Искажённые

Only love, only love can save us now

             «Уже утро?..»              Сугуру медленно открыл глаза, видя перед собой только яркий свет солнца. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы вспомнить, где он находится. Его сон был глубок и потрясающе спокоен, без единого кошмара, так что, ещё не в успев вспомнить, где он, Гето уже подумал, что, наверное, случилось что-то настолько хорошее в его жизни, отчего мозг порадовал его таким бесценным подарком.              Вспомнил же о том, что происходило ночью, он удивительно быстро. Потому что поясницу пронзила острая боль, кольнула не только там, но и в анусе, напоминая о той роли, что он согласился принять, лишь бы разделить с человеком, в которого успел влюбиться, моменты близости.              «Чёрт».              Закрыв глаза, Сугуру какое-то время равномерно дышал, чтобы боль прошла. За это время он вспомнил множество моментов, приключившихся с ними вчера и сегодня ночью – и, несмотря на утихающие отголоски боли, почувствовал, как по губам растягивается довольная улыбка. Потом повернул голову, чтобы посмотреть на второго участника случившегося.              Тот преспокойно спал, раскинув руки и ноги едва ли не в позе звезды, нагло отобрав себе во сне бо́льшую часть кровати и закрутившись в одеяло так, что при всём желании Сугуру не смог бы отобрать себе даже кусочек. Но в доме к утру стало уже тепло, яркое солнце ласкало кожу через просторное окно, отражаясь в озере миллиардами бликов, и лучи светила нагло падали на лицо Годжо, отчего он во сне прикрыл глаза ещё и ладонями.              Сугуру слабо пошевелился, проверяя собственное тело на способность двигаться, и, когда убедился, что отдых пошёл ему на пользу, развернулся. Оперев голову на согнутую в локте руку, закрыл от солнца собою лицо Годжо. Какое-то время его разглядывал, а потом, не удержавшись, в нежном прикосновении провёл пальцами свободной руки по линии челюсти, косточке ключицы, выпирающей у ярёмной ямки, плечу и ниже.              Дальше бледная кожа была изрезана шрамами, при утреннем свете хорошо заметными. Гето и раньше видел их, но до того, как они с Годжо пришли к пониманию своих чувств, он смотрел лишь украдкой, а потом – всё больше в сумраке и в остервенении страсти, так что не мог полностью изучить и разглядеть их.              Шрамов было много. Мелких – на руках и торсе, и несколько довольно крупных. Самый длинный, продольный, на боку. Наверняка, от ранения, полученного месяца три с лишним назад, когда у Сатору была какая-то неудачная охота и он «облажался», как говорили. Это случилось ещё до их знакомства. Дальше шрамы скрывало одеяло.              «Как будто целая вечность прошла!»              Всего несколько недель знакомства завели их сюда, в эту точку, где сейчас Сугуру с особой нежностью и теплом смотрел, как мерно вздымается широкая грудь сильнейшего охотника, в то время как его красивое лицо, избежавшее участи тоже словить шрам, приобрело почти детскую невинность. Невинность, не шедшую ни в какое сравнение с тем, что́ этот же охотник проделывал с Сугуру ночью.              Тогда это был не невинный щенок, а голодный зверь, рычащий, пылающий от страсти, не находящий себе места в клетке охвативших его эмоций, который тем не менее прислушивался к каждому слову умелого дрессировщика. От этой ассоциации Гето усмехнулся, понимая, что, если уж совсем честно, дрессировщик из него так себе: те по крайней мере сохраняют хладнокровие и строгость, а он совсем не это испытывал! За эту ночь он успел убедиться в том, что все его попытки сохранять хотя бы толику рациональности когда дело касалось страсти — тануки под хвост.              Мало того, что он сам, несмотря на усталость, снова хотел большего, так ещё и плавился, как карамель, стоило Годжо к нему лишь прикоснуться. Ну и какой из него дрессировщик? Скорее, они просто два изголодавшихся по ласке и теплу диких зверя.              Сугуру был крайне благодарен Годжо за то, что тот оказался настолько трепетным и понимающим любовником. Несмотря на собственное желание, сводящее его с ума, и дикую натуру, этот зверь смог урезонить самого себя и сделать всё если не гладко, то правильно и без вреда. Прошло даже лучше, чем Гето себе представлял и к чему готовился. Вся его подготовка к этому, как моральная, так и физическая, стоила того, чтобы сейчас вот так лежать рядом со спящим любовником и проводить пальцами по каждому его шраму, уже не опасаясь быть пойманным с поличным.              Сугуру, изучив изъяны на торсе и руках, опустил руку на живот, погладив безупречно гладкую кожу, и с лёгкой ухмылкой отметил про себя, что даже в паху у его партнёра росли совершенно белые волосы. Их дорожка начиналась от пупка и тянулась вниз, под простыни, где, внезапно, красовался утренний бугор. Гето испытал желание забраться туда рукой и продолжить то, что они начали ночью, но боль, эхом отдающая в теле, не позволила этой мысли преобразоваться в действие. Он с тоской вспомнил вдруг другое: как губы Годжо ещё в первый раз их близости опустились на его собственный член, словно проверяя, осмелятся ли продолжить, и, кажется, они отважились бы, если бы Гето сам не остановил его. Ощущения, что тогда вызвали эти прикосновения, были потрясающими, и Сугуру даже с сожалением подумал, а стоило ли прерывать этот откровенный порыв? С другой стороны, пришли бы они иначе сюда, к этой точке? Или все равно добрались бы, но не так гладко?              А теперь, когда они испробовали на вкус главное блюдо, у них ещё оставалось много десертов, которые стоило попробовать. Однако ж Сугуру не был уверен, осмелятся ли его губы вот так сразу перейти к дегустации, хотя мысль об этом не вызывала в нём ни капли отторжения.              Он положил голову на вздымающуюся грудь, так, чтобы не причинять дискомфорт, и, поскольку его взгляд был направлен вниз, сразу заметил, как выпуклость под простыней заметно увеличилась.              — Давно не спишь? – усмехнулся Гето, слушая равномерное дыхание, биение сердца и… крайне беспардонное урчание в животе у сильнейшего охотника, который, конечно, был чертовски голоден.              — М-м, — простонал тот в полудрёме. – Ещё… сплю. А ты… продолжай.              — Продолжать что?              — Изучать меня, — выдохнул Сатору, и Сугуру повернул голову, увидев, что тот по-прежнему прячет от яркого света прикрытые веками глаза с помощью ладони.              — Закрыть шторы?              — Нет. Не вставай. Полежи ещё со мной. Ты так… горячо дышишь на мой живот.              «Болван», — мысленно улыбнулся Гето, уже наблюдая, как кадык любовника перекатывается то ли от желания пить, то ли просто от желания. Немного подумав, Сугуру был вынужден исправить себя:              «Любимый болван».              Да, так теперь звучало правильно. И он вообще сомневался теперь, что стоило добавлять прежнее слово «болван».              — Сатору, — позвал он.              — М-м.              «Что, если всё, что тебе казалось накануне и что ты пытался сказать… Что, если теперь кажется и мне? Но, если сказать это, не станет ли всё куда сложнее?..»              — Пора вставать, — вместо этого проговорил Сугуру, садясь на кровати и стиснув зубы от колкой боли, пронзившей поясницу и анус при этом движении. Однако боль быстро затухла, и вот рука Годжо, даже не удосужившегося открыть глаза, по-хозяйски обвилась вокруг запястья Гето.              — Не хочу просыпаться, — прошептал Сатору. – Мне слишком хорошо.              — А твой желудок думает по-другому, — улыбнулся Сугуру, наклоняясь и целуя Годжо в плечо. – К тому же, судя по солнцу, уже около десяти.              — Каким же занудой надо быть, чтобы уметь определять время по солнцу, — хмыкнул Годжо, за что заслужил щелчок пальцем по носу.              – Ладно, — исправился он, — хотел сказать: каким же умным и начитанным надо быть, чтобы суметь это сделать.              — Вот-вот, — хохотнул Гето, мягко освобождая запястье от захвата и вставая, отчего рука резко перевернувшегося на бок Годжо теперь нежно вцепилась в его бедро, а потом, скользнув вверх, сжала одну ягодицу.              Сугуру перехватил её.              — Даже не надейся.              — Знаю, — выдохнул тот, закрывая глаза другой рукой и виновато улыбаясь. – Но я не могу ничего поделать с желанием тебя касаться.              — У нас ещё есть время, — обнажённый, Сугуру отошёл в сторону и потянулся к шторам, чтобы преградить лучам солнца путь в комнату. Годжо с благодарностью выдохнул, убрал руку от лица и теперь без утайки и совершенно нахально наблюдал, как Сугуру одевается.              Натянув бельё, брюки и футболку, аккуратно повешенные на стул — наверное, Годжо вчера разыгрывал из себя хозяюшку, пока Сугуру был в ванной — Гето нашёл резинку для волос и быстро затянул их в пучок на затылке.              — Ты такой красивый, — пробормотал Сатору, не отрывая от него взгляда.              — Хм, не знаю, что на такое ответить, — усмехнулся Сугуру. – Обычно это я́ говорил что-то подобное девушкам.              — Ну а теперь будешь слышать от меня, — в голосе Годжо засквозило недовольство. – Теперь у тебя есть я. Никого больше.              — Ха, — усмехнулся Гето, закончив с волосами и скрестив руки на груди. – Мало того, что искусал мне всю шею, так теперь и условия ставишь?              — Ты теперь мой, Сугуру. Помнишь, что сказал мне в раздевалке вчера? «Твои губы, Годжо, только мои»? – процитировал Годжо со смешком, копируя, как ему чудилось, интонацию Гето. — Ну а я говорю, что теперь не только твои губы, Гето Сугуру, но и всё остальное — моё, — с внезапной серьёзностью продолжил Годжо, сверля его тёмно-синими, почти угрожающими в полумраке комнаты, глазами.              — А ты, стало быть, теперь мой? Так?              — Я стал твоим уже с тех пор, как ты припёрся на тот завод, — улыбнулся Сатору. – Это ты корчил из себя «не такого».              Улыбка на губах Сугуру слегка угасла. Он кивнул.              — Так и есть, — подтвердил он. – У меня была причина. Цеплялся за свою мифическую «нормальность», как мог. Но разве перед тобой устоишь, Годжо?              — Конечно, нет, — самодовольно протянул тот, подминая под себя одеяло и продолжая глядеть, как Сугуру медленно направился к выходу. – Я бы сам не устоял, ведь это я! Сильнейший и прекраснейший болван! Кстати… Ты обещал мне новое обзывательство. Всё ещё жду.              — Позже, — отмахнулся Гето, выходя. – Одевайся и спускайся. Душ на втором этаже в твоём распоряжении, я пойду на первый.              — Не хочу смывать твой запах, чистюля.              — Тогда не рассчитывай на десерт, — загадочно прокричал Сугуру, уже спускаясь по лестнице и слыша, как Годжо непонимающе переспросил:              — Десерт?.. О чём ты?..              Но Гето уже спустился вниз, сразу же ощутив, что на первом этаже намного теплее и душнее. При свете дня убранство комнат выглядело совсем по-другому, более уютно и тепло, создавая прекрасную атмосферу, словно за этими стенами ничего плохого не существовало: ни монстров, ни политики, ни страданий. Всё здесь казалось идеальным: и небольшой беспорядок, создающий иллюзию того, что здесь кто-то проживал, и пыль, резвящаяся в лучах солнца из окна, и оставленные после вчерашнего ужина на столе грязные тарелки. В обычный день Сугуру это раздражало бы, но только не сегодня. Тишина дома убаюкивала бдительность, и даже разбавляющие её звуки через окна, которые Гето приоткрыл, лишь короткими звуками природы за стенами, вроде пения птиц и плеска воды, даже кряхтение генератора, — ничто не нарушало этот фантастический покой.              Чтобы избавиться от остатков сонливости, Сугуру наскоро принял холодный душ и принялся сооружать завтрак. Роль домохозяйки, взволнованной наличием завтрака, ему не была по душе, но есть хотелось, а если доверить эту роль Годжо, то наверняка придётся есть один джем, приправленный горой леденцов.              Нет уж. Лучше по-быстрому сварганить тамагояки. Чем Сугуру и занялся, пока через какое-то время не услышал спускающиеся шаги по лестнице, почти пританцовывающие, а уже через пару секунд сильные нетерпеливые руки обняли его сзади, а настойчивый рот принялся целовать в шею, раздражая кожу мокрыми совершенно не просушенными волосами.              — Я пришёл за десертом, — выдохнул Сатору, замерев так и наслаждаясь тем, что, сковывая движения Гето, слегка мешал ему.              — Позже. Я хочу есть, — ответил Сугуру, чувствуя, как Годжо уткнулся носом в его ещё мокрые после душа волосы и широко втягивает ноздрями запах в нескольких местах.              — Что за запах? – вдруг спросил он. – Это не мята.              — Обычный гель, что тут был. Вроде банановый.              — Хм, — раздалось странное, а потом Годжо уместил свой подбородок на его правое плечо, несмотря на то, что от действия руки, которая сейчас пыталась приготовить завтрак, плечо постоянно поднималось и опускалось – и вместе с ней подбородок.              — А что, не любишь банановый запах? – нахмурился Сугуру.              — Да что ты, обожаю, — отозвался тот.              — Слушай, — мягко проговорил Гето, продолжая тщетные попытки приготовить завтрак. – Хочешь поменяться местами?              Годжо не спешил с ответом. Оторвал подбородок от плеча, а потом уткнулся лбом ему в спину и пробурчал как-то смущённо:              — Я… не знаю. Но раз ты так настаиваешь… Ради тебя… может быть, я мог бы… Если только ты скажешь, что нужно делать…              Сугуру свёл брови вместе, уловив это необычайное смущение. И сообразив, о чем подумал Годжо, громко рассмеялся. Тот непонимающе вернул свой подбородок на плечо, от смеха ещё сильнее завибрировавшее.              — Ты неподражаем, — сквозь смех протянул Сугуру. – Я имел в виду, что ты мешаешь мне. И можешь сам заняться завтраком. А я в это время совершу обход по периметру, проверю, всё ли в порядке.              — А, — сообразил и Сатору. – Ты про это. Нет, я сам всё проверю… — с этими словами он нехотя оторвался от объятий и медленно направился к выходу. – Думаешь, падальщики могли проникнуть через забор?              — Кто знает, генератор пыхтит будь здоров, — пожал плечами Гето. – Когда я здесь был раньше, нужно было совершать обход хотя бы утром и вечером, на всякий случай. Бывало, эти тупицы скапливались в одном месте за другой стороной забора, а если их станет слишком много – могут повалить.              — Хорошо, проверю, — с готовностью отозвался Годжо уже у выхода, но Сугуру остановил его.              — Эй, Сатору… — он хитро улыбнулся. – А я запомню твои слова насчёт… мест.              — Я ничего не говорил, — фыркнул тот и под смех Сугуру быстро вышел.                     

***

                    На обход периметра потребовалось всего полчаса. Территория, огороженная забором вокруг дома, была не слишком большой. На удивление, всё было спокойно, и от этой прогулки по утреннему лесу аппетит Сатору разыгрался лишь сильнее. Убедившись, что всё в порядке, он стал возвращаться, видя перед собой тропинку, обрамлённую лучами солнца. Они, натыкаясь на множество деревьев в лесу, длинными столбами освещали его путь вперёд.              Глаза слегка болели от того, что утром солнце светило ему прямо в лицо, пока Годжо спал. Пришлось закапать их, но надевать повязку он не хотел. Здесь, где его никто не видел кроме Сугуру, она бы только мешала. И Сатору был готов терпеть лёгкий дискомфорт в глазах от такого обилия света, лишь бы не скрывать их от человека, который… Ох, здесь можно было подставить любое описание, и оно идеально подошло бы.              Который настолько завладел его мыслями?              От переполняющих чувств к которому он не мог, казалось, свободно дышать?              Который не просто ворвался в его жизнь, а теперь стал частью его жизни?              В которого он настолько влюбился, что запах банана, ненавидимый им ранее, теперь вызывал лишь потрясающее опьянение?              Как после всего он сможет вернуться в привычную жизнь, снова нацепить на себя эту маску обычности и равнодушия и делать вид, что с Гето они лишь коллеги?              Разве теперь не изменилось всё вокруг, вплоть до самой мелочи? Не наполнилось ли теперь все некогда утерянным смыслом? Не блестит ли от важности каждая ранее кажущаяся пустой деталь? Как сможет он вернуться сегодня в свою пустую квартиру, где даже стены пропитаны одиночеством и тоской, и не захотеть снова вернуться сюда?              — Проклятье, — выдохнул Сатору, пропуская руку через волосы.              Сегодня и вчера до того, как они приехали сюда, теперь расположились в совершенно разных вселенных, на противоположных полюсах — два не соприкасающихся мира. Один — тот, где Сугуру был просто коллегой, и второй — наполненный ночными стонами и объятиями, где они сжимали друг друга так тесно и крепко, и пропитанный утренним светом солнца.              