Искажённые

Now you're checking in, checking out

But my heart is not a hotel

                    Всё изменилось.              «Теперь всё изменилось. Обрело смысл. Наполнилось им».              Сколько бы ни пытался Сугуру, ничего не выходило: он постоянно возвращался мыслями к Сатору. Каждую минуту, каждую секунду и мгновение.              Вот уже трое суток Гето был завален работой. Сугуру приезжал в подразделение рано утром и старался провести как можно больше времени либо за помощью Утахиме, либо за чтением и поиском информации. К ученикам и тренировкам с ними Масамичи-сан пока его не подпускал, и было за что. Директор всё ещё на него злился за случившееся с помощником Зенина, но отстранение отозвал, когда получил вполне убедительное объяснение, которое Гето придумывал пару часов. Оно свелось к следующему:              — Масамичи-сама, прошу у вас прощения за тот инцидент. Я глубоко виновен в случившемся и раскаиваюсь в этом. К сожалению, я позволил личной неприязни к сопернику затуманить мне разум на доли секунды – и переборщил с применением силы. Обещаю, что впредь не допущу таких ошибок. Позвольте мне вернуться к работе.              Эти слова, хоть и понравились Яге, всё же заставили директора долго и внимательно глядеть на провинившегося Гето и, хмуря брови в раздумьях, какое-то время сомневаться. Сугуру даже испугался на миг, а не изменилось ли в нём что-то внешне после недавних событий в домике у озера? Ведь, если изменилось всё внутри, то могло ли это нанести свой отпечаток на него и внешне? Это было бы крайне неуместно.                     Наконец, тяжело вздохнув, Масамичи-сан кивнул и проговорил:              — Хорошо, Гето-сан. Возвращайся к работе, приведи мысли в порядок, пока не началась очередная охота. Но к тренировкам с учениками я пока тебя не допускаю.              — Благодарю вас, директор, — сухо согласился Сугуру, понимая и полностью принимая эту степень недоверия. Однако Яга зря волновался: Гето был уверен, что никогда не сможет причинить вреда ученикам. То, что вытворил он на том спарринге, было лишь всплеском ярости по причине банальной ревности. Подчас она начинала застилать глаза, особенно сейчас, пробуждая самое худшее внутри, но Сугуру пообещал себе, что впредь не позволит себе поддаться её тлетворному влиянию.              «Легче сказать».              Получив разрешение, он постарался предельно плотно вернуться к работе. К любой. Пусть между рейдами охотники и могли болтаться без дела, как и предпочитал делать Годжо, Сугуру хотел с головой погрузиться в любую работу, какая представится, лишь бы…              Лишь бы перестать думать о Сатору. Перестать постоянно искать его глазами, жаждать услышать его голос, пересечься с ним, мечтать вновь прикоснуться, ревновать его ко всем, кто мог спокойно и, не скрывая истинные чувства, даже если это было и банальное раздражение, общаться с ним.              Себе Сугуру такого позволить не мог. Как и условились, они соблюдали максимальную дистанцию друг с другом с тех пор, как расстались три дня назад на парковке. Перед тем, как выйти из машины, Годжо долго молчал, сглатывая накапливающуюся то ли от желания, то ли от злости слюну, потом тяжело вздохнул и, так ничего и не сказав больше, даже не посмотрев в сторону Сугуру, быстро вышел и направился к лестнице.              Сугуру выждал пару минут, прежде чем последовать к лифту и вернуться в свою квартиру. Он прекрасно понимал и разделял чувства Сатору, эту гнетущую необходимость вновь прятать всё, что на душе, контролировать слова, движения, даже взгляды – это могло казаться возбуждающим и захватывающим, если бы только не грозило им не просто осуждением, возможно, лишением уважения со стороны окружающих, но и банально потерей головы.              Это подавляло. По крайней мере, Сугуру именно так себя и чувствовал.              В первую же ночь после расставания, одинокую и холодную, на пустой кровати, ему до дрожи в коленях хотелось нарушить самим же установленное правило – и подняться тайно на седьмой этаж, тихо постучаться и, когда откроют, — а ему откроют — снова сжать в руках тёплое, родное тело. А потом до изнеможения вновь наслаждаться им.              Одному Будде известно, сколько усилий приложил Гето, чтобы не позволить себе этого сделать. Все последующие дни – чтобы сохранять эту самую дистанцию. И видя, улавливая в воздухе и ощущая на подсознательном уровне, как Годжо старается сделать то же самое в те короткие моменты, что они пересекались, понимая, сколько нечеловеческих усилий стоит Сатору быть собой прежним, чтобы ничем не выдать чувства – это лишь сильнее отражалось внутри Гето самыми нежными и тёплыми ростками. Они разрослись внутри так обильно, пышно, что Сугуру иногда чудилось, будто они невидимыми стеблями и листьями вырываются наружу, сквозь кожу, глаза и рот, оплетают его шею колючим терном и сдавливают её в приступе любви и обожания – а это могло быть заметным и опасным.              Поэтому всеми силами он постоянно напоминал себе, что это даже не для его безопасности, а для безопасности Сатору. Тот, конечно, явно думал в похожем ключе.              Но несмотря на все попытки сосредоточиться на чём-то другом, эти дни были наполнены мыслями только о нём, о любимом болване, о том, как они прикасались друг к другу, любили и владели друг другом. Тело при этом изнурительно, томительно и сладко постанывало, требуя снова испытать то же, крича о необходимости наполниться не только мыслями, но и буквально срастись с Годжо снова.              «Невыносимо».              Уж как там держался Сатору, Сугуру не знал, но, если судить по себе и тому, что из них двоих именно он был более сдержанным, а Годжо всегда следовал за своими порывами, то последний прикладывал раза в два больше усилий, чтобы не выбить ему дверь в квартиру ногой и не ворваться внутрь.              Гето улыбнулся этой мысли.              «Так, Сугуру. Хватит думать о нём. Сосредоточься!»              — Вспомнил что-то приятное? – вдруг, оторвавшись от бумаг, поинтересовалась Утахиме, внимательно оглядывая его. Гето стоял у стены с развешанной картой местности и пытался изучить все метки перемещения Сукуны, миграции падальщиков и все якобы волонтерские пункты, которые были уже развернуты в Старом городе.              Несмотря на то, что план, придуманный ещё до событий в Сибуе, уже потерял свою актуальность и сейчас рассматривался Гето как бесполезная трата ресурсов, всё же кое-что полезное можно было из него почерпнуть. Например, осуществляемая деятельностью «воронов» Мэй Мэй разведка позволяла отслеживать точки, где были замечены Сукуна, его синеволосый приспешник или кто-то из девиантных тварей. Отслеживать – и хотя бы попытаться прикинуть, что они там делали, чтобы потом, когда придёт время, составить план более детальный. Миграция падальщиков, начавшаяся несколько дней назад, была отмечена большими красными стрелками. Все стрелки указывали в центр Старого города, куда и тянулись на всё возрастающие скопления людей-изгнанников стаи неперебитых ранее и обращённых чуть позже падальщиков, вылезших из своих многочисленных щелей. Твари были отмечены серыми точками, пунктирами с векторными стрелками – их перемещения. Они тоже сдвигались в нужное место.              А вот девиантные твари, такие, как синеволосый Махито, отмеченный синей точкой, как и Сукуна, красная точка, не спешили бросаться на любезно выпяченный ими «ужин» в виде скоплений людей. Как и следовало ожидать, для этого они оказались слишком разумны. Появлялись в разных местах, в разные даты, но при этом, если изучать даты в хронологическом порядке, создавалось впечатление, что и они продвигались к центру Старого города.              «Впечатление».              