Погасшая свеча

             Когда Юнги рано утром в субботу отправился в путь, был самый обычный осенний день. Поезд катил под ясным прозрачным небом, но ко времени пересадки тучи начали сгущаться и темнеть. Теперь Юнги каждую минуту ожидал услышать стук капель по оконному стеклу, однако дождь всё не начинался.       Когда поезд прибыл на нужную станцию, Юнги не спеша вышел и невольно приподнял воротник своего пальто. Холодный ветер кружил в воздухе пожухлые листья.       — Наверное, с горы Хонган задуло… — он нахмурился в ожидании, пока светофор загорится зелёным.       Юнги неуверенно зашагал вниз по улице, слабо представляя, где может находиться нужный ему ресторан. Вдалеке, если приглядеться, можно было разглядеть заснеженные вершины гор.       — Простите, подскажите, нет ли поблизости ресторана «Кагава»? — спросил Юнги у прохожего.       — «Кагава», говорите? До того перекрестка и налево третий дом, — прохожий с важным видом указал на левую сторону улицы.       Юнги уже чуть увереннее побрёл в указанном направлении и довольно скоро оказался у нужного здания.       Низенькое здание совсем не походило на помпезный ресторан, однако тут всё-таки имелась вывеска и витрина с выставленными на ней пластиковыми образцами блюд. Здание выглядело обветшало, кое-где проглядывали не слишком ровно покрашенные красной краской квадраты, под крышей кое-где обвалилась штукатурка, и в целом вид у здания получался скорее удручающим.       Однако всё дышало уютом и человеческим радушием, в воздухе витали ароматы специй, через приоткрытую дверь пахнуло теплом, изнутри доносились спокойная музыка и обрывки непринуждённых разговоров.       — Да, очень в духе загадочного Чон Чонгука, — пробормотал Юнги, смотря на ресторан.       Оглядевшись ещё раз по сторонам, Юнги наконец потянул на себя тяжёлую металлическую дверь и оказался в довольно помпезном помещении с богатой обстановкой. Он остановился в изумлении.       — Добро пожаловать, господин, — сказала совсем молоденькая официантка, которую Юнги даже не заметил, хотя остановился прямо напротив неё.       Юнги чуть наклонил голову вправо и вынул руки из карманов пальто. Новые места и люди пугали его. Ему всё это не нравилось. Незнакомое всегда было слишком стеснительно и слишком запредельно в его мироощущении. Да, пресловутая зона комфорта не желала впускать в себя ничего инородного. Потому он неловко топтался на месте, подыскивая слова для начала разговора. Внешние звуки растворились в сумбурности мыслей, а потому он не заметил, когда…       — Вам необходимо расслабиться, — раздался негромкий голос совсем рядом.       Юнги почувствовал руку на своей спине. Конечно, он не сумел быстро среагировать, это произошло слишком внезапно. В этот момент (как, впрочем, и во многие другие) он не смог произнести ни слова и стоял как истукан, ощущая чужое прикосновение, словно электрический разряд, пробежавший по всему телу. Юнги чувствовал себя глухонемым, не способным изъясняться даже языком жестов. Он смог только невнятно пробормотать что-то несвязное, стараясь не выдать своей истинной застенчивости и робости. Притворяться он не умел.       Ему казалось, что пока он дышит, как паровоз, и пытается выдавить из себя хоть что-то, у него, с горем пополам, получается выдать себя за нормального и общительного человека. Он думал, что в ином случае образовавшаяся пауза почти наверняка выдаст его с головой, поэтому даже самая дурацкая реакция будет лучше, чем ничего. По его мнению молчание точно разоблачило бы его. Однако сильнее, чем молчание, Юнги разоблачали его бессвязные попытки преодолеть себя.       Тараканы в голове услужливо подкинули мысль о том, что от напряжения лицо могло приобрести дурацкое, сердитое выражение, которое внезапно материализовавшийся Чон Чонгук вполне мог принять на свой счёт.       Пытаясь скрыть гримасу, Юнги быстро отвёл взгляд от лица мужчины, и в тот же самый момент вспышкой в голове пронеслась ещё одна шокирующая мысль: он был готов поддаться и прильнуть к этой руке, словно ребёнок, вымаливающий ласку.       Он словно хотел, чтобы эта рука совершенно чужого человека навсегда осталась лежать на его спине. На секунду он поддался нахлынувшим эмоциям, заставляя себя теснее прижаться к теплоте чужого тела, повёл спиной, пытаясь объять ею чужую ладонь, но этот жест естественно был воспринят иначе, и рука исчезла.       Юнги будто очнулся и в очередной раз огляделся по сторонам. «Заметил ли кто-то, что я был готов не просто сдаться, но и полностью отдаться этим ощущениям? По моему лицу, кажется, можно было десять раз прочитать нездоровую реакцию…»       Но никто даже не смотрел в их сторону.       — Меня зовут Чонгук, — представился мужчина, опуская руку и вежливо улыбаясь, — Я сразу узнал вас, Юнги. Прошу следовать за мной, — Чонгук кивнул администратору и проследовал вглубь зала.       В сомнамбулическом состоянии, всё ещё не до конца осознавая природу собственных чувств, Юнги безвольно поплёлся к столику, размышляя о человеческой сущности и взаимоотношениях между людьми.       Отчасти на эти мысли наводило письмо человека, с которым он сейчас собирался обсуждать работу. Взрослым порой непросто объяснить детям, как человечество, по всеобщему мнению, эволюционно выжило за счёт сотрудничества и взаимопомощи, а по итогу пришло к «здоровому эгоизму».       «Будь собой, будь уникальным, не иди за толпой, ищи свой путь и место под солнцем» — говорили они. На современном этапе человечество развивается благодаря уникальным людям. Так что, в конце концов, все сводится к спору о границах: до каких пределов допустим эгоизм по отношению к другим, и в какой мере каждый должен определить собственные рамки.       Человечность заканчивается там, где начинается шкурный интерес. И всегда приводятся банальные примеры: «Представь себе пожар». Ну и как в этом случае можно спорить? Ведь спасти можно только одного человека.       «Любимых. Мы всегда спасаем любимых» — размышлял Юнги.       Казалось, в ресторане было очень тихо, несмотря на довольно большое количество гостей. Это походило на какую-то магию. Но никакого волшебства не было. Тишина здесь поддерживалась благодаря избытку тканей. На диванах и креслах громоздились десятками небольшие подушки, а ковры и гобелены были развешены по всем стенам.       Чонгук привел их к незаметной нише у окна почти у самой дальней стены, вход к которой перекрывали раздвижные деревянные перегородки.        В нише находился стол из дорогой древесины, стояло несколько кресел. Рядом был круглый кофейный столик из калёного стекла, на котором стопкой громоздились пухлые белоснежные салфетки и открытая бутылка вина.       Чонгук прошёл первым, сел в мягкое удобное кресло на противоположной стороне стола и развернулся лицом к Юнги. Было совсем непонятно как, но Чонгук уже сжимал в руке высокий бокал-флейту. Второй бокал дожидался на столике возле бутылки.       Юнги не стал поворачиваться спиной к Чону, нащупал край перегородки и задвинул её, не оборачиваясь.       Эмоциональная эйфория испарилась, и проявилась прагматичная сторона Юнги, говорившая о том, что с незнакомцами не стоит быть беспечным.       В Чонгуке угадывалось нечто хищное, а потому казалось, что повернись Юнги спиной, тот набросится на него, словно лис на кролика. Не хотелось в очередной раз показывать свои слабости. Да и вообще лучше наблюдать за заказчиком, внимательно изучать реакции и следить за языком тела, иногда оно может сказать гораздо больше, нежели слова.       Мистер Чон был уже явно навеселе. Недостаточно, чтобы считаться пьяным, однако он имел слишком расслабленный вид, а на щеках играл лёгкий румянец. Сознание Чонгука тем не менее цепко держалось за окружающую действительность. Наверняка выпил больше одного бокала, пока ждал Юнги.       Чонгук уютнее устроился в кресле, закинув щиколотку на ногу. Он был в мягких мокасинах и выглядел в этой обстановке совсем по-домашнему. Две верхние пуговицы на рубашке были расстегнуты.       «Может, он ещё и ширинку расстегнул?» — недовольно подумал Юнги, и его взгляд мгновенно упал вниз, тут же виновато вернувшись обратно.        Смущённый Юнги как раз решал, что в случае чего покрасневшие щёки можно объяснить резкой сменой температуры, когда Чонгук заговорил:       — Хорошо, — лениво протянул он и пошевелил рукой так, что тёмно-красная жидкость ударилась о стенку бокала. — Ты-то мне и нужен. Выпей, — Чонгук жестом указал на второй бокал, оставленный около бутылки, в него уже было налито вино.       Юнги аккуратно взял бокал за тонкую ножку, размышляя, а не добавил ли Чон чего-нибудь туда?       — За что выпьем? — Чонгук смешно приподнял брови.       Юнги слабо улыбнулся, потихоньку начиная привыкать к этому непринуждённому и домашнему стилю мужчины как во внешнем виде, так и в поведении.       — За успешное сотрудничество? — скорее несмелый вопрос, чем полноценный ответ.       — Думаю, нам непременно следует за это выпить, — Чонгук высоко поднял свой бокал.       Юнги бездумно повторил действие, силясь понять, что тот имел в виду, подчёркивая голосом это своё «непременно».       Бокал немного покачнулся, и Юнги пригубил вино. Чонгук отпил всего глоток и стал внимательно наблюдать за Юнги. Вино ласкало язык терпким игристым букетом, оно было достаточно вкусным, чтобы Юнги решил, что помереть от такого было бы даже приятно.       Чонгук тем временем наблюдал, как дёрнулся его кадык, когда он сглотнул.       — Понравилось? — он поставил бокал на стол.       — Очень необычное, господин.       Напротив располагалось низкое кресло с гладкими чёрными подлокотниками. Туда и направился Юнги. Расположившись в кресле, он смог, наконец, рассмотреть своего собеседника.       Чон Чонгук был не из тех, кто может легко затеряться в толпе. Эта внешность вполне могла принадлежать древнему герою или королю.       Царственную фигуру не смог скрыть даже свободный свитшот тёмно-синего цвета. Чёткий овал лица, чёрные волосы, свободно лежащие по бокам, пухлые губы.       Но самой запоминающейся деталью оказались глаза. Они были неестественно, нечеловечески тёмного цвета и, казалось, способны были затянуть в свои недра каждую клеточку тела Юнги. Глаза Чона притягивали взгляд, не давая оторваться, и казалось, будто они в ответ проникают в самую суть и стремятся вытащить на свет божий самые потаённые частички души.       Тогда Юнги попытался окружить себя защитным слоем, мысленно представив вокруг себя стену пламени, через которую невозможно пробраться. Он оставил доступной лишь свою телесную оболочку.       Чон, должно быть, удивился, обнаружив эту непрозрачность. Он пристально вглядывался в лицо Юнги и, казалось, даже перестал дышать, но быстро пришёл в себя, быстрее, чем сделал это Юнги после потрясения от неожиданного прикосновения.       — Очень хорошо, — произнёс Чон с язвительной улыбкой. — Перейдём к делу. У тебя есть какие-то сомнения относительно предложенной мною работы?       — Да, собственно…       — Я готов повысить размер выплаты.       Юнги замолк, когда Чон его перебил. Он колебался. Но подумав, всё же выпалил:       — Я боюсь приступать к работе над интервью в условиях, когда моя авторская свобода находится под вопросом. А более того, — Юнги решился смело окинуть взглядом своего собеседника, — я думаю, что вы будете лгать. Как это случалось ранее на всех интервью.       Чон собрался было возразить, но не нашёл, что сказать. Его лоб нахмурился, а в позе возникло напряжение. В сущности Юнги был прав, однако он не мог так легко отпустить его. Ему потребовалась всего секунда, чтобы вернуть самообладание.       — В каком смысле? — Чон, расслабившись, демонстративно откинулся на спинку кресла.       — Только за последний год вы поведали журналистам несколько разных историй об одних и тех же событиях. И это лишь то, что я смог обнаружить при беглом обзоре прессы.       Чон пожал плечами.       — Это часть моей работы. Я писатель.       — А я привык работать с фактами.       Чон снова тряхнул головой.       — Читатели, — продолжил он, — жалкие глупцы. Они думают, что каждая книга отражает самого автора. Отчасти это верно, но не в том смысле, в каком они привыкли. Жизненный опыт автора должен какое-то время полежать, чтобы стать «питанием» для творческой работы. Чтобы писать популярные книги, я должен оставлять своё прошлое нетронутым и неизвестным для моих читателей.       Юнги некоторое время обдумывал его слова, прежде чем задать вопрос:       — Почему вы теперь изменили своё решение?       — Я одинок и устал. Объедините эти факторы и получите конец истории.       — И вы действительно ответите честно на мои вопросы?       — Да, — сказал Чон, но его голос дрогнул, и Юнги уловил сомнение.       Побуждаемый мимолётной, но яркой мыслью, которую не смог для себя сформулировать, Юнги рывком поднялся с кресла. Замер, неотрывно глядя на Чона, ища в его глазах ответ, подтверждение или опровержение этому неопределённому порыву, но, так ничего и не обнаружив, метнулся прочь.       — Куда вы собрались? Постойте!       Стараясь не сильно нервничать, Юнги рывком распахнул створки и быстрым шагом направился к выходу, тогда как Чон окликал его голосом, в котором звучали панические нотки.       — Вернитесь! — звал он. — Я отвечу честно. Расскажу свою историю.       Юнги не замедлил шаг.       — Это будет правдой о семье…       Юнги остановился у стойки и уже собрался переступить порог, когда надрывным голосом Чон выкрикнул слова, заставившие Юнги замереть на месте.       — Я расскажу о близнецах…       Когда эхо слов перестало звучать в помещении, а окружающие вернулись к своим делам и прерванным разговорам, Юнги обернулся и задумчиво посмотрел в сторону Чонгука.       Сейчас его вовсе не волновало, что окружающие всё это слышали, и некоторое время все взгляды действительно были прикованы к их странной парочке.       Повинуясь всё тому же неясному побуждению, что минутой назад заставило его сорваться с места, Юнги быстрым шагом, глядя в пол, прошёл обратно и сел в то же кресло.       — Ничего не могу обещать, — сказал он тихо, не поднимая глаз.       — А я и не прошу, — ответил Чон.       Стало быть, перемирие.