Всего одна ночь прошла, а Сатору казалось, что он преодолел невозможно длинный путь. И совсем не хотел возвращаться обратно.              Возле пирса, ведущего в озеро, он ненадолго остановился, так как наткнулся на знакомое место. Вспомнив, где уже видел эту точку, он закусил губу от вновь одолевшего его чувства ревности, но решил, что тратить на неё время не стоит. Ему было крайне любопытно, что случилось год назад в жизни Сугуру, что произошло с его бывшим напарником и насколько всё же они были дружны, что за размолвка вышла. Но эти вопросы могли отобрать у него бесценные минуты здесь, в спокойствии и гармонии с собой и с человеком, который ему нравился, так что Сатору решил оставить эти вопросы на потом или вовсе позабыть о них. Был ли в них смысл?              Надо отвлечься, придумать способ вернуть себя в реальность, так что Сатору достал из кармана захваченный ранее телефон и проверил его.              Масамичи звонил ему вчера семь раз, а потом написал несколько гневных сообщений с вопросами о том, почему никто не отвечает. Сатору, не желая звонить, быстро написал, что с ним всё в порядке, он отдыхает дома, лечится от… Хм, тут переписал, написал просто «лечится», так как понятия не имел, какую болячку придумала ему Сёко.              Ей он просто написал: «Спасибо за помощь, зайду завтра. Кстати, какую болячку ты мне выдумала?», — и отправил. Через пару минут ожидания он получил ответ и кисло ухмыльнулся.              — Чёрт тебя дери, Сёко, — пробормотал он со смешком и направился дальше.              Эти, казалось бы, такие простые действия заняли у него много сил и принудили ощутить в груди что-то тяжёлое, вязкое, давящее, снова и снова напоминающее, что здесь и сейчас – не навсегда, что нужно возвращаться, что время, отмеренное им с Сугуру, скоротечно. Это неприятное чувство, поселившееся прямо с утра, разъедало его сильнее с каждой минутой, и Сатору хотел бы избавиться от него, чтобы позволить своим мыслям и телу думать и чувствовать только одно – Сугуру. Поэтому постарался избавиться от этой тревожности и побыстрее вернуться обратно.              Он зашёл в дом лишь с каплей оставшихся невесёлых мыслей и какое-то время наблюдал, как Гето пытается подчинить себе слои тамагояки, но у него почему-то пригорает, отчего он раздражённо ругается. Засмеявшись и выкинув тяжёлые мысли из головы, Сатору поспешил на помощь.              — Что, не можешь усмирить омлет?              — Сам попробуй, здесь ужасная плита, — проворчал Сугуру, и Сатору, взяв ещё масла, умело справился с тем, что умел. За что заслужил недоверчивый, наполненный ужасом взгляд тёмных глаз.              — Ты умеешь готовить тамагояки? – спросил Гето, охотно передавая бразды правления в виде лопатки и полотенца.              — Хм, возможно, — усмехнулся Сатору, наблюдая за этой ошарашенной реакцией. – Это единственное, что я умею готовить. Когда-то Яга заставил меня научиться, потому что какое-то время болел, и я за ним ухаживал, а он обожает этот омлет.              — После того, как ты сломал ему руку?              — Точно, — кисло ответил Сатору. — Откуда знаешь?              — Это популярная история среди охотников, — улыбнулся Сугуру, уже сам занимая место позади и обнимая так же, как совсем недавно прижимались к нему. Вот только из-за разницы в росте уместить свой подбородок на плече свободно не смог, поэтому просто приник щекой к спине. – Говорят, ты напился, переборщил с алкоголем, потом вышел на стадион попрактиковаться и показать всем, какой ты крутой охотник. Снёс пару стен. А когда выбежал директор, чтобы остановить тебя, случайно снёс и его, отчего тот сломал руку. Всё верно?              — Ну да, — с досадой произнёс Сатору, сворачивая очередную трубочку омлета. – С тех пор я не пью. Ну или пью мало. Как вчера.              — А я рад, что ты выпил мало и ничего не сломал мне, — хохотнул Сугуру, отстранившись и помогая расставить тарелки.              — Эй, это нечестно, — закончив, Сатору разложил свои кулинарные изыски на тарелки и уселся. – Вчера я был крайне внимателен.              — Это так, — кивнул Гето, усевшись напротив. – За что и получишь десерт.              — В каком виде? – принявшись за завтрак, так как живот возмущался вовсю, сразу же уточнил Годжо. – Не то чтобы я не люблю сладости, но я надеюсь, ты сейчас не о них?              — О, я о лакомстве другого рода, — загадочно протянул Гето, умело орудуя палочками и глядя, как Сатору в два счёта прикончил завтрак, на который ушло времени в раз десять больше. – Тебе понравится. Как закончим с едой, получишь.              — Уже закончил, — тут же выпалил Годжо, несмотря на то, что его кофе ещё был не тронут.              — А я нет, — ухмыльнулся Сугуру, и Годжо показалось, что с этой минуты Сугуру намеренно медленно ел и пил свой кофе, посылая ему насмешливые взгляды. От них становилось и жарко, и раздражающе одновременно.              — Ты проверил периметр?              — Да, — ответил Сатору. – Всё чисто. Но нашёл одно место.              — Какое?              — Ракурс, откуда было сделано то фото с твоим напарником и этой… рыбиной. Здесь и вправду очень красиво.              Сугуру какое-то время молчал, пережёвывая оставшийся омлет. На его лицо опустилась тень.              — Хочешь узнать, что случилось, – скорее констатировал он, чем спросил.              — Нет, — отрезал Сатору. – Мне это не так важно. Не хочу портить тебе настроение.              — В этом ты прав, — снова просветлел Гето, как будто чёрная тень, опустившаяся на его лицо секунду назад, тут же развеялась. Он торопливо допил кофе и посмотрел с хитрецой. – Ты закончил?              — Давно.              — Тогда пошли, — Сугуру поднялся и, взяв его за руку, потащил за собой.              Сатору и не думал возражать. Поплёлся следом, ощущая крепкий нежный обхват сильной руки, и ничего не мог с собой поделать: довольная ухмылка растягивалась на его лице всё больше, с каждым шагом, который приближал их обратно туда, откуда они не так давно выбрались – к спальне на втором этаже. Он даже быстро подскочил по ступенькам, догоняя Гето впереди, и делая то, что никак не мог перестать делать – обнимать его, желать, хотеть. В итоге пришлось задержаться прямо на лестнице, поскольку Сатору прижал Сугуру к стене и принялся отчаянно целовать, не выпуская из захвата собственных рук, а потом вдруг почувствовал, как его легко и настойчиво укусили за губу.              — Годжо Сатору, — прошептал, задыхаясь, Сугуру, — ты… мешаешь моему плану.              — А у тебя есть план? – улыбаясь ему в шею, выдохнул Сатору, и не думая отпускать, позволяя рукам уже беспардонно, совершенно не таясь и теперь совершенно не спрашивая, шарить по желанному телу, гладить спину под футболкой, погружаться пальцами под ремень, выискивая потайные места, а его язык и губы снова и снова, не в силах насытиться, посасывали изгибы шеи, за ушами, скулы и даже покусывали идеально выбритый подбородок.              Внезапно Гето шлёпнул его по заднице, довольно ощутимо.              — Идём в спальню, болван…              — Айта, — смеясь, скуксился Сатору, но от лёгкой боли ещё сильнее завёлся. – Давай прямо тут, на лестнице.              — Тут тебе будет неудобно.              — С тобой мне везде удобно.              — Годжо, — захохотал Гето, резко уйдя вниз и таким образом вырвавшись из обхвата двух рук, опёршихся о стену, чтобы не позволить ему уйти. – Идём.              Он настойчиво схватил Сатору за запястье и повёл за собой. У двери Годжо снова попробовал его остановить и прижать, но тот ловко ушёл от захвата и проскользнул в комнату.              — Снимай футболку и ложись на кровать, — велел Гето, переплетя руки на груди и с лёгкой издевательской ухмылкой наблюдая за Сатору.              Годжо стянул футболку в мгновение ока. Руки автоматически потянулись к ремню, чтобы заодно избавиться от штанов, но Гето остановил:              — Пока не надо.              — Как это не надо? – замешкался Годжо, который сюда шёл со вполне определённой целью. Видя его замешательство, Сугуру рассмеялся.              — Для массажа брюки снимать не надо.              — Чего? Какой ещё массаж? Я рассчитывал на кое-что другое! На десерт!              — Я это и имел в виду, — пожал плечами Гето, ухмыляясь ещё больше, а потом опустил взгляд вниз и посмотрел на пах Годжо, где от тесноты страдал один пленник. – Ложись, я сказал.              — Блять, — выругался Сатору, поскольку от желания, вспыхнувшего как в штанах, так и в мозгах, начинало сводить конечности. Но он, глубоко вздохнув, решил сделать то, что от него просят. Поэтому взобрался на кровать, лёг на живот, сразу же ощутив, как твёрдая плоть придавливается матрасом, а потом подложил руки под голову. – Так?              — Сойдёт, — с этими словами Гето взобрался на кровать и уселся на него верхом, и от ощущения его веса желание Сатору, заточённое между телом и кроватью, то ли усилилось, заныв, то ли, наоборот, слегка присмирело. Даже несмотря на то, что он рассчитывал совсем не на это, спорить не стал, потому что не хотел, чтобы Сугуру было некомфортно. И если ему ещё больно после их ночной близости, то и настаивать Сатору не смел.              Он просто решил наслаждаться этой обычной тактильной близостью, которая по-своему была необычайна хороша. Это сейчас Гето мог так безбоязненно «оседлать» его, а потом, уже совсем не стесняясь, провести пальцами по впадине вдоль позвоночника и, достигнув точки, где начинались брюки и поясница переходила в пятую точку, озорно там пошалить пальцами, вызвав лёгкую дрожь в теле Годжо.              — Ичи… — протянул довольно Сугуру, а Сатору, повернув голову в сторону, мог лишь боковым зрением видеть его, а это совершенно не удовлетворило, поскольку Сугуру был так потрясающе расслаблен и красив, что Годжо начал поворачиваться на бок, чтобы получить лучший обзор, но сильная рука повернула его обратно, заставив снова уткнуться в кровать лицом.              — Лежать, — почти приказал Гето, легко поглаживая кожу на спине Сатору, пройдясь кончиками пальцев по лопаткам, проклятыми волнообразными движениями потянувшись вниз. — …Ни…              Пальцы вдруг побежали под мышки лёгкими, нежными прикосновениями, создающими дрожь и пустившими по коже мурашки, и стали вырисовывать на коже боков восьмёрки.              — Но… — так же протягивал Сугуру, почти издевательски, пока Сатору, ощущая, как ему всё труднее сдерживаться, но уже не от желания, а немного другого, прикусил губу.              — Сан… — пальцы опустились по бокам ещё ниже, совсем эфемерно и едва прикасаясь к коже, и Сатору, как бы ни терпел, наконец сдался и захохотал:              — Прекрати!              — Значит, сильнейший охотник всё-таки боится щекотки? – удовлетворённо подвёл итог этой маленькой игры Сугуру, прекращая прикосновения пальцами, склоняясь вперёд, упираясь руками в кровать по бокам Сатору и опуская голову ниже. Его губы с языком принялись нежно и очень, очень чувственно целовать спину Сатору в тех же местах, где минутами раньше путешествовали пальцы: сначала лопатки, где влажный горячий язык облюбовал горки выступающих костяшек, а потом и целуя загривок на шее вперемешку с горячим дыханием. – То есть в следующий раз на охоте, если тварь защекочет тебя, она победит?              — Щекотки все боятся, — улыбнулся Сатору, принимая эту ласку.              — Я вот не боюсь.              — Совсем?              — Совсем.              — Не верю, — хмыкнул Сатору и снова стал разворачиваться. – Дай проверю.              — Нет. Повернёшься, когда я́ скажу, — снова властная рука остановила его, помешав перехватить инициативу. Возможно, от того, что в их близости ночью Сугуру играл непривычную для него роль, сегодня он хотел подчеркнуть другое: в остальных аспектах их отношениий это ничего не значит, пассивная роль во всём, что касается прочего, ему будет не по душе. Хотя, вспоминая то, как Сугуру откликался на каждую его ласку, каждый толчок и движение и как, несмотря на принимающую роль, сам владел ситуацией, Сатору бы не назвал эту роль пассивной даже в сексе.              — Фух, — разочарованно протянул Сатору, но подчинился, решив наслаждаться такой лаской до конца. Гето тем временем изучал губами и пальцами его спину, подольше останавливаясь в тех местах, где, как помнил Сатору, на коже красовались шрамы. Один из них, довольно большой, длиною с ладонь, протянулся прямо вдоль позвоночника ближе к пояснице, и вот губы Сугуру нашли и его, надолго там задержавшись, а горячий язык пару раз прошёлся по шраму туда-сюда.              — Этот большой, — проговорил Сугуру. – Опасная тварь?              — Очень.              — Прорезала когтем?              — Нет, ножом, — ответил Сатору, заводясь всё равно, даже от таких простых прикосновений.              — Хм, — раздался звук замешательства, и Сатору, даже не видя, был готов поклясться, что изящные брови Сугуру нахмурились, а на лбу появилась небольшая складка. – Разве твари используют ножи?               — Твари – нет, — ответил Сатору. – Но самые опасные, такие как человек – да.              — Вот же ж… — сообразил наконец Гето, снова пальцами проведя по шраму и словно запоминая все его изгибы и несовершенства на коже. – Кто-то напал на тебя?              — Да, — мрачно выдохнул Годжо, вспоминая об этом. – Я тогда был ещё ребенком. Какой-то суеверный кретин пробрался в подразделение и попытался меня прикончить. Он верил, что я «шестиглазый дьявол». Если бы я не дёрнулся в последний момент, нож не просто прошёлся бы по коже на спине – а проткнул бы меня. Тогда я ещё не умел создавать защиту бесконечности.              — Сволочи, — так же мрачно отозвался Сугуру, а потом поцеловал шрам снова и, чтобы вернуть былой настрой, сказал с лукавством в голосе: — Знаешь, шестиглазый дьявол, я ночью вроде бы проверял многие места на твоём теле, но остальные глаза так и не нашёл. Помнится, в первые дни знакомства я спрашивал про них, и ты сказал, что они могут находиться в заднице. Там я как раз ещё не проверял, – рука Гето легла на зад Годжо, накрыв промежность, и крепко сжала.              — Ха-ха, — прыснул Сатору. – Хорошая попытка, но я такого не говорил. Я, кажется, упоминал, что если меня называют шестиглазым, это не значит, что остальные глаза находятся где-то в заднице…              — Всё равно, надо как-нибудь проверить потом, — по смеющемуся голосу Сатору понял, что Гето просто над ним издевается. Но судя по тому, что это был уже не первый намёк, Сугуру не готов был вечно довольствоваться только принимающей стороной их близости, так что Сатору, обречённо вздохнув, ответил:              — Хорошо, как-нибудь проверим, — и услышал, как Гето снова засмеялся. Ради этого смеха Сатору, казалось, был теперь готов на всё. – Вот только шесть глаз – это скорее утрирование. Они не имеют физического воплощения. Это просто обычные степени моего необычного восприятия информации. То есть шесть уровней, и чем больше степень того, как мозг принимает эту информацию и обрабатывает, тем выше уровень. На шестом я могу видеть даже химический состав вещей.              — Ого. Это удивительно, — вдруг изумился Сугуру.              — Ну да, многие так считают.              — Нет, я про другое. Ты знаешь, что такое «утрирование», — озорно откликнулся Сугуру, и тут уже Годжо, распластавшийся под ним, не выдержал. Хотел снова перевернуться, но Гето его удержал, навалившись своим весом и придавив обратно, даже с нотками грубости:              — Я же сказал: только когда я разрешу.              — И когда разрешишь?              — Вот сейчас, — прошептал Сугуру, проскользнув языком по его уху. – Теперь переворачивайся. Помнишь, как ты командовал ночью? «Перевернись и вставай на четвереньки»? Вот и сейчас, Годжо Сатору: перевернись и оставайся лежать. И за твоё необычайное послушание… — губы Сугуру схватили его мочку и мягко прикусили, — …так и быть, я вознагражу тебя десертом.              — Ты сказал, что это он и есть.              — Я слукавил. Перевернись.              Сугуру слез с него на бок и, чуть откинув голову, наблюдал с мягкой усмешкой на губах, как Сатору послушно выполняет то, что ему велели. Годжо совсем не был против таких игр. Для него это было в новинку: подчинять себе кого-то в сексуальном плане и уж тем более подчиняться. И он сам ещё не мог понять, как ему нравилось больше. Пожалуй, первое – но и от второго отказываться он не собирался.              Улёгшись на спину и глядя, как в полуприкрытых глазах Гето заплясали дьявольские огни, Годжо, ещё не понимая, что тот задумал, просто молча наблюдал, как Сугуру поднимается с кровати, подходит к краю и выжидающе говорит:              — Двигайся на край.              — Зачем?              — Заткнись и двигайся.              