В этом была проблема. Всё нутро Гето кричало о том, что это всего лишь хорошо демонстрируемая часть плана твари по имени Сукуна. Чтобы убедить Старейшин и охотников в том, что у них медленно, но всё идет по плану. Интуиция же настойчиво говорила, что Сукуна преследовал какую-то другую цель. Но какую?              Сугуру провёл пальцами от ранних точек, где был замечен Сукуна, до более поздних, раздумывая над этим вопросом. И совершенно забыл, что так и не ответил на другой.              — Я задала вопрос, — напомнила ему Утахиме слегка обиженно. – Вспомнил что-то приятное? Или кого-то?              — С чего ты взяла, — выдохнул Гето, не горя желанием вести разговоры. Пусть они с Утахиме и знали друг друга довольно давно, пусть и поддерживали профессионализм в общении, дружить с ней и отвечать на такие личные вопросы Сугуру не собирался. Несмотря на своё изначальное нежелание включаться в работу с киотскими коллегами, Гето изменил решение после Сибуи, когда понял, что таким образом у него получится дольше и активнее избегать Годжо.              «Я дурак», — сейчас думал он о самом себе тогдашнем. Тогда он был в ужасе, растерянности, в страхе и отрицании очевидных вещей, гнул свою линию до упора, убеждая себя, будто он «нормальный», так рьяно, что почти поверил сам себе. Даже запланировал уехать на дикую охоту, и всё пошло бы по плану. Если б только Годжо не был настолько порывистым и настойчивым. И теперь, сегодняшний Сугуру, был крайне благодарен ему за это. Он устал сопротивляться тому, кто он есть. Он принял это, и теперь это казалось ему абсолютно нормальным. Разве могут его чувства к Годжо быть чем-то греховным и постыдным?              Поэтому то, что он включился в работу тогда, было лишь попыткой убежать от очевидного. Сейчас же – просто попыткой скоротать время, отвлечься, но Годжо даже в мыслях Сугуру был настойчив и нагл, вообще не хотел уходить из них, наполняя разум каждую минуту сладким воспоминанием о прошедших днях у озера, а тело – отголосками испытанных прикосновений и совершенного слияния.              — Ты улыбался своим мыслям, — хмыкнула Утахиме, поправив новый бант в волосах. Она всегда носила банты, это было ужасно старомодно и странно. – Влюбился что ли?              — Что за бред, — слишком поспешно ответил Сугуру, нахмурившись. Он полагал, что держал лицо серьёзным постоянно. – Я просто вспомнил шутку.              — Поделишься ею?              — Утахиме-сан, тебе делать нечего? – слегка рассердился Гето. – Мы с тобой коллеги, а не друзья. Вот и давай заниматься работой.              На какое-то время повисла тяжёлая неприятная тишина. Сугуру уже пожалел о своих словах, они прозвучали грубо, но вместе с тем – правдиво, однако это не уберегло его от уколов совести. Пусть у них с Утахиме всегда были нейтральные, а иногда – холодно-вежливые отношения, пусть Гето никогда не нравилось то, что его коллега следила за каждым его шагом в Киото и докладывала директору, всё же плохим человеком она никогда не была. У неё был свой свод принципов и правил, которому она следовала. Вот только это был свод принципов и правил редкой ханжи, карьеристки с комплексом отличницы и святой верой в авторитет вышестоящих должностей, отчего она не могла не испытывать к ним заведомое уважение, даже если они того и не заслуживали, и даже изрядно перед ними лебезила. А после того, как он по дурости своей сломал руку тому бугаю на тренировке, от Утахиме стало ощущаться и немного… страха? Или даже много?              Не сказать, чтобы он не заметил, как отношение к нему окружающих с приятельского и располагающего к себе сменилось лёгкой осторожностью. Однако какого-то дистанцирования он не ощутил, когда вернулся после того инцидента. Студенты лишь с бо́льшим интересом поглядывали на него, прочие охотники – с настороженностью, не выходящей за пределы профессиональной лояльности, его лишь неодобрительно пожурил Нанами-сан, не считая выговора от директора. А вот разведчица Мэй Мэй, наоборот, стала улыбаться ему куда чаще, даже иногда флиртовала с ним в лёгкой форме, в тяжёлой – с Годжо, при этом поглядывала на самого Гето как-то странно, но Сугуру, несмотря на постоянные уколы ревности, сохранял поразительное ледяное спокойствие. Потому что именно с ним Сатору провёл тот выходной у озера, именно с ним переплетались их тела, именно ему Годжо почти что в любви признался. Хотя без «почти». Признался ведь. Так что Сугуру старался всеми силами не поддаваться на колющие проделки ревнивой ярости, и всё же такой демонстративный флирт Мэй Мэй его настораживал. Неужели она что-то почуяла?              Однако Сёко-сан настолько хорошо отыгрывала внезапную «возлюбленную» Годжо, то кладя ему голову на плечо, то садясь как можно ближе, то беря его под руку, но больше не целовала, хвала Будде, что уже через пару дней в подразделении все были уверены в том, что давние друзья действительно начали встречаться. Даже директор Масамичи, знающий их много лет, пусть и был крайне удивлён, но, приняв как данность, недавно сделал Сёко-сан замечание в столовой, чтобы она «перестала так себя вести». После этого Сёко-сан, словно закрепив в умах всех окружающих нужную ей мысль, стала снова больше пропадать в своих холодных пещерах.              Гето в очередной раз поразился тому, как необычайно повезло Годжо иметь такую подругу. Когда-то и у самого Сугуру имелся такой друг, но потом что-то пошло не так… Причём, Гето прекрасно знал, что именно. Он бы отдал полжизни, чтобы вернуть всё как прежде и Хайбара был жив, а их дружба снова стала крепка. И чтоб больше не чувствовать это ошеломляющее, оглушающее чувство вины перед погибшим другом, обострившееся лишь сильнее, ведь теперь Гето сдался во власть Годжо Сатору и собственному осознанию того, кем является.              «Надеюсь, ты встретишь того, от чувств к кому уже не сможешь убежать», - снова вспомнил он пророчество Хайбары и мысленно горько улыбнулся.              «Ты был чертовски прав».              Он бы и вправду отдал полжизни, чтобы вернуть друга… Но если бы не смерть Хайбары, Гето никогда не перевелся бы в токийское подразделение и теперь не был бы так влюблён. У всего есть свои причины, так?              Ну что ж. У каждого были недостатки, изъяны и червоточины. До недавнего времени Гето искренне считал, что его главным изъяном была тяга к своему полу, которую он в упор отрицал, а потом, после встречи с Годжо – и «извращённые» желания по отношению к нему. Оказалось, это совсем не изъян, а прекраснейшее из чувств, что он когда-либо испытывал.              А вот у Утахиме, с которой он был вынужден общаться, из недостатков была её ханжеская, немного чопорная натура.              — Всё ещё сердишься? – спросила тихо Утахиме, и по её тону, слегка печальному, Сугуру понял, что она имеет в виду. Но начинать разговор об этом сейчас, с ней, он не планировал.              — Понятия не имею, о чём ты.              — Я… о том, что случилось год назад, — проговорила она. – Это ведь из-за меня распространились те слухи. Хотя я не хотела, чтоб так случилось.              — Уже всё равно ничего не изменить, зачем теперь сожалеть? – отмахнулся Сугуру, снова ощущая, как в груди поселилось нечто неприятное и мрачное.              