Погасшая свеча

      — Почему вы выбрали меня? — спросил Юнги с интересом, подняв взгляд на собеседника. — Это из-за моего эссе?       Свободной рукой Чонгук откинул со лба мешавшие волосы и улыбнулся.       Что-то в его взгляде, устремлённом прямо на Юнги, заставило сердце забиться чуть быстрее. Несмотря на свойственную ему осторожность в общении с малознакомыми людьми, этот человек пробуждал в нём неподдельный интерес, к нему хотелось тянуться и узнавать поближе. Юнги даже не заметил, как откровенно рассматривал собеседника. Глаза, голос, чёрные волосы, лёгкость и плавность движений, манеры — всё это, словно мантра, завораживало. Текучая мелодия, что заманивает и завлекает тебя, нашёптывает что-то, пока засыпаешь. Молитва, которая пересекает пространство за секунду.       «Любовь всегда возродится», — шепчут древние боги, и это всё, что они хотят донести. Власть любви безгранична, а её приёмы отточены и понятны. Любовь всегда ведёт в одном направлении — вперёд к ясной цели. К сожалению, люди сами всё запутывают и запутываются сами.       Если бы Юнги не блуждал в своих мыслях, он заметил бы ответный взгляд, в котором читалось принятие. Чонгук сразу понял, что эта встреча, это интервью повлияет на его жизнь гораздо сильнее, чем он предполагал изначально. Оно изменит его жизнь навсегда.       — Мы оба слишком перенервничали, — сказал он, стремясь разрядить обстановку. — Нужно назначить новую встречу.       В этот момент что-то будто щёлкнуло в его голове. После долгих лет жизни в одиночестве с узким кругом знакомых, с чёткими правилами, распорядком и скрытыми глубоко в душе чувствами, к которым он никого не подпускал, Чон Чонгук произнёс нечто удивительное даже для самого себя:       — Если хотите, — сказал он после небольшой паузы, — я буду рад пригласить вас к себе прямо сейчас. Нам будет комфортно без постороннего шума. Я приехал на машине, и мой дом недалеко отсюда.       Чонгук так и не понял до конца, как эти слова смогли вырваться наружу. Однако после них стало как будто легче. Возможно, причиной неожиданного предложения было чувство одиночества в его душе. Он не страдал от него, но и каких-либо положительных эмоций давно не испытывал. В конце концов, он решил, что этот молодой журналист каким-то непостижимым образом сумел расположить его к себе за те минуты, что они виделись. Значит, в своём выборе он не ошибся.       Юнги явно был ошарашен предложением, но быстро пришёл в себя и со слишком серьёзным выражением лица сказал, что принимает приглашение. Это в очередной раз заставило Чонгука улыбнуться.       Пока он оплачивал счёт, Юнги вышел на улицу, чтобы немного привести свои мысли в порядок. Он нервно потёр мгновенно озябшие руки, походил туда-сюда перед дверью ресторана и замер, пытаясь взглядом определить машину своего нового работодателя. Он решил, что это гораздо важнее на данный момент, а с чувствами и мыслями можно разобраться позже.       Спустя минуту Чонгук быстрым шагом вышел из ресторана и направился напрямую к своей машине, черному «Фиату», небрежно припаркованному рядом с выездом на шоссе. Он даже не взглянул в сторону Юнги.       А тот подметил, что автомобиль не слишком подходит к образу писателя, но торопливо бежал следом, стараясь не отставать.       Чонгук остановился у пассажирской двери.       — Подождёте минутку? Я только освобожу для вас место, а то я не ожидал гостей, — пробормотал он, даже не обернувшись. И Юнги понял, что тот тоже смущён и взволнован внезапным развитием событий.       Он открыл рот, собираясь сказать, что всё это вовсе необязательно, но Чонгук уже распахнул дверь и принялся копаться на переднем сиденье. Перекладывал какие-то блокноты, собирал рассыпанные карандаши и распихивал всё это добро по углам, попутно заталкивая в бумажные пакеты.       На заднем сиденье Юнги заметил потрёпанный футляр с гитарой. Дверца машины постоянно закрывалась и мешала, и Чон всё бормотал что-то неразборчивое, что в машине давно нужно затеять уборку, параллельно засовывая в очередной пакет стаканчики из-под кофе и обёртки от шоколадок. Худо-бедно освободив сиденье от лишнего хлама, он швырнул пакет с мусором на пол сзади, вылез и выпрямился, рукой указывая на кресло.       — Ну вот, теперь вы можете садиться.       Пока Юнги устраивался, Чонгук успел обойти машину и ловко запрыгнуть в салон на место водителя. Искоса взглянув на попутчика, он слегка улыбнулся и спросил:       — Поехали?       Изящным движением руки он повернул ключ зажигания, и до того молчащий двигатель тихо заработал. Машина мягко тронулась с места, и он плавно вырулил на шоссе.       Некоторое время они ехали молча в полной тишине. Юнги подмечал, как небрежно лежит на руле рука Чонгука, как плавно тот нажимает на педали. Его завораживала грация, элегантность и естественность, с которой мужчина выполнял любое действие. Не отрывая взгляда от дороги, Чон наклонился, ненамеренно задев бедро Юнги, и открыл бардачок, некоторое время шарил там рукой и наконец вытянул небольшой прямоугольник картона с тиснением, который почти насильно всунул Юнги в руку.       — Чон Чонгук, писатель, — голос звучал уверенно и официально, тембр немного изменился, но в следующую секунду всё вернулось с вопросом: — Мы можем уже перейти на ты?       Юнги посмотрел на карточку. Это была визитка, на которой чёрным шрифтом был напечатан лишь адрес электронной почты. Юноша повертел картон в руках, осматривая со всех сторон и задаваясь немым вопросом: «К чему вдруг проскочил этот официоз?», когда вдруг вспомнил, что ему задали вопрос.       — Да, — ответил он, а про себя подумал: «Этот человек невозможен. Что же, интересно, будет дальше, и куда меня это приведёт?»       — Ты прав, я захотел открыться именно тебе из-за твоего эссе про братскую привязанность. Ты тонко чувствуешь глубинную связь между близкими родственниками.       — Это эссе для меня тоже особенное, — сказал Юнги. Его голос прозвучал странно, как будто он принадлежал не ему, а тому мальчику в лавке, который всегда надеялся увидеть, как откроется дверь и войдёт тот единственный и долгожданный человек, который поймёт и примет его.       Он продолжал что-то говорить, а сам смотрел, как напрягались вены на руках Чонгука, когда тот легко вертел руль.       Чонгук включил поворотник и съехал с шоссе на грунтовку. Когда колеса зашелестели по гравию, Юнги начал нервно ёрзать в кресле и озираться по сторонам, поняв, что не следил за дорогой и не знает, где они находятся.       — Осталось всего пару поворотов, — успокаивающе сказал Чон и, пользуясь случаем, взглянул на профиль своего спутника. Высокий бледный лоб блестел от пота, красивый рот (то, что Чон заметил с первой секунды их знакомства) был слегка приоткрыт, а нос был милый, как у ребёнка.       Юнги не был красив в общепринятом смысле этого слова, но уродом или просто обыкновенным его называть язык бы не повернулся. Ни одно из известных Чону определений красивого человека не подходило Мину. В нём было что-то особенное, таинственное, неизведанное, что добавляло внешности неуловимого шарма, заставляя людей обращать внимание именно на этого юношу.       Чонгук достал из кармана пачку «Sobranie», вытряхнул из нее сигарету и предложил небрежно. Подрагивающими пальцами Юнги машинально взял. Казалось, сейчас он был благодарен Чону за это действие. «Что я делаю?» — подумал он. Никогда он не испытывал такой сильной тяги к курению, как в этот момент, хотя обычно не курил.       — За поворотом будет небольшое озеро. Хочу показать его тебе. Ты не против небольшой остановки? — произнёс Чон, вытягивая руку вперед и указывая ею направление движения.       Юнги не возражал, молча улыбнулся в ответ. Он задумчиво теребил сигарету в руках.       Чонгук остановился на небольшом выступе, рядом сквозь небольшую рощу тянулась хорошо заметная тропинка, а за деревьями даже с дороги угадывалось озеро.       Припарковавшись, Чон достал ещё одну сигарету, сунул её в рот и достал зажигалку. Опустив стекла передних дверей, он поднёс зажигалку сначала к сигарете попутчика и щёлкнул колесиком.       Юнги заслонил огонек ладонями от сквозняка. Ему пришлось опереться запястьем на протянутую руку. Понадобилось всего пару секунд, чтобы прикурить, но и за это время он успел почувствовать тепло и рассмотреть крохотные волоски на коже чужой руки. Юнги откинулся назад.       Мин, начинающий журналист, удобно устроился на сиденье чужой машины, курил и улыбался. Впервые за долгое время ему было… комфортно рядом с почти незнакомым человеком.       