Когда Сатору, сглотнув от еле сдерживаемого желания и какого-то особого напряжения, воцарившегося в эти минуты, когда от игры они стали переходить к делу, подвинулся на край кровати, сильная рука Гето прижала его к кровати, а сам он, раздвинув Годжо ноги, встал на колени, уместившись подозрительно удобно для…              Сатору, смутно догадываясь, наблюдал, как умелые руки расстёгивают его ремень.              — Ты что, хочешь?.. – слова застряли у него на пересохших губах, так как на ласку такого рода он совсем не рассчитывал. Он сам вчера лишь впервые ощутил странный порыв сделать что-то подобное, испробовать на вкус, и, если бы Гето его не остановил, то Сатору поддался бы этому желанию, хотя ещё пару месяцев назад такая мысль даже не пришла бы ему в голову. То, что обычно с ним проделывали девушки, сейчас собирался сделать Гето Сугуру? Этот прекрасный, своенравный, восхитительный, но мужчина?              Сатору не был готов к тому, что Гето так быстро примет не только секс с ним, но и саму мысль о том, чтобы попробовать эту его часть.              — А ты что, против?.. — усмехнулся краем рта Сугуру, расстегнув ремень, ширинку и приспуская ему штаны.              — О нет, чёрт тебя дери, я совсем не против… — не стал скрывать как смущение, так и вожделение Сатору, уронив голову назад на кровать и собираясь принять то, чем так неожиданно решил одарить его любовник.              Даже от одной мысли об этом его желание резко подскочило, словно в градуснике ртутная полоска угрожающе устремилась вверх и, надувшись в стеклянный пузырь, громко лопнула, разбрасывая вокруг опасные, красивые капли отравы. Несмотря на то, что голова его лежала на кровати, глаза опустились вниз и неотрывно наблюдали, как Гето осторожно, но всё с той же довольной, почти победной ухмылкой проделывает несвойственные и ему вещи: после того, как приспустил чужие штаны вниз и занялся бельём, стащив и его, он, сведя ноги вместе, по-хозяйски вытащил одну из штанины так, чтобы Сатору мог снова развести ноги как можно шире и бесстыже предаться удовольствию.              Уже от одной этой подготовки дыхание участилось, а сердце, казалось, готово было выскочить из груди. Когда Сугуру уверенно обхватил его твёрдый член рукой и принялся поглаживать, Сатору показалось, что его мозг попросту отключается, сводя весь смысл жизни только к этим прикосновениям на средоточие его эмоций. Ну а уж когда мягкие губы, сначала робко, а потом, пробуя на вкус, неумело опустились на головку, чтобы нежно поцеловать её, а коварный, почти обжигающий язык стал застенчиво изучать уже эту часть тела, словно сам пребывая в некотором шоке от того, что он так послушно согласился – тогда Сатору вообще почудилось, что все наслаждения мира, даже те, что дарили ему куда более опытные девушки, меркнут перед тем, что, пусть пока несмело, делал с ним Гето.              Сатору сразу же простонал, почти захлёбываясь от волны новых ощущений: всё, что происходило до этого и происходит сейчас – всё было в новинку, ведь в этом участвовал Сугуру.              От неуверенных, смакующих вкус новой ласки, но всё равно дразнящих и заигрывающих прикосновений Гето быстро перешёл к ласке уже куда более храброй: провёл языком вдоль ствола, продавливая вены, задержался на венце головки и полизал там, а потом, когда из отверстия проявилась прозрачная жидкость, размазал её языком круговыми движениями. Сатору лишь отдалённым уголочком мозга понимал это, наблюдая за процессом из-под полуприкрытых ресниц, хотя удовольствие от всех этих новых прикосновений грозило перерасти в один большой ком сладчайшего блаженства, в котором он вообще не в состоянии будет разобраться!              Когда же, наигравшись и чуть освоившись, Гето совсем осмелел и его жадный рот обхватил сначала головку, а потом стал медленно поглощать всё, что физически мог, Сатору сдался: закрыл глаза, откинул голову и протянул:              — Сугуру… ты…              Ничего связного сказать он не мог. Все мысли озарились яркими вспышками фейерверков разных оттенков, совсем не похожих на то, какие охватывали его тело ночью. Ощущения от затягивания в горячий влажный рот, где буянил и бесчинствовал ещё и язык, отличались от того, что испытал член Сатору ночью, когда его затягивали в другое место. И там, и там было восхитительно. Во рту не так тесно, не так узко и плотно, но потрясающе тепло, влажно и мягко, словно он угодил в самую нежную и шелковистую топь на свете, в зыбучие пески, которые плавили его под горящими лучами солнца и грозили превратить в совершенно бездумный, бесполезный сгусток изнывающей от похоти плоти.              — А-а-ах… — только и мог протянуть Годжо, когда рот Сугуру, где были спрятаны за губами все зубы, чтобы не причинить боль, стал затягивать его член, создавая вакуум, а сильная и невозможно крепкая рука сжала ствол чуть ниже и принялась синхронно двигаться в сговоре с бесстыдным ртом.              От прежней неуверенности и боязливости не осталось и следа. Наоборот, Сугуру явно вошёл во вкус, и Годжо на миг даже кольнула мысль: а он точно не делал раньше ничего подобного?!              Но эта абсурдная мысль сразу же погасла, потому что Годжо перестал думать вообще о чём-либо, поддаваясь необузданному желанию. Его руки непроизвольно легли на голову Гето, пальцы зарылись в чёрные мягкие волосы, стали давить вниз, в то время как бёдра приподнимались вверх, буквально насаживая на член. Сугуру, прекратив двигаться, позволил Годжо перехватить инициативу и самому управлять этим сладким томительным действом, будучи лишь ртом, жадно принимающим смелую ласку. Сначала Сатору старался не давить слишком сильно, но, чем ближе подступал оргазм, тем бездумнее становилось его тело, и, переборщив, он ощутил, как Гето, едва не подавившись, резко убрал его руки и сам стал контролировать процесс.              Сатору некогда было даже извиняться за своё эгоистичное своеволие. Да Сугуру и не стал ожидать чего-то подобного, вновь перехватив инициативу и, оторвавшись от раскрасневшегося, взбухшего члена, отдышался.              — Не останавливайся… — простонал Сатору, не в силах терпеть эту муку и горя лишь одним желанием – вновь погрузиться в эту горячую, мягкую топь.              Гето, хитро улыбнувшись, снова принялся играть с ним, проводя языком по пульсирующим набухшим венам.              — Тогда попроси об этом.              — Прошу. Умоляю… Продолжай, — даже не думал сопротивляться Сатору, буквально изнывая от желания.              — Ещё раз назовёшь меня когда-нибудь новеньким? – лисьи глаза прищурились, затуманенные охватившей и самого Сугуру похотью. Его правильно очерченные, тонкие губы стали красно-розовыми, опухли и мягко целовали головку, доводя Годжо почти до исступления.              — Никогда больше… — послушно пообещал страждущий Сатору. Он готов был пообещать сейчас всё, что угодно, лишь бы его любимый Сугуру продолжил колдовать, колдовать и ещё раз колдовать. – Никогда…              — Что ж, в этот раз я поверю, — как-то поспешно сдался сам Гето, снова обхватывая член губами и погружая его в мягкие недра своего рта. Его дыхание тоже участилось, одна рука по-прежнему сжимала вручённый бесценный дар Годжо, а вторая поглаживала по бёдрам, животу, возвращалась к мошонке и мягко мяла её, и от такого напора неожиданных, но потрясающих ласк Сатору быстро дошёл до края.              — Я сейчас… — выдохнул он, а потом рукой грубо сжал Гето за волосы и потянул наверх, и всё же не успел слегка: кончил быстрее, чем смог выдержать, отчего запачкал не только себя, но и Сугуру, излившись ему прямо на губы и щёки. Но тот и не думал сердиться. Снова ухмыльнулся с этим же выражением – полной победы и торжества – и вытерся рукой.              — Я не успел… — виновато протянул Сатору, лёжа на кровати, пытаясь отдышаться и вообще заново научиться мыслить.              — Не волнуйся, — ответил Гето, встал и куда-то направился. Отлучился, но уже через минуту вернулся, умывшись и держа в руках мокрое полотенце. – Держи.              Сатору, который всю эту минуту приходил в чувство и даже не шелохнулся, смущённо скорчив лицо, торопливо вытер себя и последние следы пережитого умопомрачения. Но, даже не подумав одеться, отшвырнул полотенце и, встав, схватил Сугуру за руку, когда тот вознамерился уйти.              — Стой, — задержал он и, зажав его голову ладонями, потянулся губами к его губам. Тот слегка отклонил голову.              — Я не сполоснул рот.              — Плевать, — Годжо это ничуть не смутило, и он принялся целовать эти потрясающие губы, подарившие ему волшебство, ощутив их солоноватый вкус. – Теперь между нами нет чего-то неприличного, Сугуру, — Оторвавшись, он настойчиво толкнул его на кровать. – Теперь твоя очередь.              