать ремень на её джинсах, та перехватывает его запястья.       — Хилл, — выдыхает она, отрываясь от его губ. — Кажется, сейчас не…       — О, пташка, — голос низкий, хриплый, с металлическими нотками разливается по коморке предупреждением. — Нет уж. Раз ты решаешь за нас, какими будут дальше наши отношения, я решаю, в какой позе буду тебя милашить прямо сейчас.       Он отталкивает её руки настойчиво, и пальцы его уже справились с ремнём, пуговицей, молнией. Джинсы сползают по бёдрам, и ковбой стягивает их резко, одним движением.       — Ногу давай, — командует он, опускаясь на колено.       Триша подчиняется — сама не понимая, как. Он стягивает ботинок, потом второй, скидывает на пол вместе с джинсами, и она остаётся в одних трусах и майке. Ноги её скрещиваются — рефлекторно, защитно, — но Бутхилл не позволяет. Проводит ладонями от щиколоток к коленям, раздвигая, и пальцы его механические скользят выше, к внутренней стороне бёдер.       Он поднимается медленно, ведя руками вверх, и Триша чувствует, как её тело покрывается мурашками — от этого прикосновения, от его взгляда, от того, как он смотрит на неё снизу вверх. Вставая в полный рост, Бутхилл нависает над ней, руки ложатся ей на бёдра, сжимают, притягивают к самому краю стола, и та чувствует, как его дыхание обжигает шею.       — Бутхилл.       — Что? — он проводит языком по её шее, от ключицы до уха, и она выгибается, вцепляясь в его металлические плечи. — Скажешь, что не хочешь?       Триша не может вымолвить ни слова, потому что если откроет рот — всё рухнет ещё больше. Не хочет? Или хочет? Что делать, что ей делать? Улыбаться? Да как-то поздно.       — То-то, — шепчет тот ей в ухо и снова находит мягкие губы.       Поцелуй теперь другой — требовательный. Такой, от которого у неё подкашиваются колени — если бы она уже не была любезно усажено на стол. Руки его скользят под майку, оглаживают рёбра, живот, поднимаются выше, к груди. Пальцы смыкаются на соске, и Триша выдыхает в рот киборга нечленораздельное. Он улыбается — чувствует это по тому, как меняется поцелуй, — и сжимает сильнее.       — Не замолкай, — шепчет он, отрываясь от её губ. — Мне нравится, как ты звучишь.       — Перепугаем лошадей.       Ненужная майка летит на пол следом за курткой. Он смотрит на неё и внутри него, наоборот, всё становится на место.       — Ты такая красивая, когда не притворяешься, — цедит он хрипло.       — Я не притворяюсь, — шепчет она.       — Притворяешься, — он наклоняется, целует уголок её губ, скулу, край глаза. — Но со мной можешь не стараться. Я уже видел настоящую, да сегодня тоже.       Она закрывает глаза, и Бутхилл чувствует, как дрожат светлые ресницы под его губами. Рука ковбоя скользит ниже, пальцы нащупывают чёрную ткань трусов, но не стягивают её, не отодвигают в сторону — только поглаживают через неё, медленно, дразняще, чувствуя, как она становится влажной. Триша поджимает ноги, сгибая их в коленях, и из её груди вырывается томный выдох.       Бутхилл слегка отстраняется, не прекращая движений. Смотрит на неё и в серых глазах разгорается что-то хищное, голодное.       — Потрогай себя, — хрипло просит, или, скорее приказывает тот, из-за чего низ живота отзывается тянущей, сладкой болью.       Триша резко выдыхает, глядя на него из-под полуприкрытых век. Медленно, не отводя взгляда, она ведёт ладонью по животу, чувствуя, как мышцы спазмируют под прикосновением, как тело отзывается на каждое движение. Мягкие пальцы поднимаются выше, к груди, сжимают, сминают — и она выгибается, запрокидывая голову, когда Бутхилл продолжает ласкать её сквозь ткань, не давая ни секунды передышки.       Он нависает над ней, перенося вес на руку, и стол под ними угрожающе потрескивает, но никому до этого нет дела. Губы находят вторую грудь, язык проводит по соску, обводит, дразнит, и Триша чувствует, как по телу разливается жар. Он отстраняется, охлаждая влажную кожу дыханием, заставляя вздрагивать от контраста.       — Я прошу, только этот стол не ломай, — выдыхает она, и голос её срывается.       