Посидев и покурив так в спокойствии буквально пару минут, Чонгук открыл дверь машины со своей стороны.       — Ты как хочешь, а я собираюсь осмотреться, — сказал он.       Из окна Юнги наблюдал, как мужчина идёт по тропинке к озеру, на ходу докуривая. Он не торопился, всё так же элегантно и плавно двигаясь по не слишком ровной дороге, на которую почти не смотрел. Казалось, он проделывал этот путь много раз. Дым уносился в пасмурное осеннее небо, а Чон шаг за шагом удалялся, с любопытством осматриваясь по сторонам.       Вокруг стояла тишина. Ветер затих, и ни движения, ни звука не было заметно в небольшом лесочке, окружающем машину со всех сторон.       Юнги стало как-то не по себе, к тому же разве Чон не собирался показать ему озеро? Юноша затушил сигарету, толкнул дверь и тоже вышел из машины. По тропе он двигался совсем не так элегантно, всё время уворачиваясь от веток, стремившихся угодить в глаза, и то и дело поскальзываясь на гравии. Однако идти было совсем недалеко. Вскоре перед ним раскинулось небольшое озерцо, со всех сторон окружённое лесом и холмами. Юнги подошел к самой кромке воды и уставился на зеленоватую гладь, вновь погружаясь в собственные мысли. Ему нравились такие места, уединённые, скрытые от глаз посторонних, такие не найти самому, без провожатых, но именно они зачастую оказываются самыми интересными в любой местности.       Вдруг он услышал шаги рядом с собой и поднял голову.       — Здесь в самом деле красивое место, — сказал Юнги, и голос его эхом разнесся над озерной гладью, вспугнув несколько водоплавающих птиц.       Чон кивнул.       — Ты прав, но местные жители привыкли, считают озеро чем-то само собой разумеющимся, так что даже перестали его замечать.       Заметив замявшийся воротник, он, не задумываясь, подошёл к юноше и протянул руку, чтобы поправить.       Это лёгкое прикосновение, почти невесомое, заставило Юнги вновь испытать странное чувство, как и в самом начале этой встречи. Такая мелочь, как воротник, подумаешь. Однако никто о нём давно уже так не заботился и не проявлял столько внимания к деталям. Юнги невольно дёрнулся, и Чону пришлось придержать его за локоть, не давая упасть. Их взгляды встретились, и в ту же секунду мир замер, заставляя обоих пережить доселе незнакомые им ощущения. Это длилось несколько секунд, после чего Чон моргнул и, поставив юношу твёрдо на ноги, отошёл на пару шагов.       — Нам пора, скоро стемнеет. До дома буквально три минуты пути, но я хотел бы добраться до сумерек, так что…       Юнги отошёл от наваждения спустя десяток секунд. Сил хватило, чтобы ответить:       — Конечно… да. Поехали.       Обратную дорогу до машины они молчали. В салоне автомобиля было всё так же тепло и уютно, он не успел остыть за время их прогулки. Тронулись неторопливо, неровная дорога вновь сделала поворот, пока солнце потихоньку спускалось к горизонту.       Как и говорил Чон, дорога к дому заняла всего несколько минут, за которые Юнги успел кое-что для себя решить. С одной стороны, всё стало просто, с другой — непонятно. Общение с Чонгуком не должно было закончиться — желание продолжения оформилось в факт. Ему нужно узнать писателя как можно лучше, провести с ним максимально много времени.       Юнги сидел, стиснув телефон коленями, как школьник, которого застукали за курением в туалете. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу. Он вроде пока не сделал и не сказал ничего особенного, но ощущение было таким, будто он переступил какую-то незримую черту.       Машина свернула к дому, который располагался в стороне от дороги между двумя холмами. На фоне темного неба он выглядел приземистым и длинным. Писатель припарковался прямо у входа и заглушил мотор.       Несмотря на то, что Юнги задержался в салоне автомобиля, по раскрошившимся от времени цементным ступенькам они поднялись одновременно. Чонгук придержал дверь, во второй руке была зажата пачка блокнотов.       — Всегда держу их рядом на случай удачной мысли, — объяснил он, поймав вопросительный взгляд юноши, пока пропускал того в дом вперёд себя.       