Тот, мягко упав, нахмурился.              — Это был твой десерт. Я не просил…              — Ну а я сам хочу, — Годжо схватил его за бёдра и настойчиво придвинул к краю, а сам занял такую же позицию, как недавно Гето. Снова поцеловал его в губы, потом в шею и проговорил: — Я же не последний эгоист, Сугуру. И вижу, что ты тоже возбудился. Дай мне шанс доставить тебе удовольствие.              — Хм, — улыбнулся тот, сжав правой рукой его волосы и откинув голову назад. – Тоже хочешь заставить меня умолять о чём-нибудь?              — Именно этого и хочу, — хмыкнул Годжо, неотрывно глядя в тёмные глаза, куда готов был полностью провалиться.              — Не получится.              — Я буду очень, очень стараться, — прошептал Сатору, продолжая снизу вверх глядеть на Гето, в то время как его руки уже добрались до ремня и теперь без разрешения расстёгивали его. – Ну же, Сугуру… Позволь мне отплатить тебе той же монетой.              — Звучит как угроза, — ухмыльнулся тот, но спорить больше не стал – не мог, так как Сатору уже стянул с него брюки и теперь своей большой рукой поглаживал, сжимал и слегка оттягивал налившийся от желания бугор прямо через ткань белья.              — Значит, можно?              — Конечно, можно, — капитулировал тот без особого сопротивления и откинулся назад.              — Вот только… — слегка стушевался Сатору, когда в его руках наконец оказался чужой член, уже готовый к принятию новой порции ласк, твёрдый, пульсирующий, такой невозможно родной. – Я никогда не делал этого, так что, если что-то прикушу, ты уж извини…              — Это не смешно, — прорычал Сугуру с лёгкой сердитостью. – Я тоже не делал ничего такого, но всё же сумел ничего не откуси… А-а-а-ах…              Он захлебнулся в словах, когда Сатору, отбросив всякую осторожность, смущение и стыд, какие-то останавливающие мысли и прошлые запреты, сразу же перешёл в атаку: без предварительных ласк и инструкций он просто всосал в рот то, что так хотел попробовать на вкус ещё ночью, но ему запретили. Пусть теперь Гето за это и расплачивается.              Это было что-то невообразимо новое. Острое. Все эти два дня были чем-то невообразимо новым и острым! Ночью он впервые занимался анальным сексом с его Сугуру, а уже днём – предавался оральным утехам, испытывая от них не меньше удовольствия, хотя всё по-прежнему было непривычно.              Непривычно ощущать в своём рту что-то настолько большое, горячее и пылающее, настолько нежное и красивое. Что-то, к чему только стоило прикоснуться языком - и такой неприступный ранее Сугуру начинал стонать и выгибаться, а Сатору это лишь подзадоривало. Сначала он пытался копировать то, что делал Гето, но потом осознал: здесь ему поможет только собственная сноровка и желание доставить удовольствие любимому человеку. Так что расслабился сам и по стонам, высоко вздымающейся груди и руке, постоянно цепляющейся за его волосы, стал быстро ориентироваться, что Сугуру нравилось больше.              Нравилось в целом всё. И то, как Годжо втягивал член в свой большой рот, и то, как одновременно проходился по набухшей головке языком прямо при этих втягивающих движениях, и то, как, отрываясь, снова возвращался к нему губами и всасывал, облизывал, нежно, совсем невесомо покусывал, проходился языком по всей длине и даже, подключив руку, посасывал мягкие перекатывающиеся в его второй руке яички, а потом закручивал на палец чёрные мягкие волосы в паху. Но, определив наконец, от чего Гето совсем сходил с ума, задыхаясь и цепляясь за простыни, хитро ухмыльнулся в мыслях.              Он доводил его до той же стадии исступления, что и сам испытывал недавно. Интуитивно ощутив, что Гето достиг нужной точки, откуда до вершины осталось совсем чуть-чуть, один рывок, прекратил свою ласку и, играясь только с языком, нагло спросил:              — Ну что, новенький… Ты готов умолять?              — Ты… — стонал Сугуру, так как Годжо, поумерив пыл и больше не используя глубину своего рта, а лишь мягкость и влажность губ и языка, принялся играться с членом, облизывая его, словно ему вручили самую вкусную в мире карамель. – Ты… чёртов… болван…              — Сугуру, это не похоже на мольбу.              — Отвали, Годжо…              — Уверен? – чтобы окончательно побороть сопротивление, Годжо снова погрузил твёрдый член партнера в свой рот, чуток поигрался, а потом сжал рукой, придавив большим пальцем щель уретры. – Мне прямо сейчас отвалить или всё-таки закончить?              — Болван, — трепыхался Сугуру, глядя злющими глазами из-под ресниц. – Хочешь… чтоб я тоже умолял?              — Конечно.              — Тогда… Получи своё! Умоляю, продолжай.              Победа была достигнута довольно легко и скоро. Всё-таки в этих сражениях они, в таком почти неопытные, проигрывали куда быстрее, чем сами планировали.              — Хорошо. Но есть ещё кое-что…              — Так и знал! Ты, шестиглазый хитрожопый болван!.. – вспылил рассерженно Гето, уже собираясь подняться, но Сатору резко остановил его.              — Т-с-с-с, — протянул он, улыбаясь и снова одаривая мимолётной лаской Гето, отчего тот не смог выполнить задуманное и снова, сдавшись, упал на спину. – Я просто хотел вытащить из тебя то самое слово. Новое, в мою коллекцию, помнишь? Ты мне обещал его, но всё ещё держишь в секрете… Что это за слово?              Сугуру как-то вдруг затих. Слегка встревожившись этим, Сатору позвал:              — Сугуру? Ты что, уснул там? Не хотелось бы, ведь это значило бы, что моя ласка совсем провалилась.              — Нет, — послышался звук сглатываемого комка. – Если я скажу, ты продолжишь?              — О да, — пообещал Годжо. – Я очень хочу продолжить.              — Тогда ладно, — сдался Гето и вдруг закрыл лицо выше носа в сгибе локтя. – Это не обзывательство, как я уже говорил.              — Тогда что же это?              Гето что-то прошептал, и Сатору, едва расслышав, сначала решил, что ему почудилось. А потом ощутил, как внутри него всё расцвело, заискрилось, в голову как будто ударило несколько выпитых бокалов старого вина.              — Повтори, — строго велел он, окрылённый этим словом так, словно умирающему от жажды дали надежду на спасение, указав на источник жизни. Сатору припал к этому источнику губами и жадно посасывал, причмокивая, тонкую влажную кожу. – Повтори, я сказал. Иначе прекращу.              — Чёрт бы тебя побрал! – вспылил Гето, убирая руку с лица, поднимаясь и усаживаясь, грубо сжимая его за волосы. – Любимый! Вот это слово! Теперь закончишь или нет?!              По губам Годжо расплылась дикая счастливая улыбка. Он молча и покорно снова заглотил чужой член, на этот раз крепко удерживая его губами, погружая так глубоко, как только мог, почти агрессивно лаская языком и позволив Гето проделать с ним то же, что и сам недавно делал: обхватить его голову руками, давя сильнее вниз, а сам сжал руками бёдра своего возлюбленного. Тот, обнимая его, наклонился вперёд, слегка скрючившись и утыкаясь лицом в его волосы, и, задыхаясь от наслаждения, зашептал в совершеннейшем исступлении ему на ухо:              — Любимый… Любимый…              От этого слова Сатору, несмотря на то, что доставлял удовольствие он, а не ему, всё же испытал нечто особенное. Наслаждение какого-то другого, нефизического уровня. Такая близость с другим человеком, недоступная ему всю его жизнь, сейчас заиграла совершенно новыми красками, стала совершенно нормальной и казалась удивительно лёгкой, естественной.              Доведя Гето до финала и позволив кончить ему на лицо, Сатору ещё какое-то время скользил языком по остывающему от ласки члену вязкими от спермы губами, а потом, вытерев их, поднял глаза.              Взгляд Сугуру, уже ставший осмысленным, но какой-то поражающий до глубины души, чёрный, словно две бездны прогрызли себе путь из самых потаённых закоулков души, неотрывно, почти угрожающе сверкал при дневном свете, свете, совсем не ярком: солнце уже спряталось за тучами. Кажется, непогодилось.              — Теперь ты только мой, Годжо Сатору, — прошептал Гето, словно только что осознал это полностью. – Но если ты меня предашь… клянусь, я тебя прикончу.              Сатору расплылся в торжествующей ухмылке.              — Взаимно, — ответил он и потянулся к губам сверху для нежного поцелуя. – Любимый.                            