Опускаясь на колени, ковбой оказывается между её ног. Триша всё ещё продолжает трогать себя — пальцы живой руки скользят по груди, спускаются к животу, замирают на краю трусов, но не решаются нырнуть под ткань. Его же пальцы вновь находят её через ткань, дразнят, гладят, надавливают на чувствительную точку. А потом один из них — металлический, прохладный, преодолевающий преграду в виде ткани — скользит внутрь только на половину первой фаланги, и Триша застывает, шипя себе под нос ругательство, вцепляясь в край стола.       — Не отвлекайся, — командует тот, заставляя одной только интонации подчиниться полностью.       Она послушно продолжает — пальцы ныряют под ткань, находят клитор, и она начинает двигаться в такт его движениям, чувствуя, как тело натягивается струной. Бутхилл смотрит на это, скаля зубы в хищной усмешке, и медленно наклоняется к её бедру.       Губы касаются внутренней стороны — там, где чувствуется каждая жилка. Он целует, проводит языком, легко прикусывает, и Триша дёргается, сжимая пальцы.       — Смотри на меня, — приказывает киборг.       Женщина подчиняется, глядя, как он скользит дальше, как его губы оказываются в миллиметре от её трусов, как язык проводит прямо по ткани, и от этого даже через преграду она чувствует, как внутри всё сжимается. Он поднимает взгляд — серый, тяжёлый, — и встречается с её янтарным. Триша не останавливается — пальцы движутся вверх, вновь к груди, и женщина видит, как его глаза темнеют, как зрачки расширяются, как он облизывает губы, глядя на неё снизу вверх.       — Хорошая пташка, — выдыхает он, вновь прислоняясь.       Его язык, живой и горячий, находит её через ткань, давит, дразнит, и она чувствует, как влага пропитывает тонкий материал. Пальцы его — механические — скользят выше, оглаживают ягодицы, сжимают, притягивают ещё ближе к краю. Ткань, пусть и тонкая, позволяет ковбою дать волю и зубам.       Бутхилл приникает к её паху ртом, и теперь уже не просто ласкает — он вжимается, давит, двигается, и ткань, тонкая, намокшая, становится проводником для каждого движения его языка, каждого прикосновения губ, каждого осторожного укуса. Триша чувствует, как внутри всё натягивается, как низ живота сводит сладкой судорогой, как хочется зажмуриться, откинуться назад, зарыться пальцами в его волосы и прижать к себе так, чтобы не осталось ни миллиметра между ними.       Но нельзя.       Он не позволяет. Смотрит на неё снизу вверх — взгляд тяжелый, властный, и в нём приказ, от которого тело становится послушным да покладистым. Она продолжает играть со своей грудью — пальцы оглаживают, пощипывая соски.       — Я тебя не слышу, — голос его низкий, хриплый, и он не отстраняется, говорит прямо в неё, пока вибрация от слов проходится по всему телу.       Язык находит клитор через ткань, надавливает, описывает круги, и Триша чувствует, как мир сужается до этой точки, до его рта между её ног, до его взгляда, который не отпускает ни на секунду. Она гулко выдыхает, подаваясь бёдрами вперёд, навстречу, выгибается в спине, и старый стол под ними трещит так, что, кажется, ещё немного — и он развалится окончательно.       Бутхилл замирает, отстраняясь медленно, и Триша чувствует, как холодный воздух касается мокрой ткани, как тело протестует против потери тепла. Он возвышается над ней, и на лице его — та самая хищная, довольная ухмылка, от которой у неё напрочь отключаются мозги и выветриваются все мысли о том, что она хочет держаться от него подальше.       Пальцы его снимают с головы шляпу, что всё это время норовила сбежать с его макушки, и он легко, почти небрежно, надевает ту на неё.       — Кажется, твои столы не выдерживают, — шепчет он, беря её под бёдра. — Опробуем место понадёжней.       Он целует её, и Триша чувствует на губах собственный вкус — терпкий, солоноватый, с привкусом ткани, и это почему-то возбуждает ещё больше. Он отстраняется, приподнимая её со стола, позволяя окольцевать металлическую талию бёдрами.       — Ты всё-таки сегодня прокатишься, — шепчет он ей в ухо тоном низким. — Но на мне, пташка.       