В глубине дома, куда они и направились без задержки, уютным теплом их встретила кухня. С пола огромной чёрной угрозой тихо поднялся доберман, но шумно обнюхав ботинки Юнги, отправился в соседнюю комнату и больше не обращал внимания на гостя. Журналист нервно выдохнул, за эти секунды он успел представить себе и оглушительный лай и лапы на плечах в попытке облизать лицо и все те собачьи повадки, которые так были ему не по душе, но всё обошлось.       — Хочешь чаю? — Чон достал металлический чайник и поставил на плиту.       Спиной он чувствовал, что молоденький журналист внимательно смотрит на него, не первый раз уже ловил эти взгляды, но не собирался придавать им слишком большого значения.       Журналист же сел, вытянув ноги, и иногда проводил руками по волосам, пытаясь их пригладить.       — С лимоном? — спросил Чон, когда чайник закипел, и заварка, и кипяток были налиты в чайные чашки.       — Да, пожалуйста.       Чон, не слишком церемонясь с найденным в холодильнике лимоном, сжал его в руке, брызнув соком во все стороны. По кухне распространился резкий бодрящий цитрусовый аромат эфирных масел.       Юнги задумчиво смотрел, как лимонный сок медленно стекает по стенке чашки. Писатель, не слишком довольный собственной неаккуратностью, поставил перед ним чашку с чаем, после чего отошел к раковине и начал снимать пиджак, который, видимо, собирался спасти. Пара капель сока оказались и на рубашке, немного помявшейся под пиджаком за это время, Юнги заметил это. Он видел каждую деталь, замечал всё.       Чон повернулся спиной, а Юнги, обхватив горячую кружку двумя руками и ощущая безграничное тепло внутри и снаружи, сделал маленький глоток чая и вновь поднял взгляд.       «Он довольно высокий», — отметил он, разглядывая мужчину. «На вид лет двадцать пять или чуть больше». Он и раньше встречал красивых людей. Чимин, например, обладал тем физическим совершенством, которое, бесспорно, было приятно само по себе. Но для Юнги настоящую ценность представляло другое: ум, страсть, способность воспринимать тончайшие движения души и заражать этим других.       Это то, что сразу же привлекло его в этом загадочном писателе. Невероятная сила ума — вот что он почувствовал в Чонгуке. Страсть в нём тоже угадывалась, хотя Юнги никак не мог определить, на что именно она была направлена.       Позже он скажет Чонгуку, что необъяснимым образом момент, когда тот стягивал с себя пиджак на кухне, стал для него одним из самых чувственных в жизни. Почему — не так уж и важно. В его восприятии мира причины являлись несущественными. Анализ мог только нарушить целостное.       Бросив, наконец, попытки отмыть с пиджака сок, Чон сел за стол, навалившись на него всей грудью. Волосы его растрепались, несколько прядей упали на лоб. Он откинул голову назад, а затем, спохватившись, поднялся снова, достал пепельницу из буфета и поставил ровно на середину стола.       Пачка сигарет буквально материализовалась на столе, и с той же быстротой одна из сигарет была вновь услужливо предложена Юнги, который готов был уже полностью потерять бдительность, а потому, не особо задумываясь, взял её, покрутил между пальцами и заметил, что она слегла мятая, прямо как эта обтягивающая в нужных местах рубашка…       Повторился прежний ритуал: Чон протянул зажигалку, а Юнги, на секунду соприкоснувшись с его рукой, ощутил кончиками пальцев тепло кожи и, затянувшись, откинулся назад. Он слишком давно не курил, и теперь сигаретный дым застилал сознание, заставляя скинуть напряжение. Юнги улыбнулся, выпуская в потолок усталость вместе с сигаретным дымом.       — Так почему ты вдруг решил открыться всему миру? — спросил он.       Чон посмотрел на тлеющий кончик своей сигареты и неторопливо заговорил:       — Моя история не совсем обычная, загадочной её не назовёшь, но скелеты в шкафу уже не спрятать. Меня постоянно гложет одно чувство… не думаю, что для него придумано ёмкое название. Но это некая смесь из вины и раскаяния, утраты и обретения. Оно вросло в меня глубоко и крепко. Чем бы я не был занят, что бы не делал, это чувство всегда со мной. Как ноющая боль, от которой не избавиться и никак к ней не привыкнуть. Только терпеть, — произнося эти слова, Чон неосознанно сжал в кулаке ткань рубашки возле сердца, будто невысказанная боль концентрировалась именно там. — Я всё думал о том, что не хочу смиряться и признавать своё поражение до того, как испробую все методы избавления. Можешь считать, что это — один из них.       