Погасшая свеча

      Чонгук замолчал. Его задумчивый взгляд скользил по пространству, не задерживаясь ни на чём. Юнги тоже не спешил нарушать молчание. Стало совсем тихо, так, что он слышал собственное дыхание. Ни о чём заранее не договариваясь, они брели по дороге вокруг дома и, обогнув его, повернули назад. К крыльцу подошли уже в полной темноте.       — У меня есть немного коньяка, если ты предпочитаешь что покрепче. Или остановимся на кофе? — подал голос Чонгук.       — А можно сочетать одно с другим? — донёсся из темноты ответ.       Они вступили в круг света фонаря, и Чон ответил:       — Конечно, можно, — в его голосе появилась насмешливая интонация, какая-то детская непосредственность и беззаботность. — Сам я заядлый чаеман, но, думаю, сегодня я выпью кофе.       Две одинаковые чашки, перевёрнутые вверх основаниями, притаились в самой глубине буфета. Чтобы до них дотянуться, Чону пришлось встать на цыпочки. Юнги сел на тот же стул, что и раньше, и вновь воткнулся взглядом в писателя. А тот спиной прекрасно чувствовал проникновенный взгляд, от которого мурашки разбегались по спине.       Вытащив посуду на свет, Чон повернулся и встретился взглядом с юношей. Вот оно — желание. Дикое. Необузданное. Чону был знаком этот голодный блеск в глазах Юнги, потому что он знал: такой же блеск был у него самого. Он прекрасно понимал, что за этим жадным взглядом скрывались ещё и иные чувства, знакомые ему не понаслышке: робость, нерешительность, смущение. Чон тряхнул головой, прогоняя наваждение, но стоило ему вновь посмотреть на Юнги, как чувства вновь захватили его.       Этот взгляд. Каким он будет, когда Чон прижмёт его к своему телу?       Дыхание. Будет ли оно таким же прерывистым, как сейчас, или станет обжигающе горячим? Тем, от которого мурашки по коже бегут, и дух перехватывает.       А там, внизу? Где так соблазнительно виднеется бугорок чуть сбоку от ширинки. Будет таким же твёрдым, если он, Чонгук, позволит себе слегка сжать шею этого журналиста, чтобы оставить свой след?       Желание восстало против всего, что считалось традиционным в голове мужчины, против понятий о приличиях, вбитых в голову тысячелетним существованием человечества, против жёстких рамок выстроенных цивилизацией.       Он попытался отвлечься и подумать о чём-нибудь другом: о погоде за окном, о дороге — о чём угодно, только бы не думать о том, какой он…       Но всё было бесполезно. Чонгук раз за разом возвращался мыслями к воображаемым ощущениям. Он представлял тепло кожи, мягкость прикосновений к его груди, тяжесть чужого тела… Это было почти невозможно. Невозможно прекрасно.       Но вечные сомнения, сопровождающие всю его жизнь, всегда одни и те же, удерживали от опрометчивых поступков.       Проклятое желание, оно прорывалось наружу, как ни запирай. Он гнал это вожделение прочь, проклинал, а затем закурил и обречённо вздохнул.       Юнги всё это время всей кожей чувствовал на себе жадный взгляд, хотя движения Чона были очень сдержанные, тот не позволял себе ничего лишнего, никакой настойчивости.       Коньяк уже стоял на столе, рюмки тоже. Осталось сварить кофе. Пока Чон возился у плиты, Юнги разлил коньяк по рюмкам. Чонгук одобрительно кивнул, увидев количество налитого, очевидно, ему нередко приходилось иметь дело с вечерним дижестивом.       Интересно, в скольких ресторанах или изящных гостиных он выпивал так вечерами? Сколько людей разделяли с ним такие мгновения? Как много глаз следило за ним в такие моменты? Юнги живо представил, как Чон сидит с книгой за очередным бокалом, а нескончаемые потоки заинтересованных его личностью людей проносятся мимо в режиме быстрой перемотки, пытаясь привлечь внимание очарованного очередным литературным произведением писателя.       Верхний свет казался слишком ярким и резким. Мин Юнги, романтик, чьё воображение было только что разбужено вечерней прогулкой, проявил несвойственную для себя смелость и приглушил верхний свет, оставив гореть всего одну лампочку над мойкой.       Дерзость, подгоняемая стремлением к совершенству.       Чон одобрительно наблюдал за действиями юноши, а затем поднял рюмку и произнёс:       — За давние времена и непростые решения.       