Он переходит к кровати — быстро, уверенно, и Триша чувствует, как её бросают на матрас, как он садится, удерживая её на себе, и она оказывается сверху, верхом, чувствуя его бёдра между своими. В комнате темно, только тусклый свет из коридора падает на его лицо, выхватывая из полумрака серые глаза и хищный оскал.       Остроухая хмурится, хмыкая:       — Я не думаю, что ты свой агрегат в кармане носишь.       Бутхилл хмыкает в ответ — довольно, нагло, и пальцы его скользят по её бёдрам, сжимают, направляют.       — А кто сказал, что ты прокатишься на нём?       Он укладывается на кровать, притягивая её ближе, и Триша чувствует, как он двигает её выше, пересаживая к себе на грудь. Металлические пластины под её бёдрами холодные, но та уже дезориентирована настолько, что не замечает этого. Бутхилл тянет её выше, к лицу, и теперь она сидит у него на груди, практически на шее, и в тусклом свете видит, как он смотрит на неё снизу вверх — с тем же выражением, с каким минуту назад смотрел из-под стола.       — Ты, — шепчет он, проводя пальцами по её бёдрам, задевая край белья, которое всё ещё на ней, — прокатишься на моём лице. Шляпа на твоей голове обязывает тебя оседлать ковбоя.       Триша смотрит на него сверху вниз, чувствуя, как внутри всё замирает. Шляпа съезжает на глаза, и она ненавязчиво поправляет её — жест, который он делает сотни раз, и от этого почему-то становится ещё более интимным.       — Это какое-то правило? — спрашивает та, шепча в темноту под своими бедрами.       — Тебе разве не хочется? — он скалится всем своим наглым, неугомонным нутром. — Заткнуть меня хоть как-то?       Споров данный вопрос не вызывает, и действия больше не ставятся под сомнения. Триша смотрит на него всего секунду, а потом медленно, не отводя взгляда, поднимает бёдра, стягивает трусы сначала с одной ноги, потом с другой, отбрасывает их куда-то в сторону и опускается.       Он встречает её ртом — жадным, голодным, и Триша чувствует, как язык его слегка проникает внутрь, как губы смыкаются на половых губах, как он вжимается в неё, не оставляя ни миллиметра свободы. Она хватается за спинку кровати, потому что дрожащие бедра не держат.       — Хи-и-илл, твою ж ма…       Тот мычит в ответ, и вибрация проходится по всему телу, заставляя её выгибаться, вжиматься в него сильнее. Шляпа соскальзывает с головы, и та, не давая ей упасть, придерживает её, опуская пониже на глаза. Есть только он. Его язык. Его руки, сжимающие её бёдра. Его глаза, которые смотрят на неё снизу вверх.       Она двигается на нём сначала неуверенно, пробуя, привыкая к ритму. Пальцы её вжимаются в деревянное быльце, царапают древесину. Бутхилл смотрит на неё, думая, что красивее и вкуснее неё нет никого во всей галактике, прямо в эту минуту здесь и сейчас.       — Не останавливайся, — командует он, голос вибрирует прямо в неё, от чего по позвоночнику бежит судорога.       Он работает языком, губами, зубами — осторожно, потому что знает, где можно, а где нельзя. Пальцы сжимают её ягодицу, направляют, задают темп, рука оглаживает бедро, спускается к клитору, помогает рту, и Триша чувствует, как мир схлопывается до этой точки, до его языка, до его пальцев, до этого бесконечного, мучительного удовольствия.       — Хилл, я… — голос её срывается, и она пытается отстраниться, но он не позволяет. Только сжимает пальцы крепче, прижимает к себе.       — Не смей, — выдыхает киборг. — Кончай на меня.       Тело выгибается дугой, пальцы впиваются в его плечи, рот раскрывается в беззвучном крике, и она чувствует, как всё внутри взрывается, рассыпается тысячей осколков, собирается заново и взрывается снова. Он не останавливается — продолжает ласкать, продлевая, вытягивая каждую секунду, пока она не начинает умолять.       — Хватит, — шепчет она, и голос её чужой, надорванный. — Хватит, пожалуйста.       — Не ты сейчас командуешь, пташка.       