Они помолчали. Чон держал сигарету над пепельницей, практически не поднося её ко рту. Юнги курил медленно, наслаждаясь процессом, и честно говоря, стараясь не думать о том, какие именно скелеты прячет по шкафам его собеседник.       Писатель первым прервал молчание.       — А какое твоё основное занятие?       Вопрос застал Юнги врасплох, он на секунду растерялся, так как был погружён в размышления об услышанном ранее полностью и без остатка.       — О, Боже, ничем даже близко похожим на твою работу. Я закончил университет по специальности «Сравнительная литература». Меня вдохновляют качественные переводы, и я пытаюсь им подражать. Иногда пишу рецензии, но они не всегда мой осознанный выбор, штучный продукт, так сказать. Вот и всё.       Чонгук обратил внимание, что кружка собеседника уже почти пуста, и тут же подлил чаю.       — А, спасибо. Ты можешь начать рассказывать мне всё по порядку, с самого детства, если угодно.       Детство. В этом и заключалась вся суть его жизни. Описать его — всё равно, что задаться вопросом: доволен ли он точкой, в которой находится в данный момент времени? Чонгук задумался.       Сумерки стали совсем осязаемыми, и лежавшая теперь на кресле собака, пришедшая бесшумной темной тенью, пока они говорили, завозилась и зевнула.       Чонгук впервые за весь разговор посмотрел Юнги в глаза.       — Вообще-то я должен сказать, что у меня было замечательное детство, спокойное. Я был окружён хорошими людьми. И это правда. Родители стремились быть лучшими и в этом стремлении не смогли уберечь ни себя, ни меня от горьких разочарований. Я приёмный ребенок, осколок от двух разных миров. Мне не повезло родиться незапланированным у бедной матери. Но повезло вырасти в обеспеченной семье. Кажется, эти обстоятельства, отличные от жизней большинства, должны служить для меня вдохновением. Но… — он заколебался и снова посмотрел на Юнги. — Но это, скорее, тяготит. Всё это не то, о чём я мечтал всю осознанную жизнь.       Вот оно, признание, он наконец-то произнёс его. Эти слова жили в нём многие годы, но Чонгук никогда не позволял им выбраться наружу. А теперь он открылся человеку с печальной улыбкой и одним эссе, которое покорило его своей глубиной.       Юнги молчал несколько секунд, а потом сказал:       —Знаешь, я не так давно записал кое-что в свои заметки. Я возвращался от друга, и мне пришла в голову мысль. Со мной это не часто случается. Она звучит примерно так: «Прежние мечты были удивительны. Они не сбылись, но я всё-таки рад, что они у меня были». Пока не понимаю, где мог бы её применить, но я разберусь. Она созвучна с твоими мыслями, так что, мне кажется, я понимаю, что ты чувствуешь.       И тогда Чонгук улыбнулся ему — первая улыбка с теплотой. Интерес пересилил осторожность, и он сказал:       — Может, останешься на ночь? Еды в доме не так много, но я что-нибудь придумаю.       — Что ж… обратный путь до дома, долгий и одинокий, мне проделывать совсем не хочется, это точно. Так что, если не причиню слишком большого беспокойства, буду рад принять приглашение.       Чонгук задумался.       — Как насчёт тушёных овощей? Я быстро приготовлю их. Я почти не ем мясо, не знаю, почему. Просто, наверное, равнодушен к нему.       — Замечательно. Но только, пожалуйста, не слишком беспокойся. Да, вот ещё что. Мне не помешало бы немного освежиться.       Чонгук встал и, проведя краткую экскурсию по дому, показал гостевую комнату. Он смотрел, как гость, закрывая дверь, придержал её, чтобы она бесшумно захлопнулась за ним. Обычно людям и в голову не приходило подумать о подобных мелочах.       Юнги быстро принял душ. В своей дорожной сумке он нашел флакон духов. В последнюю свою вылазку в торговый центр с Чимином они почему-то приобрели духи под названием: «Южный ветер». Теперь он достал их, открыл крышечку и провёл ею по волосам. Отлично, больше не надо.       Когда он вернулся на кухню, Чонгук уже сидел там. Услышав шаги, он поднял глаза. Он переоделся, лицо его приняло серьёзное и несколько грустное выражение — это было лицо человека ранимого и много пережившего.       — У меня в холодильнике есть пиво. Хочешь?       — С удовольствием выпью.       Чон достал две бутылки светлого, одну передал Юнги, а свою поднял и с широкой улыбкой произнёс нечто вроде тоста:       — За начало нашего знакомства и сотрудничества!       Юнги ничего не ответил, только слегка улыбнулся в ответ и нерешительно приподнял бутылку. Такое необычное знакомство, озеро, духи, пиво и этот тост в осеннюю субботу — слишком много всего одновременно для такого, как он.       — Так. Чтобы у нас вышел хоть какой-то ужин, мне нужно на минутку отлучиться в кладовую, — сказал Чон. — Я сейчас вернусь.       — Нужна моя помощь?       Покачав головой, Чон прошёл к маленькой незаметной двери в углу комнаты, ощущая на себе пристальный взгляд. Такое пристальное внимание к своей персоне льстило ему. Обычно он не слишком любил, когда на него пялились, это раздражало, а иногда даже пугало, однако молодой журналист провожал его глазами до самого выхода с любопытством и жадностью, будто старался впитать образ в подкорку, что не вызывало никакого негатива, лишь улыбку.       Юнги действительно смотрел вслед. Как только Чон скрылся за дверью, оставив ту приоткрытой, он отвёл взгляд и покачал головой. Он подумал, что не ошибся, почувствовав в новом знакомом глубокий ум и хотел бы знать, прав ли он и в других своих предположениях. Его притягивало к Чонгуку, но он как мог сопротивлялся этому.       За окном стемнело, солнце уже зашло. Вскоре вернулся Чон с большим блюдом, полным овощей: морковкой, пастернаком, луком и репой. Он поставил все рядом с раковиной и приготовился мыть и чистить принесённое. Перед тем как приступить к готовке, включил радио — небольшой приемник с несколькими станциями. Из динамиков полилась негромкая музыка.       «Я напишу тебе, как сильно скучаю…» — запел голос под гитарные переборы.       — Я хорошо умею резать овощи, — подал голос Юнги.       — Ладно, вот разделочная доска и нож. Я собираюсь делать рагу, так что режь кубиками.       Юнги встал в паре шагов от писателя, брал по одному очищенные морковки, репки и лук и стал сосредоточенно нарезать, стараясь делать кусочки одного размера. Он остро ощущал присутствие рядом чужого человека. Несколько часов ранее оба чувствовали напряжение и оттого пытались заполнить пустоту разговорами, но теперь атмосфера скорее располагала к откровениям. Юнги уже привык ждать инициативу от Чонгука, а потому спокойно орудовал ножом в непосредственной близости от объекта интереса.       Уже привычно Чон первым прервал молчание и начал непринуждённый разговор.       — Как по-твоему, мы быстро управимся с интервью? — спросил он, тщательно осматривая каждую морковку.       — Пока ещё не знаю. Торопиться не будем, я не сильно загружен. Так что, думаю, несколько дней у нас есть.       В голове внезапно всплыла картинка того, что ранее заинтриговало Юнги. Деталь, на которую он обратил внимание, когда они ехали в машине. Он решился задать вопрос:       — Ты играешь на гитаре? Я заметил футляр на заднем сиденье.       — Совсем немного. Гитара составляет мне иногда компанию, если так можно выразиться, но не более того. Мой брат играл на ней. Он исполнял популярные мелодии для прохожих, пытаясь заработать немного монет.       Юнги сжался, услышав эти слова, больше из-за интонации, их сопровождавшей. Почему, и сам не знал. А Чон продолжил.       — Раз уж ты заговорил о гитаре. Я ещё поведаю тебе о брате, но перед этим стоит рассказать о моих родителях. Свою биологическую мать я не виню. Ведь я появился у неё пока она была совсем юной, жила без мужа и без какой-либо поддержки собственной семьи. Это было в Тайланде. Там и сейчас беременные девушки могут бесплатно проживать при монастыре до родов и получать хоть скудное, но питание и кров. Когда появляется ребёнок, перед ними встаёт выбор: оставить малыша или забрать. Ненужные ни матери, ни государству дети ради прибыли иногда продаются иностранным парам. Монашки делают это не только из корысти, они надеются, что младенцы обретут более достойную жизнь. Так купили и меня, — абсолютно спокойно, но как-то безрадостно Чон пожал плечами.       — Ты что-нибудь знаешь о своей матери?       — Нет, ничего.       Он замолчал, и Юнги не стал задавать сейчас других вопросов. Но ему стало легче на душе. Собственная реакция удивила: в конце концов, не всё ли равно, что происходило с этим мужчиной в таком далеком детстве? Он, скорее всего, и сам ничего не помнит. Во всяком случае сам Юнги точно не должен принимать эти откровения так близко к сердцу.       — А ты откуда родом? — снова заговорил Чон.       — Из Тэгу.       — Хм… нет, туда не заглядывал. Я ездил по северным областям. Наблюдал за природой, пытался описать её.       Почти совсем стемнело, и свет от фонаря на входе в дом падал на землю узкими лучами, так что свет и тень на траве и деревьях чередовались неровными полосами. Чонгук взглянул в окно.       — Загадочные тени. Авторы обожают описывать подобное в религиозных текстах.       — Мне кажется, у тебя большой писательский талант, — заметил Юнги. Нейтральный тон разговора был ему сейчас абсолютно необходим.       — Возможно, — согласился тот. — Я люблю сочинять тексты, люблю длинные главы, люблю писать живые картины.       Юнги обратил внимание на последние слова.       — Ты хочешь сказать, что это не всегда получается? Разве твоя работа заключается не в этом?       — Именно так. Я работаю по контракту, э — э… с одним агентством. Это занимает почти половину моего времени. Я рождаю идеи и записываю их. Если агентству нужна определённая тема, они связываются со мной. Возможностей для самовыражения там, конечно, немного. У них довольно-таки консервативные взгляды, но платят хорошо. Оставшееся время я работаю на себя и вот уже к этим своим работам отношусь как творец. Иногда я пишу стихи, но по-моему к этому у меня нет таланта. В общем, в этом-то и состоит разница между текстом по заказу и моим оригинальным взглядом. Когда выходит новая книга, в ней может быть совсем не то, что хотело бы видеть агентство. То есть я создаю новую реальность: меняю видение, веду описание с разных ракурсов, так что общая композиция получается совершенно иной. И чаще всего в своей работе я использую несколько приёмов сразу. Мне всё равно, какими видят мои работы читатели. Я стараюсь добраться до самой сути через своё уникальное восприятие. Вкладываюсь в каждую главу. Пытаюсь показать скрытую поэзию образа. У каждого агентства есть определенный стиль и требования, которые могут не совпадать с моими. Откровенно говоря, почти никогда не совпадают. И это раздражает издателей. Думаю, многие авторы просто потакают вкусам большинства читателей, но мне хочется бросать людям вызов, а не идти на поводу. В этом то и есть вся тяжесть заработка на жизнь творчеством. Необходимо угадывать потребности большинства и следовать им, а это самое большинство почти всегда довольствуется малым. При таком раскладе я не чувствую себя свободным. Иногда у меня возникает желание написать что-то вроде заметки для читателя. Попытаться объяснить людям, которые переживают из-за того, что не могут заниматься искусством, каково это на самом деле. Необходимость подстраиваться под спрос убивает желание творить больше, чем что бы то ни было. Знаешь, на что сейчас самый большой запрос в мире? На безопасность. Людям хочется ощущать себя в безопасности. А книги определённого рода и издательства, их печатающие, предоставляют им эту возможность, дают почувствовать себя комфортнее. Над творчеством господствует прибыль, а прибыль обеспечивают покупатели. Так что все авторы вынуждены подстраиваться под единый стандарт. Я часто представляю себе унитарный образ читателя. Эдакий пухленький человек в тёплой куртке и с большой сумкой на плече одной руке держит книгу, а в другой — банкноты.       Юнги тихонько засмеялся, так как живо представил себе это.       — Но я вовсе не жалуюсь, — продолжил Чонгук, — Я с удовольствием пишу, и мне нравится много времени проводить дома.       Все овощи были аккуратно порезаны Юнги и сброшены в миску, которую заблаговременно достал Чон.       — Чем ещё можно помочь? — спросил Юнги.       — Дальше я сам. Овощи необходимо чуть подмариновать со специями, а потом обжарить до золотистого цвета. После я добавлю томатную пасту, устричный соус, кунжутное масло, немного воды и буду тушить на медленном огне минут тридцать.       