И потянулся к Юнги, чтобы коснуться его рюмки. Он поймал себя на желании… желании продолжения, вскормленном фантазией. История этого романтичного вечера уже оживала в его мыслях. Оба замолчали, потонув в своих воображаемых мирах, и даже не заметили, как практически в унисон закурили и принялись за кофе.       Откуда-то послышался крик ночной птицы. В глубине комнаты пару раз подал голос Бам. Было немного душно, воздух застыл в комнате, словно боялся разрушить сложившуюся интимную обстановку.       Юнги начал потеть и расстегнул пару пуговиц на рубашке. Он смотрел в окно и вроде бы не обращал внимания на Чонгука, но знал, что всегда находится в зоне его внимания.       Чонгуку было хорошо, в нём проснулись какие-то давно утерянные чувства, в душе зазвучали стихи, негромко заиграла музыка.       Рюмки были пусты. Чон в тот момент, когда Юнги отвернулся от окна и посмотрел на него, взял бутылку и поднёс к пустой рюмке. Но юноша покачал головой.       — Нас ждёт много работы. Пора отдыхать.       В глубине души Чонгук хотел потворствовать своим фантазиям, которые откровенно и настойчиво намекали на совершенно иное окончание этого вечера. Однако он был достаточно рационален, чтобы отделять фантазии и реальность, а потому почувствовал облегчение. Неизвестно, к чему могла бы привести неосмотрительность с его стороны. И тем не менее в голове вихрем завертелись эмоции и мысли, подкреплённые приглушённым светом, явным недостатком свежего воздуха и алкоголем, пусть и в мизерных количествах.       Сплошная путаница: «Да, уходи… Выпей еще… Тебе пора… Останься».       Он решил ничего не говорить.       Юнги поднялся, поправляя на себе ремень. Чонгук тоже встал.       — Спасибо за вечер, ужин, прогулку и за то, что разрешил остаться. Всё было замечательно, — улыбнулся Юнги.       Да, он был прав. Чонгук это знал и не чувствовал обиды. В конце концов, он звал его для работы, и этот юноша явно старался щадить его, мягко произнося эти слова. Он должен был бы возмутиться от такой наглости, но не чувствовал ни возмущения, ни обиды, скорее безграничную нежность по отношению к молодому человеку.       Чон проводил гостя до его спальни и подождал, пока закроется дверь, после чего поднялся к себе в комнату, разделся и подошёл к зеркалу.       За последние годы его фигура несколько изменилась, однако сам он признавал, что всё так же хорош, как и в юности. Впрочем, он старался следить за собой, и у него это получалось без особых усилий. Рассматривая своё тело в небольшом зеркале, он задавался вопросом: зачем вообще всё это делает и чего хочет получить от юного журналиста?       Нельзя сказать, что Чонгуку нужны были отношения. Одиночество не тяготило его, впрочем, его всегда можно было избежать, к чему писатель совершенно не стремился, предпочитая светским сборищам уют собственного дома. Но иногда, время от времени, он чувствовал, что в нём живет и другой человек, жаждущий признания, внимания и любви, который хочет не только заботиться о ком-то, но и дарить свои чувства в ответ, безгранично и самозабвенно. Он никогда не высказывал своих желаний вслух и гнал от себя даже смутные мысли об этом, однако скрыть их от самого себя было довольно трудно. Ему нужно было время…       Он снова оделся, спустился на кухню, взял бумагу и ручку и принялся писать. После этого он подошёл к двери гостевой спальни и просунул листок под дверь.       За час до рассвета Юнги поднялся с кровати, сонно подошёл к шкафчику, на котором стоял кувшин с водой. И в тот момент, когда он потянулся к стакану, что-то на полу привлекло его внимание. Он проморгался и ещё раз взглянул на пол.       — Что это? Бумажка у входа, — пробормотал он. Вчера её не было.       Он поднял листок, развернул его и прочитал: «Мне необходимо отлучиться по делам. Хочу продолжить наше общение около дубовой рощи, если ты не против. Я вернусь примерно в полшестого»       Погода была уж очень хороша, и Юнги вышел на крыльцо. Он уселся на скамейку, чтобы позавтракать и полюбоваться красивыми видами. Завтрак состоял из фруктов и кока-колы, найденной в холодильнике.       