Каждый раз, когда он вспоминал о случившемся год назад, это тяжёлое чувство появлялось. Оно буквально терроризировало его весь год, не давало дышать, сдавливало грудь и вытесняло все прочие позитивные эмоции, растаптывало, и вот теперь, когда одному взбалмошному человеку внезапно удалось сделать так, чтоб Гето снова ощутил себя счастливым и способным думать о приятных вещах, ему очень не хотелось снова возвращаться к былой тяжести. Несмотря на усилившееся чувство вины, ведь Хайбара оказался прав, Сугуру был несказанно рад и взволнован ощущать те сказочные, почти волшебные чувства, пусть они и были сопряжены с другими, менее сказочными, такими как уколы необоснованной ревности, постоянная тоска и неспособность сосредоточиться на серьёзных вещах. Если раньше он был отравлен кислотой вины и отрицания, впитавшейся в кожу и разъедающей его внутренности, то теперь по вновь исцелившимся венам текла кровь, наполненная лишь чувствами к Годжо. Все ещё горькая и тягучая, но уже текущая и живая.              «Хватит думать о Годжо», — снова напомнил себе Сугуру.              — Давай лучше подумаем, зачем Сукуна появлялся здесь, — Гето указал на участок карты, — здесь и здесь. Что ему было там нужно?              — Да кто ж поймет этих тварей, — пожала плечами Утахиме, слишком уж небрежно относясь к этому. – Ты же видел, что твари устроили в Сибуе! Они разрывали людей на части, обгладывали их кости. Ты видел, что мы нашли в том подвале. Разве тварь, способная сотворить такое, имеет какую-то конкретную цель, кроме голода и кровожадности?              «Конечно, имеет», — подумал про себя Сугуру, поражаясь недальновидности Утахиме и её нежелания видеть очевидные вещи.              — Сукуна смог сотворить из трупа тварь себе в напарники, — напомнил мрачно Сугуру. – Считаешь, он руководствуется просто кровожадностью?              — Я не знаю, — честно призналась охотница. – Пусть Совет раздумывает над этим. А я лишь пытаюсь реализовать план «Казе» и сохранить при этом как можно больше жизней.              — Думаешь, получится? – скептично усмехнулся Сугуру.              — Ну, вроде всё идет как надо, — качнула она головой, отчего огромный бант в волосах задрожал, а шрам, пересекающий лицо, слегка потемнел. – Сам же видишь: падальщики мигрируют туда, куда нужно. Военные развернули хорошо охраняемые волонтерские лагеря, от изгнанников там отбоя нет. Зачистка падальщиков и тварей проводится по плану. Осталось подождать, когда на крючок клюнет и этот ваш Сукуна. Он всего лишь заражённая вирусом тварь, он потянется за остальными.              «Или он просто хочет, чтобы вы так думали», — закопошилась внутри неприятная, но очевидная для Сугуру мысль. Однако делиться ей он не стал. Он и так уже сделал для киотского подразделения всё, что мог себе позволить. Если они не хотят видеть столь ясное, это их проблема.              Отметки на карте беспокоили Сугуру.              Большие красные стрелки, тянущиеся к центру, как будто намеренно должны были усыпить бдительность. Что, если Сукуна умышленно направлял падальщиков и прочих тварей от того, что действительно имело значение? Мог ли этот монстр в облике подростка контролировать падальщиков так явно? Почему нет? Он какими-то только одному ему известными путями что-то мастерил в своих «лабораториях», найденных не так давно охотниками, сумел создать тварь, способную ускорять процесс обращения людей, даже дал ей зачатки разума… И после этого Гето должен поверить, будто Сукуна купился на этот план?!              Нет. Он определенно пускает им пыль в глаза. Уводит внимание от чего-то, что могло бы представлять для него интерес или ценность. Теперь, когда меры безопасности в Новом городе усилены, в него нельзя было проникнуть так легко, как он проделал это в Сибуе. Тогда они считали его всего лишь девиантной тварью. Но Сукуна явно был кем-то большим, и Инцидент в Сибуе был его своеобразной визитной карточкой, представлением, даже заявлением. Он словно декламировал всем вокруг: я здесь. Но зачем он здесь? И кто он такой?              Гето вынужден был признать, что не может не то чтобы чётко, даже отдалённо ответить себе на эти вопросы. Пристально всматриваясь в карту, он словно пытался проникнуть дистанционно в разум этой жуткой твари, понять её мотивы, желания, а уже потом и действия.              А вдруг, направляя падальщиков к центру так, как и ждали Старейшины, Сукуна что-то прятал от взгляда охотников? Если так, то это должно быть на карте, прямо перед носом, но спрятано. Гето очень старался, сосредоточившись, зацепиться взглядом за это незримое «что-то».              Получалось плохо. Всему виной было то, что мысли не желали заостряться. Точнее, он их настойчиво натачивал – но все колья направлялись не в сторону врага, а в оборону, защищая его чувства и мысли. Особенно теперь, когда, с переходом их отношений с Годжо на более близкий уровень, Сугуру начал ощущать себя крайне уязвимым.              В этот момент у Утахиме зазвонил телефон. Она ответила на вызов, и Гето не стал прислушиваться, а уже через минуту, отключив, сообщила:              — Директора Гакугандзи и Масамичи вызывают нас в большую аудиторию. Собрание уже назначено.              — Сейчас?              — Через полчаса, — пожала она плечами, и Гето, вздохнув, последовал за ней.              Собрание охотников, о котором возвестили с самого утра, было необычным событием. Но главы двух подразделений хотели сделать какое-то заявление, возможно, как раз касательно плана поимки Сукуны, так что пропускать было ни в коем случае нельзя, и Сугуру даже испытал желание позвонить Сатору и убедиться, что тот вообще приехал. Но он быстро подавил в себе это неуместное проявление заботы, понадеявшись, что его любимый болван всё-таки в курсе, а не спит, раскинувшись, как звезда, на кровати до сих пор.              Гето еле сдержал мягкую улыбку, вспомнив, как любил спать Сатору. Даже спал он в хаосе и нагло, забирая себе всё пространство и одеяло.              «Хватит думать о Годжо, бога ради!»              Большая учебная аудитория представляла собой просторный зал для лекций, но использовалась очень редко, так как студентов насчитывалось крайне мало, и все предпочитали обычные учебные классы. Но сегодня аудитория пришлась как нельзя кстати, поскольку директора созвали всех охотников на собрание: не только тех, кого Гето уже знал, но и тех, кто прибыл совсем недавно.              У него ещё не было возможности познакомиться с прибывшими из бывших префектур, где находились по долгу дикой охоты, так что он, зайдя внутрь вместе с Утахиме, окинул всех быстрым взглядом и последовал на небольшое возвышение, на котором рядами располагались студенческие сиденья. Утахиме тут же потянулась к «своим», заняв место среди прибывших киотских охотников, а вот Сугуру, окинув некоторых бывших коллег неприязненным взглядом, не собирался туда идти. Поэтому занял место неподалеку от разведчицы Мэй Мэй, и та обворожительно ему улыбнулась, снова всем своим видом демонстрируя, будто все окружающие собрались только ради неё. Гето даже нравилась эта её холодная королевская уверенность в своей неотразимости, она одновременно притягивала и отталкивала, но, даже если б не его чувства к Годжо, он никогда не позволил бы себе проявить инициативу к такой, как Мэй Мэй. Себе дороже. Рядом с Мэй Мэй сидела уже знакомая Акари Нитта со своим братом.              Здесь также присутствовали и Сёко-сан, сидящая внизу, и Кенто-сан, рядом с которым расположился незнакомый молодой охотник в шапке, о чём-то оживлённо с ним переговаривающийся. Присутствовали даже студенты, как токийского, так и киотского подразделений, большой дружной группкой обособившись от «стариков»: Фушигуро, немой мальчик Инумаки, Маки-тян, здоровяк Тодо.              Гето внезапно испытал горькое сожаление, что не видит среди них рыжую макушку Кугисаки. И уже никогда не увидит – и это царапнуло его чувством вины, но он быстро отбросил это ощущение. Такова жизнь охотника. Кто знает, скольких студентов и охотников здесь не будет на следующем собрании?              