Сделав необходимое на данный момент, Чонгук подсел к столу. В нём проснулись потаенные чувства — совместная готовка пробудила их. Он впервые делал это с удовольствием для почти незнакомого человека. В процессе, пока Юнги стоял рядом, быстро и умело нарезая овощи, чувство неловкости куда-то исчезло, подарив взамен что-то тёплое и глубокое.       На столе всё так же лежала пачка сигарет, и Чонгук подтолкнул её к журналисту, вместе с лежащей сверху зажигалкой. Юнги попытался закурить, но ничего не получилось. Пламя не загоралось. Он почувствовал себя неуклюжим. Наблюдая за тщетными попытками, Чон слегка улыбнулся, осторожно забрал зажигалку и щёлкнул колесиком. Огонек появился.       С Чонгуком всё было иначе. По радио начались вечерние новости, а Юнги, сидя по другую сторону стола, смотрел на писателя, который прошел длинный путь, чтобы попытаться доверить свою историю именно ему, Мин Юнги. Длинный путь, исчисляемый чем-то большим, чем время и потребности обычного человека.       — Пахнет так вкусно, — заметил он, кивая в сторону сковороды. — Как-то по-домашнему пахнет.       Рагу тушилось уютно. Всё в этот вечер было уютным, комфортным, донельзя домашним и это укутывало как пушистый плед в комфорт и безопасность.       — Теперь твоя очередь. Если можешь, расскажи мне о своей жизни, — Чон скрестил ноги под столом.       Юнги смутился. Его редко спрашивали о таком прямо в лоб. Тем не менее, этот человек ему доверился, вероятно, необходимо ответить ему тем же? И Юнги рассказал о матери, о лавке, о своей учебе в университете, о том, что мог несколько дней не выходить из магазина и читать книги, мысленно переносясь в любые точки этого мира. Похвастался первым успешным переводом статьи. И даже смог упомянуть вскользь Чимина и почти не сбил дыхание.       Чонгук слушал, не перебивая, и только изредка кивал.       Юнги вдруг почувствовал себя виноватым. Он не сказал ничего недостойного, но само упоминание Чимина заставило ощутить вину, рожденную неясными желаниями и какой-то отдалённой надеждой. Он начал задаваться вопросами: чем закончится это знакомство, не вступит ли он на путь, с которого не сможет уже повернуть назад?       Они открыли ещё пару бутылок пива. К этому времени рагу уже было готово. Чонгук поднялся и разложил его по тарелкам. Он часто ужинал почти в полном одиночестве, и оттого сейчас где-то в глубине души разливалось тепло, потому что здесь, в его кухне, теперь сидел юный журналист из Тэгу. Но рагу и пиво имеют обыкновение заканчиваться, и ужин закончился тоже.       «Что же дальше? Просто сидеть?» — думал Юнги в смятении.       Но Чон и не думал сидеть на месте, он позаботился о «развлекательной программе» на вечер, плавно переходивший в ночь.       — Может, прогуляемся немного? — предложил он.       Юнги крайне редко выбирался куда-либо погулять, особенно в одиночку. До сегодняшнего дня только Чимину удавалось оторвать его от книг. Но всё когда-нибудь случается впервые.       Они прошли по засыпанной гравием дорожке через двор и ступили на траву. Вдруг весь небосвод пронзили яркие светлые лучи.       — Это изумительное явление, — сказал Чонгук, показывая рукой. — Многие даже не знают о нём. После того, как сядет солнце, всего на минуту наступает момент, когда небо вспыхивает в последний раз.       Юнги ничего не ответил, изумляясь, что этот человек способен так тонко чувствовать окружающее пространство. Его так многое трогало и восхищало. Его волновал цвет неба, он писал прозу, пытался играть на гитаре и легко создавал уникальные образы в своей голове, в общем, был невероятным и удивительным.       Пока Юнги заворожённо наблюдал за небом, Чон не нашёл более подходящего момента, чтобы продолжить свой рассказ.       — Неразлучные дети земли. Луна и солнце, — произнёс он низким бархатным голосом, подражая актерам. — Братья, обреченные быть вечно рядом, но никогда вместе. Тогда, после завершения сделки, когда я уже находился на руках у моих новых родителей, моя мать бросилась к ним в ноги в отчаянном порыве признавшись, что родила двух мальчиков, совершенно одинаковых, разлучить которых будет ужасным грехом. В тот день перед родителями встал трудный выбор: забрать одного или же сразу двоих детей.