Он гадал, почему именно в дубовой роще Чон захотел продолжить своё повествование. Ведь, определенно, было заметно, с каким трудом Чонгук выталкивал из себя слова. Быть может, природа, знакомая ему не первый год, склоняет его к откровенности? Будто бы вне дома писателю было даже легче.       Это настораживало, но, несомненно, возбуждало интерес. Юнги старался быть осторожным, но не способен был скрыть растущую заинтересованность не только историей писателя, но и его личностью. Хотелось разгадать тайну, что скрывалась за холодным внешним видом и строгим стилем общения этого человека.       Когда-то давно мать рассказывала ему, что он часами мог на полном серьёзе обсуждать с пустотой рядом с собой самые разнообразные вопросы, которые казались ему важными. И сейчас неосознанно его потянуло поговорить обо всём со своей правой стороной…             Во второй половине дня поднялся сильный ветер, и солнце скрылось за облаками, пригнанными им, как казалось, со всего света, словно хотел ещё больше усилить разрушительный эффект, который успел нанести к этому моменту земле, зданиям и людям.       Очень ветрено, по-настоящему ветрено. Чон встретил несколько поваленных деревьев на своём пути и с осторожностью объезжал покосившиеся столбы линии электропередач, а ветер и не собирался останавливаться. Казалось, всё, чего он касался, живое и неживое, буквально пронизанное текущими потоками воздуха готовилось смириться с уготованной судьбой и принять эту разрушительную силу. Столбы и провода держались на честном слове, кое-где лежали довольно большие камни, перекрывая дорогу, машину приходилось вести крайне аккуратно. Чонгук успел поволноваться, но без особых приключений добрался до дома.       В начале шестого Чонгук, как и обещал, заехал за Юнги.       Волноваться было не о чем. Мин Юнги ветер как будто не касался. Он спокойно стоял, прислонившись к стене дома, неподалеку от входа. На нём были те же джинсы, что и вчера, серое худи и пальто, которое прелестно смотрелось. Подъезжая к дому, Чонгук высунулся из окна и помахал рукой.       — Привет. Рад снова тебя увидеть, — сказал он.       Погода диктовала свои условия, а потому в машине вести удавалось лишь безобидную и спокойную беседу, прерываемую, как и ранее, лишь неловкой тишиной.       В таких ситуациях Юнги всегда с трудом находил слова. Несмотря на довольно развитое чувство юмора, он был способен воспринимать такие ситуации серьёзно и не собирался разбавлять обстановку пустым трёпом. Впрочем, она и не располагала к этому.       Чонгук остановил машину подальше от дороги и от высоких деревьев, так, чтобы она осталась в безопасности и при этом не портила вид.       Рощей называлось небольшое скопление деревьев к западу от вчерашнего озера. Они молча прошли почти всё расстояние, пока не подошли к обрыву. Около него стояла одинокая скамейка. Неподалеку, возле огромного дуба — два надгробия.       Невысокие серые камни прямоугольной формы с почти нечитаемыми надписями. Ветер завывал в кронах, заставляя рощу петь свою печальную песню.       У них почти вошло уже в традицию молчать. Кутаясь в верхнюю одежду, оба подошли к скамейке и, соблюдая установившийся ритуал, закурили. В этот раз им пришлось обоим, каждому со своей стороны, прикрывать ладонями огонёк зажигалки, который ветер стремился задуть в ту же секунду. Их руки соприкасались и, несмотря на холод и пронизывающий ветер, они оставались тёплыми. Каждый поймал себя на мысли, что хотел бы остаться в этом мгновении, не заботясь о буйстве природной стихии и опасности упокоиться здесь же под какой-нибудь тяжёлой веткой. Но дело было сделано, сигареты зажжены, и оба, сохраняя молчание, присели на скамейку. Даже так им было комфортно друг с другом.       — Я бы хотел посмотреть, как ты работаешь, — первым нарушил молчание Юнги.       — Что ж, это совсем не так захватывающе, как может показаться. И кстати, тебе наверняка очень быстро надоест. По крайней мере, всем, кто наблюдал за мной, становилось скучно. Ведь ты не участник творческого процесса, а всего лишь безмолвный наблюдатель. К тому же процесс и результат разделены во времени. Это не то же самое, что слушать, как кто-то сочиняет музыку, например, там ты можешь наблюдать этапы, непосредственно участвовать хотя бы в качестве слушателя, а здесь, до публикации готового текста, ты можешь наблюдать лишь моё недовольное лицо. Но я благодарен тебе за интерес, более чем благодарен. Вообще очень рад, что ты сейчас здесь…       Юнги повторил про себя его последнюю фразу. Чон мог ограничиться только одним словом «благодарен». Но он произнес эти слова искренне, и теперь Мин готов был поклясться, что его присутствие Чонгук расценивает не просто как рабочий визит.       — Ты ещё уверен, что хочешь поделиться со мной своей историей? — спросил Юнги, глядя, как Чонгук затягивается сигаретой, смотря вдаль.       Чонгук долго молчал. Думал? Сомневался?       — Понимание сущности человека невозможно без знакомства с его окружением, средой воспитания, — начал подавленно говорить Чонгук. Слова давались ему с трудом. — Я уже начал рассказывать о моих родителях, но хотелось бы раскрыть некоторые подробности. Мой отец был игроком, увлекающимся и слишком быстро впадающим в азарт и зависимость буквально от любого дела, которое обещало даже призрачную прибыль. Карты, ставки на скачках, казино — отец перепробовал все известные «стимуляторы». Иногда ему везло, но чаще всего он вгонял себя во всё большие долги. Однажды он выиграл партию в карты у довольно обеспеченного предпринимателя. Тот в погоне за легкими деньгами поставил на кон долю в своём небольшом бизнесе. В качестве альтернативы выигрышу бизнесмен предложил отцу жениться на его дочери, так как это было выгодно для обеих сторон: проигравший сохраняет свой бизнес, а победивший приобретает долю, а в будущем и весь доход. Отец, конечно же, согласился. Свою жену он не полюбил, но родители довольно успешно научились терпеть друг друга. В первую же брачную ночь отец наградил свою супругу венерическим заболеванием, после которого она не могла больше вынашивать детей. Шли годы, и несостоявшийся дед начал требовать внуков, наследников — продолжателей фамилии. Грозился лишить супругов наследства. И под этим давлением родители решили тайно усыновить мальчика.       Чонгук остановился. Замолчал и снова закурил.       Юнги чувствовал себя маленьким ребенком, которому читают сказку на ночь, вот только чтец и был героем собственной сказки. В историю не верилось до конца, но Чонгука невозможно было заподозрить во лжи, его реакции были слишком естественны.       Ещё вчера Юнги понял, что так привлекало его в этом мужчине. Он наблюдал это сейчас — утонченные движения, быстрая реакция и отточенная работа мускулов. Чон в совершенстве владел своим телом. А его слова были чётко выверенными и искренними, как бы противоречиво это ни звучало.       «В Чон Чонгуке есть невероятная скрытая сила» — подумал Юнги. Он чувствовал, что краснеет. «Боже, да что же это такое?»       Как долгожданный принц из далекой страны, он привёз его на своей колеснице в роскошный замок. Почему же невозможно спокойно и профессионально выслушать его рассказ?       «По сравнению с ним я выгляжу таким растяпой» — думал Юнги. «Всё дело во мне. Я просто не привык много общаться с людьми, чей мозг работает так быстро».       Чонгук встал и направился к надгробиям. Он стряхнул мелкие веточки и посмотрел на Юнги, приглашая его подойти.       — Это мои родители, — спокойно сказал он. — Я всегда чувствую умиротворение, когда прихожу сюда.       Ветер внезапно затих. Это заставило Юнги потрясённо вздохнуть и обнять себя руками за плечи, стремясь унять мурашки, пробежавшие по телу.       Во всём, что делал Чонгук, в его речи, движениях, чувствовалась некая сила, властность. Он брал то, что хотел, но способен был делать это очень мягко и, одновременно, настойчиво. Казалось, он способен изменить реальность, приспособив её под себя. Чонгук будто властвовал даже над природой. Ветер, заставлявший деревья гнуться во все стороны, угомонился под его задумчивым взглядом. Природа почти затихла под его влиянием.       Юнги обвёл взглядом фигуру мужчины. Кажется, это впервые, когда всего одного взгляда было достаточно, чтобы испытать столь сильное влечение. Всё его естество ныло от дискомфорта, вызванного ставшими неожиданно тесными джинсами. Пульсация, боль, неконтролируемое желание — всё это перемешалось в Юнги и нашло выход в голодном блеске глаз и небольшой влаге на белье.       