Пока все подтягивались, Гето различал лица и незнакомых ему охотников, попутно ощущая, как информация о страхах новых людей, тех, кого он ещё не встречал, наполняет его разум, заставляя как обычно почувствовать неприятный металлический вкус на губах. В этом зале он уже почти у всех «собрал» и «накопил» эти образы, их самые затаённые, сокрытые в тени подсознания страхи. Они лезли к нему в голову сами, словно он был магнитом, собиравшим металлический песок с поверхности, и Сугуру порой уже даже не акцентировал внимание на этом, просто получая эти данные, сохраняя их, но не собираясь использовать за ненадобностью.       Один из незнакомцев, уже в возрасте, с выражением крайнего недовольства и с длинной деревянной зубочисткой в зубах, вальяжно развалился возле Сёко-сан и тяжело вздыхал с утомлённым видом. Его страхи были так банальны, «вылезли» одними из первых – и сразу же метнулись к Сугуру в форме мысли, что охотник, помимо заострённого страха смерти, боится ещё и тесных помещений. Там было что-то другое, вполне обычное, но Гето не стал углубляться, просто «заглотил» мысленно эту информацию. Когда и если ему потребуется воспользоваться ею, он сможет извлечь её из своей «копилки».              Рядом с этим незнакомцем сидел ещё один охотник, внешность которого сразу же бросалась в глаза: очень крупный, мощный, нескладный, похожий на большого зверя, с короткими редкими чёрными волосами на большой черепушке, но куда примечательнее было его лицо. По его чертам и оттенку кожи, не тронутой его особенностью, Гето уловил, что перед ним представитель негроидной расы, но большая часть его головы, лица и шеи была подвержена поражению витилиго, о каком Сугуру доводилось читать, так что охотник обладал почти светлой кожей, за исключением пятен тёмно-шоколадного оттенка, хаотично расположенных на его голове. Два из них, довольно большие, едва ли не симметрично оставались на его глазницах, создавая вполне забавную ассоциацию и, услышав, как к нему обращались другие, называя «Пандой», Гето понял, что эта аналогия пришла в голову не только ему. У этого охотника со странной внешностью страхов было меньше, чем у предыдущего, но столь же обычные.              А вот другой охотник, совсем юный и тощий, в белой куртке, с бледным лицом, большими усталыми глазами и чёрными непослушными волосами, выглядел столь отстранённо, будто находился не здесь, и едва ли не болезненно. Незримая аура силы, окружающая его, Гето весьма заинтересовала, но что ещё интереснее: информация о его страхах просочилась к нему ближе, но в какой-то момент, словно притянутая обратно этой же силой, резко проскочила назад, так, что Сугуру не успел её прочесть и «заглотить».              «Очень любопытно».              Он встречал лишь одного человека, у кого не смог прочитать его страхи. И лишь одну тварь, у которой страхов как будто не было вовсе. А теперь ещё и этот болезненный юноша, чей страх он не успел зацепить, словно его вырвали обратно из рук крепкой хваткой какой-то незримой силы.              Последним вместе с директором Масамичи заявился, конечно, Годжо. Он широко улыбнулся, приветствуя всех, оглядел присутствующих, лишь на мгновение задержавшись скрытым за повязкой взглядом на Сугуру. Всего на мгновение, но Гето был готов поклясться, что мягкая, нежная улыбка, сменившая широкую предшественницу, была предназначена именно ему. Потом Сатору тут же отвернулся и направился к Сёко, а, увидев знакомые новые лица, сразу же по-свойски поздоровался с ними, шутливо ударив Панду под дых. Бледного мальчишку он даже обнял и беспардонно потрепал за волосы, на что тот и не думал обижаться, а, поднявшись, почтительно поклонился.              Когда все уселись, Масамичи-сан перебросился парой слов с директором Гакугандзи, который больше молчал, смеряя всех своим якобы мудрым, а на деле – с чувством возрастного превосходства взглядом, и прошёл к небольшой трибуне лектора.              — Приветствую всех, — сухо отозвался директор, а потом сразу же включил слайд, словно все снова превратились в студентов. На слайде отобразилась такая же карта, на которую недавно так усиленно таращился Гето. – Сразу перейду к делу, чтобы не отнимать лишнего времени. Пока идёт реализация плана «Казе», всем свободным охотникам, включая и студентов, приказано приступить к зачистке больших потоков падальщиков, потянувшихся к району Тошима. Более опытные охотники займутся поимкой тварей, менее опытные – падальщиками, ну а студенты начнут практику в самых относительно безопасных районах. Работать будут в парах, за исключением Оккоцу. Сами знаете почему…              Несколько голов повернулось в сторону бледного юноши, возле которого сидел, непринуждённо развалившись, Сатору. Его светлая, почти белая макушка резко контрастировала с угольно-чёрной макушкой незнакомого юноши, и Гето снова вспомнил, как зарывался пальцами в эти мягкие волосы и вдыхал их запах.              Выругавшись на себя, он прогнал эти мысли и переместил взгляд на юношу. Тот, внезапно словно ощутив его взгляд, закинул голову назад и вбок и внимательно посмотрел на Сугуру. От него исходили, почти сочились странные непроизвольные потоки проклятой энергии, которую он то ли не хотел, то ли не мог блокировать.       «Интересно».              Надо будет спросить об этом у Сатору. Судя по тому, как он беспардонно вторгался в личное пространство юноши, это был его бывший ученик.              — …Зачистку начнём завтра, — продолжал Масамичи. – Вот тут есть списки всех пар охотников и районов, куда они направляются. Обо всех передвижениях и начале операций сообщать мне или директору Гакугандзи. И без фокусов… Это я тебе, Годжо.              — Вы же сами знаете, Масамичи-сан, я без фокусов не умею, — самодовольно откликнулся любимый болван. – Так не весело.              «Охота – это весело, Кугисаки». Так вроде говорил Годжо? Неужели смерть Нобары его ничему не научила? Сугуру казалось, что он осмыслил происходящее, но, похоже, характер Сатору тяжело было обуздать даже ему самому. Странно, что Гето теперь это не злило, а, наоборот, почти умиляло. Это было частью того Сатору, в которого он так непрошено влюбился.              — Я смотрю, за время моего отсутствия на дикой охоте ты, Годжо, совсем не изменился, — проворчал, хмыкнув, охотник с зубочисткой во рту. – Всё тебе веселье подавай. Масамичи-сама, я надеюсь, я не с ним в паре? Не хочу вляпаться в дерьмо, а то, что Годжо начнёт чудить – это неизбежно.              — Не волнуйся, Кусакабэ-сан, — примирительно уточнил директор. – У Годжо теперь есть свой напарник, который, кажется, научился усмирять его нрав. Так что тебе дерьмо не грозит.              — Хм, благодарю. Любопытно только, что это за уникум такой нашёлся, — глаза охотника пробежались по залу, но никого не найдя, так как Гето сидел выше и почти параллельно сзади, он завертел головой сильнее. А вот бледный парень, которого назвали Оккоцу, сразу же снова повернул голову в сторону Сугуру и оставил на нём долгий, пронзительный взгляд, в котором Гето уловил настороженность и что-то ещё, ему непонятное.              — Знакомиться будем позже, — буркнул Яга. – Завтра всем быть с утра. Всем, — сделал он ударение, проткнув глазами в очках своего протеже, который широко, почти счастливо улыбался, о чём-то переговариваясь с Сёко и тем, кого назвали Кусакабэ.              — Я понял, директор, — кивнул Сатору, и на этом собрание было бы закончено, но Гето ясно ощутил, что главное они так и не затронули. Поэтому поднял руку.              — Да, Гето-сан. Говори.              — Почему все молчат про Сукуну? – спросил хмуро Сугуру, обводя зал взглядом. – Зачистка падальщиков – это, конечно, очень нужное дело, но не должны ли все охотники сейчас сосредоточиться на поимке главной твари?              — Гето-сан, — раздался недовольный голос Утахиме. – Ты же знаешь, что на это как раз и работает план «Казе», предложенный тобой же.              