***

                           «Вот бы остаться так… навсегда». Эта мысль не давала Гето покоя.              Они проговорили, устроившись в объятиях друг друга, ещё пару часов. Болтали, ощущая дыхание напротив и запах ставшего уже родным тела, пытаясь насытиться другим чувством, пока страсть на какое-то время уснула – нежностью. Смотрели на пасмурное небо, затягивающее последние лучи дневного солнца, которое как будто предпочло спрятаться за накапливающими синеву и дождь тучами, чтобы не подглядывать через большое окно спальни за тем, что вытворяли они с Сатору. Говорили о любой ерунде, приходившей на ум, стараясь не затрагивать серьёзные темы и то, что ещё только предстояло по возвращению в Токио.              Гето внезапно обнаружил, что ему необычайно комфортно быть рядом с Сатору и что его привычный сдержанный обет отстранённости дал не просто одну трещину – а раскололся на тысячи кусков, и теперь ему хотелось разговаривать с Годжо обо всём, пропитаться его вниманием, наполниться его врождённым любопытством и его почти инфантильным желанием постоянно, ежеминутно целовать его, Сугуру.               Так Сатору вспомнил, что Сугуру не боится щекотки и даже убедился в этом, а Гето пришлось приложить титанические усилия, чтобы не рассмеяться уже не от самой щекотки, а от замешательства Годжо, пытавшегося с учёным видом найти «то самое место» и победить в этой игре.              Так Сатору узнал, какое у Сугуру любимое блюдо, любимый фильм и цвет, что он любит кошек, но опасается собак, так как в детстве в подразделении его укусила одна за пятую точку. При этом любимый болван тут же заставил его перевернуться, чтобы «найти шрамы». Тех, конечно же, давно не было, но хитрюга просто воспользовался этим предлогом, чтобы в очередной раз полапать его за задницу.              Гето в шутку назвал это «домогательством», а Годжо даже в шутку оскорбился.              Так же Годжо узнал, что в книгах, которые читал Сугуру, он постоянно по старой привычке загибал уголок нужной страницы и часто получал за это нагоняй в киотской библиотеке. Что, чтобы освоить приём О-уцуки, ему пришлось тайком от учителей прятаться на ночь в тренировочном зале и тратить на оттачивание сложного приёма несколько часов заслуженного отдыха. А утром, спустя лишь пару-тройку часов сна, примчаться на лекции и, дабы не уснуть, создавать иллюзию перед собой, будто он внимательно слушает, в то время как сам спал прямо на парте. Правда, это быстро вскрылось, так как кто-то из учителей ощутил использование проклятой энергии и разоблачил его. За такую провинность ему пришлось отдраить до блеска все туалеты подразделения.              — Это слишком… жестоко, — улыбался Сатору, чья голова удобно уместилась на груди Сугуру.              Годжо слушал его рассказ, иногда – или, пожалуй, часто – прерываясь на «домогательства» языка и губ, так и норовивших коснуться кожи. Ухом он прижимался к торсу и говорил, что слух улавливает «сильное сердцебиение в груди» и «чудеснее звука он не слышал». Сугуру в это время, зарывшись руками ему в волосы, закручивал пряди на пальцы и дёргал всякий раз, когда «домогательства» мешали ему говорить.              — Гакугандзи меня всегда недолюбливал, — протянул Гето, вспоминая те далёкие годы. – Несмотря на все мои успехи, постоянно ходил с недовольной физиономией.              — А разве у него есть другое выражение? – хмыкнул Сатору. – А что твои родители? Они ещё живы?              — Вроде да, — грустно улыбнулся Сугуру, поскольку эта тема была ему слегка неприятна. – Но я о них мало что знаю. Кроме того, что они просто избавились от меня.              — Злишься из-за этого?              — Когда-то – очень, — признался тихо Гето, отворачиваясь к окну. Там становилось всё темнее и серее, даже не из-за приближения вечера, а от того, что небо постепенно заволакивало тучами. – Когда-то даже воображал, что отомщу им. Но сейчас… испытываю только презрение.              — Хотеть снести им головы – вполне естественное желание, — проговорил Сатору, устраивая подбородок на острой левой ключице Сугуру, и эта попытка приободрить отозвалась внутри Гето всполохом стискивающих сердце чувств. – Ты бы знал, сколько раз я мысленно так делал со своим отцом!              — Да, на Совете я это почувствовал, — мягко усмехнулся Сугуру. – Ты хоть и пытался вести себя равнодушно, но я ощутил твою злость.              — Значит ли это, что я плохой человек? – поднял одну совершенно белую бровь Сатору. Не сумев преодолеть искушение, Сугуру провёл большим пальцем по ней, а потом и по белёсым длинным ресницам, которые выглядели, словно они обмёрзли в холод и покрылись инеем. Глаза Годжо, пусть и не удивляли уже как в первый раз, но по-прежнему завораживали, погружая в невероятную, искрящуюся синеву безграничного космоса, заключённого в его зрачках.              — Нет, — ласково улыбнулся Гето. – Это лишь значит, что ты человек. Ну и болван.              «Мой болван. Любимый болван. Самый болванистый из всех болванов».              — Сугуру… — вдруг хитро скривил рот Годжо. – А Сёко точно боится змей? Помнишь, ты говорил?              — А что? Хочешь притащить ей одну?              — Подумываю над этим, — даже не постеснялся сознаться Сатору. – Чтобы прикрыть моё отсутствие, она выдумала мне одну болячку. Вот размышляю, стоит ли привезти ей какую-нибудь анаконду за её глупую шутку.              — И что же она выдумала?              — Геморрой, — хохотнул Сатору, и Сугуру, услышав это, громко расхохотался. Отсмеявшись, он протянул:              — Да уж, у Сёко-сан своеобразное чувство юмора. Но по крайней мере, я рад, что вы настолько друг другу доверяете, отчего она выпишет тебе отгулы просто потому, что нужно.              — Ты говорил ей, что собираешься меня похитить?              — Нет, конечно. Я просто написал ей, спросив, сможет ли она прикрыть твоё отсутствие на сегодняшний день. Она ответила, что да, и отправила мне какую-то злобно-усмехающуюся рожицу. Полагаю, она вполне догадалась, почему и ты, и я отсутствуем одновременно. Сатору… Ты уверен, что она не выдаст нас?              — Абсолютно, — хмыкнул Годжо, поднимая голову, чтобы в очередной раз помочь своим жадным губам захватить левый сосок Гето и побаловаться с ним. Горошина соска тут же затвердела под таким напором, и Сугуру ощутил, как в паху отзывается лёгким навязчивым теплом.              — Кстати, именно она впервые дала мне понять, что ты… как бы это сказать? – хитро ухмыльнулся Сатору, разворачиваясь на спину и укладывая голову снова ему на грудь, выгибая вверх свою шею. Сугуру уже давно приметил у Сатору эти маленькие привычки: ерошить волосы своей большой рукой в моменты замешательства, откидывать голову назад, как будто она становилась невыносимо тяжела, отчего Гето испытывал сразу же почти патологическое желание прикоснуться губами к его кадыку. И сейчас испытал, но, так как в такой позе это было затруднительно, просто протянул руку и погладил его подушечками пальцев.              — …Что ты во мне заинтересован, потому что «жадно смотришь на меня», — с довольной ухмылкой добавил Годжо, лукаво косясь на Сугуру.              Сейчас отрицать это было бессмысленно и глупо. Так что Сугуру лишь тяжело вздохнул:              — Она крайне проницательная особа. Но я всё же прилагал огромные усилия, чтобы это не было так заметно.              — Не волнуйся, она говорила и о том, что ты хорошо это скрываешь.              — А теперь надо скрывать это ещё тщательнее и не вести себя больше, как идиоты, — мрачно буркнул Сугуру, сглотнув от неприятных предчувствий, копившихся в подкорке мозга. Но он поспешно отбросил эту тревогу подальше, чтобы вдоволь насладиться хотя бы этим оставшимся и скоротечным временем.              — Сугуру… — Годжо повернул голову к нему, и в его глазах мелькнуло нечто новое, уже то, что не нужно было прятать здесь и сейчас, то, отчего внутри всё сжималось от радости и страха. – А мой страх… Ты его так и не увидел?              — Нет, — покачал головой, лежащей на подушке, Гето. Потом уткнулся взглядом в голубые глаза и какое-то время пытался проделать то же, что некогда на стадионе. Результат остался тем же. – Не получается.              — Может, для того, чтобы получилось, мне нужно сделать так? – встрепенулся Сатору, снова перевернувшись, быстро уместился над Гето, упершись руками по бокам о кровать, и крепко, сильно поцеловал его, почти пожирающе и глубоко, как целовался с ним в первые дни. Словно хотел заглотить, подчинить и поработить, а его язык бесстыдно и почти вальяжно проникал в рот Сугуру так глубоко, как будто хотел последовать привычке своего владельца – нарушить все возможные личные границы, даже в поцелуе.              Гето пришлось снова оттащить от своего рта Годжо за волосы, чтобы втянуть воздух в лёгкие.              — Нет, не вижу, — выдохнул он тяжело.              — А вот так? – спросил лукаво Сатору, занявшись его шеей. Рука его потянулась к нему в штаны.              — Нет, Годжо.              — Тогда, вдруг, надо сократить все возможные расстояния между нами, как вчера ночью? – не унимался тот, и прежде чем Сугуру снова оборвал все его смелые надежды, Годжо, видимо, уже понимая, что ничего не выйдет, просто крепко его обнял и уткнулся носом в его шею.              — Если не видишь… Хочешь, я сам расскажу тебе, чего боюсь сейчас больше всего на свете?              Вопрос был задан не шутки ради или из лукавства, а совершенно серьёзным тоном, тихо, нежно, как если бы Сатору настолько доверял ему, что не боялся открыть и этот свой самый навязчивый страх, который для Сугуру и так был очевиден, без каких-либо способностей.              Чего боялся Годжо?              