Осознав, что произошло, Юнги резко перевёл взгляд в сторону, стараясь успокоиться. Ему ещё не хватало кончить только от любования объектом желания и неуместных мыслей. Достаточно и того, что предъэякулят выделился. Стоит подумать о чём-то нейтральном. «О звёздах, например» — подумал юноша.       Чонгук, тем временем, ничего не заметив или сделав вид, что не заметил, направился в обратную сторону — к машине. Он будто не желал больше тратить слова. Юнги двинулся следом, с досадой отметив, что рассказ вновь прервался на самом интересном месте.       — Умеет же он держать интригу, будто специально мучает, — пробормотал журналист себе под нос.       Без проблем и приключений вернувшись к дому, Чон по обыкновению припарковал машину у самого входа.       — В душ?       — Это было бы замечательно, — также коротко ответил Юнги.       В их совместном пребывании в этом доме выработались определённые ритуалы. Юнги не очень понимал, в том ли дело, что Чон не до конца ему доверяет, или же это попытки таким странным образом проявлять гостеприимство, но смирился с тем, что его буквально сопровождали до двери комнаты и смиренно ожидали под дверью, пока она не захлопывалась прямо перед носом хозяина дома. Он решил не обращать на это внимания и направился прямиком в душ.       Чонгук через некоторое время услышал, как зашумела вода.       «Уже разделся» — подумал он и почувствовал странное, но приятное ощущение где-то внизу живота.       Утром, когда он отвозил в тренировочный лагерь Бама, специально заехал в магазин за алкоголем. Чон не знал, что нравится Юнги, потому просто начал рассматривать все бутылки подряд, пока не натолкнулся на этикетку с надписью «Majuang». Это название он помнил еще с детских лет. Сухое красное вино. Он купил сразу две бутылки и ещё коньяк.       С вином было не всё ясно. Местные всегда держали бутылки в холодильнике, но он знал, что в Европе никто так не делал. И всё же на столе оставлять вино не годилось, поэтому он убрал его в кладовую.       С собой он привёз уже готовую еду: фаршированные пастой из риса и зелени перцы, зелёный салат и рисовые лепешки.       Мин Юнги вошёл в кухню. Чонгук поднял глаза: серая рубашка с расстегнутым воротником и закатанными до локтей рукавами, волосы ещё влажные, аккуратно расчёсаны назад.       — Я должен перенести свои заметки в ноут, пока не забыл, — сказал он, прижимая к груди ноутбук.       — Действуй. А я пока приму ванну.       Чонгук набрал воду и, намылившись, аккуратно сбрил волоски на лице. Всего несколько минут назад Юнги мылся в соседней комнате. Мысль вызвала сильнейшее возбуждение. Впрочем, в Мин Юнги, кажется, все действовало на него возбуждающе.       Чон завернулся в полотенце и прошёл в спальню. Часы показывали начало девятого. Он открыл шкаф и достал свою любимую рубашку, откинул назад влажные чёрные волосы. Теперь немного парфюма на шею. В зеркале отразилось овальное лицо с высокими скулами, его смуглая кожа выгодно контрастировала со светлым тоном рубашки. Серебряная цепочка в виде обруча, купленная сегодня днём, и свободный серебряный браслет дополнили образ, делая его совершенным.       Юнги почти закончил заметки и начал разбирать свою почту, когда Чон вернулся.       — Боже мой, — тихо пробормотал журналист.       Чувства к Чимину, жившие в нём до сих пор, переполнявшее его после разрыва, отчаяние, его затянувшиеся поиски себя и своего места в мире, его раздумья и чувства слились воедино в этот миг. Все прошедшие годы, проведённые в сожалении и мыслях о невосполнимой утрате, обрели, наконец, смысл, и Мин Юнги осознал, что влюбился в Чон Чонгука, писателя, когда-то давно также разлучённого со своим близнецом.       — Можно, я скажу? — его голос прозвучал хрипло. — Только не сердись на меня. Так вот, ты — потрясный. Я серьёзно. Просто высший класс, Чонгук, в прямом смысле этого слова.       Восхищение Юнги было искренним.       Чонгук принимал это, позволяя юноше откровенно рассматривать себя, погружаясь в невысказанное чувство, витающее в воздухе между ними. Оно окутывало его, проникая под кожу, словно мёд.       В это мгновение он смог признаться, по крайней мере себе, что влюбился в Мин Юнги, журналиста из Тэгу.