Как мило. Когда нужно было заткнуть Сугуру, киотское подразделение вспоминало, что план был предложен Гето на Совете. Во всех остальных случаях – план был придуман Старейшинами. Сугуру слегка усмехнулся.              — И всё же, несмотря на этот план, есть ли смысл рассредотачивать силы охотников и занимать их мелюзгой? – не согласился он, заметив, как почти все подняли на него глаза. Белая макушка снизу повернулась. Видеть Сатору в повязке сейчас было совсем непривычно. – Что, если Сукуна именно этого и добивается? Чтобы мы распылили все свои силы по мелочам и упустили из виду что-то важное?              Гето вдруг показалось, что в выражении лица директора мелькнуло нечто странное, и он слишком поздно понял, что, возможно, такая же мысль посещала и Масамичи, и даже Годжо, судя по тому, как он слегка напряг лицо. Наверняка они не хотели поднимать свои подозрения на всеобщее обсуждение. Ну раз так, могли бы предупредить. Выходит, Годжо знал куда больше самого Сугуру?              Что-то неприятное кольнуло внутри.              — Не думаю, что этой твари хватит на такой ход разумности, — отстранённо и деланно незначительно проговорил Масамичи. – Но я приму твои опасения к сведению, охотник Гето Сугуру.              — И всё же целесообразнее в первую очередь во что бы то ни стало разыскать Сукуну, — проговорил Гето, нахмурившись. – У меня сложилось стойкое ощущение, что мы видим на карте только то, что нам хотят показать.              — Мои «вороны» шерстят Старый город не покладая рук, Гето-сан, — отозвалась Мэй Мэй. – Но даже я вынуждена признать, что тварь, которую ты называешь Сукуна, исчезла. Мы не знаем, где она.              — Поэтому у нас нет времени гадать, — поспешно подхватил Масамичи. – Нужно заняться тем делом, что у нас есть.              — Но…              — Думаю, сомнения возникли не только у моего напарника, — встрял с лёгкой наглостью Годжо, не глядя на Сугуру, — но я куда больше рад тому, что придётся действовать, чем поискам глубинного смысла в действиях обычной твари, даже пусть и девиантной. Пора бы уже нашинковать падальщиков. Моё мачете соскучилось.              Глаза Сугуру резко прищурились, прожигая белый затылок недовольным взглядом. Его только что попробовали заставить замолчать?.. Заткнуть?              «Болван».               — Тогда на этом и закончим, — завершил Масамичи. – Все свободны.              Гето какое-то время сидел на месте, молча наблюдая за тем, как присутствующие медленно покидают аудиторию. Годжо, сидящий внизу, тоже не торопился уходить и делал вид, что поддерживает с кем-то разговор.              Когда же зал почти опустел, Сугуру поднялся и стал неспешно спускаться. Поравнявшись с Сатору, он замер и смерил его недовольным взглядом.              — И зачем? – спросил он, и Годжо, сразу же сообразив, о чём речь, быстро обернулся, чтобы поглядеть, кто ещё остался в аудитории.              — Позже, — тихо проговорил он, а потом широко кому-то улыбнулся и позвал бледного паренька. – Эй, Оккоцу-кун, ты просил познакомить вас. Иди сюда.              Стройный юноша поднялся и сильно выпрямился. Чуть ниже ростом, тощее и стройное тело, широкое лицо, большие изучающие синие глаза, очень бледное лицо и копна чёрных волос, падающих на лоб. Он выглядел совсем молодо, но вместе с тем в нём сквозил какой-то горький опыт, подобающий лишь взрослым. Форма охотника у него удивительным образом отличалась от других цветом: белая куртка с поднятым воротником, в то время как тонкие ноги были облачены в обычные охотничьи штаны стандартной формы.              Но Сугуру заинтересовало даже не это. А то, что он ощущал вибрацию и всполохи проклятой энергии рядом с юношей, как будто возле него искажалось пространство, вибрировало и пульсировало, словно даже свет преломлялся и таким образом создавалась невидимая, слегка темноватая аура. Гето не мог отделаться от ощущения, что через эту ауру за ним как будто кто-то наблюдает.              — Гето, это Оккоцу-кун, охотник особого ранга, только недавно закончил учебу, но уже побывал на дикой охоте, — представил Сатору, хлопнув того по плечу и совершенно с ним не церемонясь. – Очень талантливый юноша. Лучше с ним не связываться.              — Да ну, — хмыкнул Сугуру, не совсем понимая почему.              — Оккоцу-кун, это охотник особого ранга Гето Сугуру, мой новый напарник и… друг, — еле заметная заминка подсказала Сугуру, что Сатору подбирал нужное нейтральное слово. Правильнее было бы сказать «любовник» или «возлюбленный», но, разумеется, надо быть совсем безумным, чтобы выпалить такое. – Прошу любить и жаловать.              — Рад знакомству, Гето-сан, — с почтением поклонился Оккоцу, перемещая внимательные глаза сначала на Гето, а потом на бывшего учителя, задержался на улыбающемся лице Сатору, а потом снова на Гето. – Вы задали на собрании очень правильный вопрос. Честно говоря, я читал отчёты об Инциденте в Сибуя, и хотел бы потом задать вам пару вопросов о том, каким вы видите эту тварь. Сукуну. Судя по всему, ваш взгляд на неё отличается от того, что думают в Совете.              — А, в Совете те ещё дураки, — отмахнулся Годжо так, словно говорил не о высшем органе управления Гильдии, а о кучке каких-то полоумных старикашек. Хотя для него так и было. – Оккоцу очень способный, я потом объясню в чём его способности, тебе понравится.              — Был рад знакомству, — всё так же вежливо отозвался юноша и, извинившись, направился к выходу. Годжо проводил его каким-то нарочито весёлым выражением лица. Потом повернулся к Сугуру и тихо позвал: — Идём. Кое-что расскажу.              Гето не стал возражать. Его взгляд упал на левый кулак Годжо, который тут же крепко, почти до побелевших костяшек сжался, словно тот прилагал все усилия, чтобы не взять его за руку и не увести за собой. Вместо этого кивком головы с нимбом непослушных волос, торчащих вверх из-за повязки, он указал на выход.              Когда они вышли, коридор уже опустел. Лишь вдали красовалась точёная фигурка Мэй Мэй, и она, увидев их, кокетливо помахала рукой и скрылась.              — Сюда, — позвал Сатору, открывая сёдзи учебного класса, где было пусто и темно из-за прикрытых штор.              Гето замер на пороге, не собираясь входить, и подозрительно подняв одну бровь.              — По какому вопросу? – спросил он.              — Сугуру, затвори дверь хотя бы на минуту, — подошёл к столу Годжо, слегка уселся, оперевшись о него. – Не собираюсь я ничего делать. Это важно. У нас будет серьёзный разговор.              Такое объяснение прозвучало убедительно. Гето вошёл внутрь и задвинул сёдзи обратно. И сразу же услышал звуки шагов за спиной, а уже в следующую секунду сильные руки, схватив его за плечи, развернули, и Годжо, прижав его к стене, прильнул к его губам так страстно, словно умирал от жажды и это было его единственное спасение.              Сопротивляться было бесполезно. Даже не хотелось, если честно, поэтому Сугуру, позволив ему и себе какое-то время сливаться в горячем влажном поцелуе, всё же отыскал в себе силы и мягко, но настойчиво оттолкнул его.              — Сатору, — строго напомнил он одной интонацией, и тот, сокрушённо кивнув, быстро отошёл. Тяжело дыша, томительно и виновато улыбаясь. Слишком очаровательно, чтобы Гето смог злиться дольше пары секунд.              — Извини, — протянул Годжо, усаживаясь за одну из учебных парт и напоминая тем самым провинившегося ученика. – Не мог ничего с собой поделать. Мечтал об этом все эти дни.              — Обманщик. А я только хотел похвалить тебя за сдержанность, — усмехнулся Сугуру, быстрым жестом стирая со слегка распухших губ мокрые следы. Знакомый запах уже родного, такого желанного тела заполонил ненадолго ноздри, и потребовалось пару раз глубоко вздохнуть, чтобы прогнать его и успокоить вспыхнувшие чувства.              — Ну прости, прости, — схватил голову руками Годжо. – Не могу больше терпеть. Я идиот.              — Ты идиот, — нежно улыбнулся Гето, но ругаться больше не стал. – Так и о чём ты хотел поговорить? Или это была уловка, чтобы затащить меня сюда?              — Не совсем, но я использовал этот разговор, чтобы затащить тебя сюда, — совершенно без раскаяния признался Годжо, откидываясь на спинку сиденья и наклонив голову набок, уставившись с такой похотливой ухмылкой, что Сугуру ощутил, как внутри всё затрепетало.              Сжав кулаки и скрестив руки на груди, он посмотрел исподлобья на наглеца.              — Тогда говори.              Ухмылка, слишком много рассказавшая о мыслях Годжо, где им вдвоём было явно горячо, тесно и очень приятно, обречённо слетела с его лица, сменившись кислой гримасой и тяжёлым вздохом.              — По правде говоря, я должен был рассказать тебе об этом ещё в тот день, когда мы договорились встретиться на парковке, — проговорил Годжо. – Но ты меня так ловко похитил, а потом так ловко соблазнял, что я позабыл обо всём на свете. Как-то не до этого было.              — И?              — Это насчет Зенина и подозрений о том, что случилось с печатями в Сибуе, — помрачнел Сатору, а Гето сразу напрягся.              Когда Годжо начал рассказывать, Гето моментально спустился с волны трепета и томительной тоски, которые охватывали его мысли и тело, стоило остаться наедине с Годжо – да и вообще просто думать о Годжо – в холодную, липкую реальность, где страх и подозрения цеплялись к разуму не хуже проклятой энергии. Он услышал и об остатках энергии, идентифицированной Сатору как принадлежащая Зенину-младшему, и о кусочке порванного пояса, и о совместных с директором подозрениях о том, что кто-то «помог» Сукуне проникнуть к Новый город. Вот только зачем? С какой целью?              — Считаешь, Зенин причастен? – нахмурился Гето. – Я могу поверить, учитывая его мотивы и то, как всё удачно для него развернулось… Но чтоб сотрудничать с тварью? Даже такой разумной?..              — Я не знаю, — выдохнул Сатору, пожав плечами. – Я просто поделился тем, что увидел. Думаю ли я, что Зенин мог каким-то образом быть причастным к этому? Да, думаю. Я знаю его дольше тебя – и он ещё тот ублюдок, который ради своих целей пойдёт на всё.              — Даже на сотрудничество с тварью?              — Сукуну больше нельзя назвать обычной тварью, даже девиантной, и ты это знаешь, — возразил Годжо. – Он нечто большее. Когда мы сражались с ним… он явно учился на ходу, копировал многие мои движения, его сила и мощь, скорость просто поражают. Он сильнее многих…. Даже, возможно, меня, — добавил с горьким смешком Годжо, откидывая голову чуть назад, словно снова впадая в тяжёлые для него воспоминания.              Гето сразу же понял, о чём он вспомнил. О гибели Нобары. Сугуру в этот момент ощутил просто колоссальный порыв приблизиться и обнять его, поскольку догадывался, что чувство вины по-прежнему грызёт Годжо в минуты слабости и одиночества, и хотелось не просто поддержать его, а разделить с ним это чувство, забрать часть этого неподъёмного груза себе. Гето, имея на плечах свой тяжёлый груз прошлой вины за смерть Хайбары, но больше – за то, как поступил с ним, ощущал не так остро ответственность за смерть Нобары, хотя был уверен, что тоже виноват. Но когда тебя придавило десятитонной плитой вины за прошлое, вес в тонну плиты поменьше был не так заметен.              У Сатору всё было наоборот. Его десятитонной плитой стала как раз смерть Кугисаки, и даже если он вообще не упоминал об этом и не говорил, даже если улыбался, шутил и предавался ласке – плита никуда не исчезала, просто в моменты просветления человек адаптировался и слегка привыкал к её весу.              Поэтому очень хотелось подойти, прижать его к себе и забрать хотя бы часть этого груза, хотя бы иллюзорно подарить ему ту самую каплю просветления.              Однако Сугуру слишком хорошо помнил, где он находится и что происходит вокруг. Ради безопасности Годжо и своей собственной он должен пресекать все свои и попытки Сатору проявить чуть больше чувств, чем надо.              — И что теперь? – спросил он, возвращаясь к насущной теме. – Поэтому ты заткнул меня на собрании?              — Извини, — снова виновато улыбнулся Сатору. – Но Яга просил не поднимать тему Сукуны, не усложнять то, что перед Советом Старейшин должно быть простым и понятным. Пока не устроит мне тайную встречу с Тенген. В эти дни с её самочувствием что-то не так, придётся подождать.              — Зачем с ней встречаться?              — Чтобы я рассказал ей всё то, что рассказал ему и сейчас тебе, — ответил Годжо, вытянув ноги, отчего они огромными лапами пойманного в клетку йети торчали из-под парты. Сам же Годжо полулежал на стуле, устроившись максимально удобно, в то время как Сугуру по-прежнему стоял, прислонившись спиной к чистой доске, у стены напротив.              — И что потом?              — А кто ж знает, — усмехнулся Сатору, налепив на лицо прежнюю ухмылку. – Масамичи почему-то верит Тенген. Посмотрим, что она скажет.              — А если не скажет ничего?              — Тогда мы, как выразилась однажды Иэйри, в дерьме…              В этот момент совершенно неожиданно, без какого-либо стука или заблаговременных шагов издалека, сёдзи резко отодвинулась. Гето слегка вздрогнул, недоумённо глядя на Мэй Мэй, и та, так резко вторгнувшись в класс, остановилась на пороге и обвела их медленным, оценивающим взглядом.              Сейчас Сугуру был до ужаса благодарен своим предусмотрительности и осторожности, не позволившим ему подойти и поддержать Годжо с минуту назад! Но при этом, если бы Мэй Мэй пришла ещё раньше, то точно застала бы довольно пикантную картину со страстно целующимися охотниками!              Хвала Будде!              — Что тут происходит? – с любопытством протянула она, окидывая их взглядом и словно измеряя единственно видимым лукавым глазом расстояние между ними. Она что, надеялась увидеть нечто другое?              — Важный разговор, — как ни в чём не бывало ответил Годжо, подняв уголки губ в кривой усмешке. – Хочешь поучаствовать?              — Нет, спасибо, на сегодня мой лимит на это исчерпан, — пожала она плечами разочарованно, а потом подняла руку, в которой сжимала листок. – Вот. Искала вас. Распоряжение от директора, что завтра я лично должна сначала проверить объект вашей охоты. А вы ждёте, как миленькие. Ну а потом, когда я́ разрешу, уже возьмётесь за дело, мальчики.              — У-у, ты такая властная, — протянул, как-то быстро включившись в их игровой флирт, Сатору. – Любишь командовать?              — Обожаю, — хитро улыбнулась Мэй Мэй.              — Можно было и не сообщать лично, — хмыкнул Сатору.              — И пропустить этот диалог? Ни за что, милый Годжо. Завтра вы оба у меня под каблуком, — она, словно желая укрепить эту мысль, цокнула высоким каблуком сапог на очаровательно-длинной и стройной ноге. – И только попробуй, паршивец, броситься на охоту без разведки и моего предварительного одобрения!.. Клянусь, запихну этот каблук тебе в зад!              — Извини, там уже зарезервировано, — вдруг ляпнул Сатору, но, быстро сообразив, что сказанул какую-то чушь, слишком уж красноречивую, поправился: — Сёко иногда тоже носит каблуки.              Сугуру, которому весь этот диалог хотелось провалиться сквозь землю, словно он присутствовал на репетиции какой-то неприличной сценки, уставился в пол, сжав руки на груди, и пытался сделать две вещи: не взбеситься от густой, тупой, почти осязаемой ревности, и прикусывал язык, чтобы не велеть Годжо заткнуться. А теперь, когда тот сдуру ляпнул то, что ляпнул, ощутил, как по щекам разлился лёгкий румянец. Ведь он слишком хорошо понял, что ́ именно имел в виду Годжо.              «Язык без костей. Болван... Любимый болван».              — Кхм, — откашлялся Сугуру. – Вы закончили?              — Ещё нет, — бросила на него Мэй Мэй любопытствующий взгляд. Потом снова покосилась на Годжо. – Это что, правда, что ты встречаешься с нашей королевой мёртвых?              — Да, — слишком просто ответил тот. – Мы вдруг поняли, что не только друзья. Теперь она лечит мои внезапные болячки, а я покупаю ей сигареты. Мы идеальная пара, не завидуй.              Мэй Мэй смерила его внимательным взглядом, переместила глаз на Гето, уже пожалевшего, что вообще пришёл сюда, а потом на её лице растянулась странная, ядовитая ухмылка.              — Ну-ну, — загадочно протянула она. – Завтра чтоб были на месте вовремя! Иначе…              Она не договорила, оставила многозначительную паузу, и эта пауза Сугуру не понравилась. Закрыв за собой, Мэй Мэй ушла, судя по цоканью её каблуков, внезапно ставших слишком громкими, словно до этого, во время прихода, она старалась идти как можно тише.              Дождавшись, когда шаги стихнут и выждав ещё пару секунд, Гето поднял голову.              — «Там уже зарезервировано»?              Сатору, сдерживавший смех всё это время, внезапно расхохотался. От его заливистого, искреннего и такого обезоруживающего смеха вся злость Сугуру снова испарилась в мгновение ока. Это начинало раздражать: то, как быстро уходило негодование из-за действий Годжо!              — Ну прости, да, прозвучало двусмысленно, — проговорил Сатору сквозь смех. – Хотя и очень правдиво. Не ты ли сам несколько раз застолбил там место?              — Заткнись, — процедил сквозь зубы Сугуру. – Ты нас погубишь, Годжо.              — Всё, я понял. Впредь буду осторожнее со словами, — слегка посерьёзнев, пообещал Сатору, изобразив жест, словно застегивает молнию на губах. Но этой мифической молнии не хватило даже на мгновение, так как он, мягко улыбнувшись, сразу же тихо добавил: – Но я соскучился, Сугуру… Слишком соскучился. Можно я к тебе сегодня приду?              — Нет, — отрезал Гето сперва, но, добравшись до двери, замер.              Сопротивляться он не мог. Он сам слишком сильно соскучился, слишком сильно хотел снова окунуться в омут той дикой страсти, что разделили они на двоих несколько дней назад. Дистанцироваться было невыносимо, неприятно, несовместимо с жизнью. Поэтому, глубоко вздохнув, он какое-то время раздумывал, а потом негромко сказал:              — Сегодня я сам приду к тебе.              По лицу Годжо расплылась широкая, довольная улыбка чеширского кота, заглотившего свою жертву.              — Я буду ждать тебя… любимый, — едва слышно прошептал он, и Сугуру, ощутив, как его щёки снова вспыхнули, а в груди всё сжалось, разом затрепетало и застонало, выругался и поспешил быстрее покинуть учебный класс, злясь на себя за эту реакцию.              «Идиот! Я – идиот!»              Что, если совсем не Годжо, а он сам и его чувства погубят их?              А то, что это было неизбежно… в этом он не сомневался. Это был прыжок в пустоту, но даже у бездны рано или поздно обнаруживается дно, о которое можно разбиться. Оставалось лишь надеяться, что падение будет продолжаться как можно дольше. Надеяться – и получить от свободного падения всё, что мог, что хотел и что должно, собрать все сливки чувств, эмоций, горячих прикосновений, запечатать это всё в своих воспоминаниях, чтобы в момент неизбежного, смертельного столкновения не пожалеть ни о секунде этого смертельного полёта.              Хотя… Сугуру знал, что он уже ни о чём не жалеет.                            

***

                           Снова дождь бил по стеклу.              Из-за тёмных, грозовых туч сумерки, опустившиеся на город, казались Сугуру намного более густыми и зловещими. Уставившись в маленькое окно своей квартиры, он терпеливо наблюдал, как огни Нового города постепенно затухают, не все и не сразу. По ночам в Токио всё равно работали фонари: несмотря на комендантский час, начинавшийся здесь намного позже, чем в Киото, и заканчивающийся намного раньше, здесь не особо экономили электроэнергию, считая, что главные улицы и переулки должны быть всё равно подсвечены фонарями. Мало ли что. А учитывая недавние события в Сибуе, меры предосторожности по городу были усилены в несколько раз, на пунктах теперь постоянно брали анализы крови, перемещаться по городу стало труднее, а в форме охотника – ещё и неприятно.              Обычные гражданские винили во всём охотников, за неимением других громоотводов. Но Сугуру надеялся, что это ненадолго. Без охотников популяции тварей лишь увеличатся, охотники оставались последней преградой между вирусом и людьми, даже не военные. Но и эта преграда становилась слишком шаткой.              «Снова этот звук…»              Сугуру вновь услышал в стуке сильного дождя этот звук. Звук аплодисментов. С тех пор, как он увидел ту проклятую казнь на Перекрёстке Искупления, он постоянно улавливал призрачные отголоски аплодисментов в шуме дождя, иногда – в стуке многочисленных шагов прохожих, смешанных с гулом машин, реже – в гомоне улиц, но всё же слышал. Он и сам не понимал, почему это стало происходить.              Может, какое-то наложение одного на другое? Да, увиденная тогда казнь всколыхнула внутри самые неприятные чувства, но не сказать, что Сугуру был шокирован. Скорее, дезориентирован, растерян. Он сбежал от порицания и осуждения из Киото, пытался сбежать и от чувства вины, не удалось – и на фоне этих чувств эти аплодисменты, словно сигнализирующие о том, что мир окончательно умирает не на улицах, а в первую очередь в умах людей, отпечатались в сознании, а теперь мерещились повсюду.              Ярость и опустошение в такие моменты снова накатывали, вот и сейчас Гето ощутил, как начиналось. От этого он нашёл одно-единственное лекарство. Оно сейчас находилось на четыре этажа выше и наверняка с огромным нетерпением, сдерживая порывы прийти самому, расхаживало по комнате, меряя её своими огромными шагами.              Даже одна мысль об этом заставила темноту внутри отступить. Гето с готовностью направился бы на седьмой этаж прямо сейчас, но внутренняя осторожность не позволяла ему относиться к их связи с Годжо легкомысленно. Ещё слишком рано, многие охотники возвращались домой, прочие жильцы шумели в коридорах, чьи-то дети кричали на улицах. Слишком опасно, его могли заметить.              Поэтому он просто стоял у окна в ожидании того, как всё слегка успокоится. Влажные после душа волосы уже высыхали, тело ощущалось лёгким и свободным, и это чувство нравилось Гето. Такие встречи с его новым любовником… нет, скорее, с возлюбленным, сопрягались с определёнными трудностями и проблемами в плане гигиены, и Сугуру никогда даже не предполагал, что будет готов на эту роль. Всегда, когда он осторожно, почти мельком заглядывал себе в самые потайные фантазии, видел себя лишь берущим эту странную любовь, но никогда – не отдающим. Впрочем, даже заглядывая туда, он испуганно отшатывался назад в притворном ужасе и неверии, отмахивался руками и мысленно заговаривал себе зубы, повторяя постоянно: «Нет, я не такой… Не такой… Не такой».              Такой.              Как бы он ни старался, истину собственной души и тела не изменить. Можно спрятать, замаскировать, игнорировать, что он и делал все годы своей жизни. Можно замазать червоточину слоями нормальности, но она всё равно будет гноить. И лишь дав себе свободу, можно добиться того, что Сугуру и сделал: дал ей из гнойника превратиться в нечто прекрасное и расцвести.              