Бутхилл всё продолжает ласкать, не давая ни секунды передышки. Язык его движется быстро, уверенно, и каждый раз, когда Триша пытается отстраниться, он прижимает её бёдра сильнее, не позволяя сбежать. Хватает её за бёдра — резко, сильно, и прежде чем она успевает понять, что происходит, они меняются местами. Теперь она под ним, распластанная на узкой кровати, а он нависает сверху, раздвигает её ноги, укладывается между ними и снова опускается лицом к её паху.       Она чувствует, как его язык — кончик, самый чувствительный — касается клитора. Легко, едва заметно, дразняще. Потом надавливает, описывает круги, и Триша сжимает бёдра вокруг его головы, пытаясь то ли остановить, то ли прижать ещё ближе. Но ковбой только усмехается на это и подключает пальцы.       Первый — металлический, прохладный, скользит внутрь плавно, без сопротивления. Она влажная настолько, что он входит без усилий, и Триша чувствует, как внутри всё сжимается вокруг него, как тело принимает, требует больше. Он двигает пальцем волнообразно, находит ритм, и та дрожит, ловя ртом воздух.       — Вот так, — выдыхает киборг. — Слышишь себя?       Она слышит. Хлюпающие звуки, её собственные стоны, его дыхание — всё смешивается в один влажный, неприличный шум, от которого низ живота сводит ещё сильнее.       Второй палец — тоже металлический, прохладный, — присоединяется к первому, и Триша чувствует, как он растягивает её, как скользит глубже, находит ту самую точку на передней стенке, от которой всё внутри сводит. Она жмурится, откидывая голову, и макушка глухо ударяется о резную спинку кровати.       — Какая же ты мокрая, пташка, — мычит он, и вибрация от его голоса, от его губ, которые посасывают клитор, причмокивают, дразнят, заставляет её сжимать пальцы на простыне. — И вся моя. Да?       — Не тво…       Третий палец входит с трудом — она чувствует, как растягивается, как тело сопротивляется и принимает одновременно, как мышцы сжимаются вокруг него, не желая отпускать.       — Смотри на меня, — командует тот, и она подчиняется, открывает глаза, смотря на него сквозь пелену.       Ковбой взирает на неё снизу вверх такой голодной, дикой нежностью, что у женщины перехватывает дыхание, заставляя забрать все свои слова назад. Губы его блестят, подбородок мокрый, и он улыбается — медленно, собственнически.       — Не моя? — шепчет он. — Исправимо.       Триша пытается сказать что-то, попросить остановиться, потому что внутри уже не осталось ничего, кроме этой натянутой, готовой разорваться в любую секунду натуги. Но он не слушает. Бутхилл в принципе никогда никого не слушает. Только двигается быстрее, жёстче, пальцы внутри находят ритм, язык — клитор, и она чувствует, как космос внутри схлопывается до этой точки, до его рук, до его рта, до этого бесконечного, нестерпимого блаженства.       Второй раз накрывает её как волна — резко, оглушающе. Она стонет, не сдерживаясь, потому что не может иначе, и он не останавливается, продолжает голубить языком, пальцами, вытягивая каждую секунду, и Триша чувствует, как по ногам стекает влага, как он слизывает её, не давая пролиться ни капле.       — Хватит, — шепчет та надсажено. — Всё, всё. Хватит, пожалуйста.       Он отстраняется медленно, смакуя каждое движение. Когда она наконец перестаёт дрожать, то аккуратно вынимает пальцы. Напоследок проводит языком по половым губам — медленно, смакуя, — и поднимается. Нависает над ней, и она видит его лицо — мокрое, с размазанной по губам влагой, с горящими глазами. Ухмыляется киборг — довольно, сыто, собственнически.       — А теперь, — шепчет ковбой, склоняясь, и губы его касаются её губ, — попробуй сама.       Целует тот её медленно, неторопливо, и Триша ощущает на языке собственный вкус — терпкий, солоноватый. Пальцы его — механические, ещё влажные — скользят по её груди, по животу, и она выгибается, отвечая на поцелуй.       — Это нечестно, — шепчет женщина ему в рот.       — А я и не обещал честной игры, — он скалится, оголяя острые зубы. — А теперь отдохни. Я ещё не закончил. Извини, но в этой комнатушке не разгуляться.       Триша смотрит на него в тишине, распахивая уставшие глаза только с одной страшной мыслью в голове: в каком смысле он ещё не закончил?