Сугуру не мог сказать это точно, лишь догадывался, а с учётом того, как именно был задан этот вопрос и как тревожно Годжо дышал ему в шею, а сердце в его груди билось взволнованно и из-за плотно прижатых друг к другу тел отдавалось слабой, но вполне ощутимой вибрацией в чувствах Гето, догадка та была наверняка верна. Годжо сейчас боялся того же, что и Гето.              Что нечто, обретённое так внезапно, будет по каким-то причинам утеряно. Обнаружено, раскрыто, выставлено напоказ, а потом и растоптано. Оплёвано, осмеяно, осуждено – да и чёрт с ним, с мнением всех остальных. Но из-за того, в каком мире им суждено было встретиться, вытекало и другое, то, что пугало до мурашек, до паники в мыслях и нервного стука в голове.              Всё это было заранее обречено. Разве не так?              Эта мысль заставляла Сугуру холодеть от страха так, как никогда в своей жизни.              — Сатору… — выдохнул он, крепко обнимая его руками, и хотел что-то сказать, но в этот момент зазвонил телефон. Это был не звонок вызова, а сигнал будильника, и Сугуру даже на миг поразился тому, что этот сигнал прозвучал так рано. Неужели прошло уже столько часов?!              «Не может быть».              Слишком быстро. Слишком незаметно. Слишком скоротечно!              Он ещё не всё спросил, не всё узнал, не обо всём рассказал. Не всё прочувствовал, не всем насытился. Не насытился вообще ничем! Да и разве это было возможно за такой короткий срок?              Но реальность наступала холодными, расчётливыми шагами, и, несмотря на то, что сигнал продолжал трезвонить, никто из них, сплетённых объятием, не решался вернуться в неё. Кто-то должен был начать первым, и Сугуру чувствовал, что это его задача.              — Нам пора, Сатору, — прошептал он, и тот тихо и разочаровано простонал ему в ухо. Но, к удивлению, возражать, отнекиваться или оттягивать не стал: привстал на руках, снова поцеловал его в губы и, обречённо улыбнувшись, поднялся.              На то, чтобы подготовиться к отъезду, у них ушло около часа. Пришлось отключить все приборы, затушить камин, убрать все следы своего пребывания и осмотреть территорию прежде, чем отключить генератор, нагонявший напряжение на металлический забор. Гето проделывал все эти вещи на автомате, как и несколько раз до этого, когда приезжал один раз за прошедший год, и десятки – за всё то время, что наведывался сюда по приглашению Хайбары. Руки делали уже привычные движения: убирали, закрывали, проверяли замки, а ноги совершали привычные шаги – но все его мысли были заполнены только одним человеком, который сначала помогал ему, а потом вышел во двор, чтобы проверить территорию.              Необычайная тяжесть в груди мешала свободно дышать, пригвождала к кресту все надежды и пережитые, волшебные минуты счастья здесь острыми гвоздями наступающей реальности, от которой на какое-то время удалось спрятаться, но сейчас… Сейчас гвозди вбивались слишком глубоко, и каждое действие, каждый шаг и каждое слово, приближающие тот момент, когда придётся вернуться в Токио, ощущались словно очередной сильный удар молотом по гвоздю, воткнувшемуся в запястье.              Наверное, поэтому они с Сатору теперь говорили мало, больше перебрасываясь словами «по делу». Каждый ощущал эту давящую необходимость возвращаться.              Закрыв входную дверь и спрятав ключ в горшке, Сугуру огляделся. Сатору ещё где-то пропадал, проверяя забор, так что Гето, ожидая его, зашагал по дорожке к пирсу. Звук собственных шагов отдавался по деревянным доскам, словно невидимые часы, синхронизированные с болезненной реальностью, отбивали последние секунды этих прекрасных мгновений. Гето, ощутив, как внутри что-то мучительно сжалось, остановился и переплёл руки на груди. К вечеру стало заметно прохладнее.              Впереди, там, куда тучи ещё не успели добраться, поблескивало оранжево-красноватыми разводами заходящее солнце, маня последними тёплыми лучами, в то время как над домом и частью озера уже всё затянуло серо-синими тучами. Они наливались сине-фиолетовым нарывом, предвещая сильный ливень. От этого поднимался ветер, накрапывал совсем мелкий, но неприятный холодный дождь.              Сугуру поёжился, так как от холода по телу пробежали мурашки. Его посетила мысль, что пора спрятаться в машине, но он даже не успел додумать её до конца: позади раздался звук приближающихся шагов, и вот уже две любимые руки обняли его сзади, к спине прижалось пахнущее как-то по-особенному тело, а горячее дыхание обдало его теплом у уха.              — Стало совсем холодно, — проговорил Годжо, но ни Сугуру, ни он сам не двинулись с места, наслаждаясь коконом тепла и переплетением рук.              Нежные, ласковые поцелуи прошлись по виску Гето, а потом одна из властных рук повернула его голову в сторону, где уже в нетерпении ждали губы. Сугуру всеми клетками тела ощутил, что этот поцелуй был другим, нежели те, какими они обменивались раньше. Сначала поцелуи были страстными и почти пожирающими, потом нежными и изучающими. Этот же, невозможно глубокий и долгий, отдавал привкусом озера, ветра и терпкого дождя. Свободный, последний открытый и безбоязненный поцелуй, который они запечатлели здесь и сейчас, на краю ускользающей от них иллюзии, что в мире кроме них больше никого нет. Кто знает, когда они смогут снова вернуться сюда так, чтобы их обоюдное отсутствие не вызвало подозрений?              «Что, если никогда?»              Прервав наконец поцелуй, Сатору сильнее и крепче его обнял, а потом прошептал на ухо:              — Сугуру? Теперь-то можно сказать, что мне кажется?              Его рука, всё ещё держащая голову Гето так, чтобы они смотрели друг другу в глаза, слегка дрогнула.              — Да, — еле слышно выдохнул Сугуру, смутно догадываясь, что же настолько раздирает Годжо изнутри, отчего он так хочет поделиться этим прямо здесь и сейчас, как хотел и вчера. Но в то же время, догадываясь, Сугуру боялся слышать это, не зная, как отреагировать и сможет ли он сказать нечто подобное в ответ.              — Мне кажется… — начал Годжо, но смутился, поэтому опустил взгляд, закрыв его белыми ресницами и прижался щекой к его щеке. – Мне кажется, что я люблю тебя, Сугуру.              — Только кажется? – слегка улыбнулся Гето, не мешая Сатору собраться с мыслями.              — Нет, не кажется, — уточнил Годжо, снова посмотрев ему в глаза. – Я это чувствую. Можешь не отвечать мне. Просто хочу, чтоб ты знал.              Сугуру и знал это. Чего он не знал, так это что ответить, поэтому с благодарностью поцеловал Сатору. Годжо просто чувствовал – и просто говорил, ему такое давалось легче. Гето же не мог позволить себе подобную роскошь.              Годжо, наконец выразив то, что не давало ему покоя, лишь сильнее стиснул его в объятиях, зарываясь холодным носом в ложбинку за ухом. Сугуру вновь взглянул туда, где заходило солнце, прогоняемое навязчивыми, нетерпеливыми тучами, и увидел, как промелькнула вдалеке острая, витиеватая молния, как будто кто-то злобно усмехнулся, предвещая непогоду.              Через пару секунд в отдалении прогремел гром.              — Гроза приближается, — тихо сказал Гето. – Нужно ехать.              — Тогда пойдём, — поцеловал его Годжо в висок, взял за руку и потянул к машине. Иллюзорный кокон тепла и полной безопасности тут же рассеялся.              Они ехали обратно в полном молчании. Оно не было неловким или угнетающим, ничего подобного. Сейчас молчание между ними значило куда больше слов, никто даже не включил музыку, и Сугуру сам не заметил, как, словно ища поддержки, когда выехал на ровную асфальтированную дорогу, протянул правую руку, посылая Годжо немую нить. Тот, грустно улыбнувшись, непривычно тихий и задумчивый, тут же откликнулся, протянул свою руку – и так они и ехали, переплетя пальцы, до самого первого КПП, слушая лишь шум ветра и начавшийся ливень за окном.              Перед тем, как подъехать к пункту, Сугуру остановил машину вдалеке и впервые нарушил молчание, так и не отнимая своей руки от руки Годжо.              Несколько минут молчал, слушая звук дождя, и Сатору, с нежностью глядя на него, даже позволял ему это.              — Какое-то время нам придётся пересекаться только в подразделении, — выдавил из себя Гето. – Хотя бы несколько дней.              — Сколько? – сразу же спросил Сатору с тяжёлым вздохом. Он выглядел необычайно подавленным, и Сугуру это встревожило. Он сжал руку Годжо крепче и прижал к губам, целуя.              — Сколько выдержим.              — А если я не выдержу и дня?              — Ты должен постараться, — серьёзно проговорил Сугуру. – Никаких случайных касаний больше. Никаких провокационных слов. Никакой кражи предохранителей. Сатору…. – Он сглотнул, так как в горле возник ком. – Сейчас всё слишком серьёзно. Ещё серьёзнее, чем вчера. Мы нарушили закон. И чем старательней мы будем охранять нашу тайну, тем дольше получится… быть вместе… Понимаешь?              Годжо внимательно глядел на него, и его голубые глаза как будто тоже наливались наступающей синевой грозы. Он кивнул и растянулся в широкой, но невесёлой улыбке.              — Мне нужно надеть повязку, — напомнил он, указав на свою руку, стиснутую в ладони Гето. Сугуру понимающе кивнул, но всё же, прежде чем разжать пальцы, в последний раз – надеясь, что в последний только на сегодня – поцеловал тыльную часть ладони. Потом отпустил его руку, чувствуя, как внутрь вбился ещё один гвоздь реальности с резким, оглушающим звуком вколачивания.              Годжо быстро извлёк из кармана повязку и надел её, а потом по его лицу растянулась уже знакомая наглая ухмылка, за которой он старательно, как и просили, замаскировал всё, что испытывал. Как и привык.              — Я готов, — сказал он, снова превратившись в привычного, невыносимого, раздражающего всех Годжо.              Но теперь Сугуру знал, что под этой личиной скрывается тот, кто перевернул его жизнь вверх дном.              Его болван. Его Сатору. Любимый.              Гето снова завёл машину и решительно направил её к первому КПП.