Сейчас всё его естество жаждало снова заполниться уже опробованными на вкус эмоциями и чувствами. Заполниться Годжо.              Он выждал ещё около часа, и, когда на улицах и в коридорах дома стало чуть тише, понял, что ждать дальше больше не может, да и бессмысленно. Если ему суждено нос к носу с кем-то столкнуться, то минутой позже, минутой раньше – тут уже не так важно.              Он отключил свет, вышел в коридор и, тихо закрыв дверь, направился к лестнице. На лифте столкнуться с кем-то вероятность казалась больше, а он в обычной кофте и штанах и едет наверх – уже подозрительно. Может, стоило надеть форму охотника? Ну а что, вдруг захотел встретиться с напарником и обсудить что-то?              Но Сугуру уже поднимался по лестнице, ощущая себя боязливо, нервно и почти воровато, словно действительно собирался совершить преступление. По меркам общества – да, как раз и собирался. Снова. Но для Гето это не было преступлением: он не причинял никому вреда, не совершал ничего плохого. Тем не менее лёгкое волнение из-за этого не отпускало.              На территории седьмого этажа, хвала Будде, никого не было. Он осторожно вышел на площадку, убедился, что там пусто и все двери закрыты, а потом решительно – ладно, крадучись и со слабой дрожью – направился к уже знакомой двери. В последний раз, когда он так приходил, сразу после похорон Нобары, ему пришлось с помощью проклятой энергии выбить дверь.              Тогда Сатору впервые поцеловал его. То, что почувствовал Гето в то мгновение, было подобно раскату грома в солнечную погоду. Неожиданно и одновременно желанно, боязливо и вместе с тем потрясающе. Это настолько поразило его тогда, что от страха он даже собирался убежать на дикую охоту. Но испугался он не того, что первый шаг предпринял Сатору. Тут, наоборот, всё было понятно. У Годжо в плане чувств всё было быстро, порывисто, импульсивно. Даже то, что он влюбился в мужчину, после почти тридцати лет уверенности, что он гетеро, Сатору воспринял хоть и с растерянностью, но с удивительным принятием и даже лёгкостью. По крайней мере, так казалось. Он просто нёсся, как тот же локомотив, вперёд, сшибая на своем пути всё, что мешало ему.              Гето боролся с этим всю осознанную жизнь. Поэтому сейчас и считал, что подходит к их «порочной» связи куда ответственнее и серьёзнее, в то время как Годжо нужно было направлять, сдерживать, напоминать постоянно об опасности.              Дверь ему открыли поразительно быстро, словно только и ждали его прихода. А уже через пару мгновений, едва дверь была закрыта, настойчивая рука затащила его глубже внутрь, а жадные, горячие губы, по которым он так скучал, сразу же припали к его губам. Руки к телу, а тело прижато к стене. Тяжело и нетерпеливо дыша, Годжо явно не собирался тратить время ни на что лишнее, вроде разговоров, инструкций, выпивки или прочего.              После их встречи в домике у озера Сатору действовал уже более умело, не столь поспешно, но так же нетерпеливо, горячо и пожирающе. Сугуру не собирался отставать, поскольку эти дни дались и ему тяжело. Поэтому совершенно не стал возражать, когда Годжо, даже не дотащив его до кровати, резко развернул его лицом к стене прямо в коридоре и принялся зацеловывать, засасывать и раздевать. Хотя и раздевать полностью даже не стал: просто стащил с него и с себя футболки и опустил свои и чужие штаны вниз, дотянулся рукой до его члена – и уже Сугуру обо всём позабыл, растворяясь в этих ощущениях.              Наглость и напор Годжо не знали границ, но Гето даже не думал сопротивляться, позволяя буквально брать себя такого, как он есть, пока это ему самому нравилось.              — Сатору… — прошептал он на выдохе, когда ощутил пальцы Годжо между своих ягодиц. – В кармане…              Тот, сразу сообразив, быстро извлёк из кармана смазку и, не переставая целовать его шею, руками открыл заветный тюбик, выдавил на пальцы. Смирив собственное нетерпение, проник пальцами в Сугуру, уже не так боязливо, как недавно, даже по-хозяйски, нагло, однако по-прежнему не желая причинить вред. Немного похозяйничав там, Годжо извлёк пальцы, а уже через секунду Гето ощутил, как его начали заполнять собой. Сначала медленно, осторожно, а потом, когда член вошёл до основания, Годжо, будучи крайне способным учеником, хоть и нетерпеливым, замер, давая Сугуру время привыкнуть. Тяжело дыша в его шею и покусывая её, опираясь о стену на согнутую в локте руку, в то время как вторая орудовала в паху Гето, Сатору начал двигаться. Почти грубо, всё так же невыносимо, отчего Сугуру вскоре услышал какой-то дикий, переполненный удовольствием и наслаждением громкий стон, не сразу сообразив, что принадлежит он ему. А когда сообразил, тут же прикусил зубами запястье Годжо перед собой, чтобы скрыть слишком уж громкие звуки.              Такая поза – стоя – была не так уж удобна, но определённо горяча, буквально сшибала с ног от дрожи и страсти, отчего колени подгибались, и Годжо пришлось лишь крепче удерживать его и прижимать к стене теснее. Их настолько снесло собственное нетерпение, что оба достигли пика довольно быстро, и Годжо в этот раз, даже не прослушав инструкций, успел вытащить член до того, как кончил, за что Сугуру был ему мысленно благодарен.              Потом они стояли ещё какое-то время, застыв в коридоре и приходя в себя. Сугуру откинул ещё затуманенную голову назад, уложив затылок на плечо сзади, а Годжо уткнулся носом ему в шею и молчал, восстанавливая дыхание.              — Может, — прохрипел Гето, приводя мысли в порядок, — дойдём до кровати?..              До кровати дошли-таки, а через какое-то время снова повторили. Годжо, словно подросток, готов был сделать до утра столько заходов, сколько вообще сможет, но Сугуру вскоре остановил его.              — Сатору, завтра охота, — напомнил он. – Хочешь, чтоб я мучился от боли в пояснице?              — Можешь сидеть в машине всё время и спать, — улыбался тот, сгребая его руками и подминая себе под бок. – А я всё сделаю сам. В отчёте же напишу, что это ты убил всех тварей.              — Видел я однажды твой отчет, — хмыкнул Гето, глядя уже сонными глазами в большое панорамное окно, куда по-прежнему бил крупными каплями гонга дождь. Теперь в них не было ни единого напоминания о том звуке, он исчез, испарился из мыслей и головы, поскольку лекарство было принято, усвоено и подействовало. – Ты вообще слова в предложения складывать не умеешь на бумаге?              — Что-то умею, — обиделся тот притворно. – Например, написать, как охотник Гето героически прикрыл мою задницу, истребив всех тварей – такое смогу написать.              — Ха, с твоей стороны героически уже то, что ты такое предложил, — усмехнулся Сугуру. – Я думал, ты не любишь делиться заслугами с другими. Помнишь нашу встречу на заводе? Тогда ты был так зол, что я посмел вмешаться в твою охоту.              — Я был дураком, — быстро и почти самозабвенно согласился Годжо. – Сейчас это уже не так важно.              — Да ну?              — Ага, важно другое, — отозвался он, сильно втягивая ноздрями запах волос Гето. – Ну вот… теперь ментол. Всё правильно…              Сугуру провалился в сон, сам того не заметив. Сон этот был настолько уютным и глубоким, что даже спящая рядом звезда-Годжо, толкающая его в бок и закидывающая на него то ногу, то руку, ему не мешала. Он проснулся по привычке с рассветом, заботливо укрытый вторым одеялом, потому что в первом, конечно, замотался и запутался сам Годжо.              Нужно было уходить. Сугуру тихо поднялся и оделся, надеясь, что сможет пробраться в свою квартиру так же незаметно, как вчера проник сюда.              Перед тем, как уйти, он склонился над Сатору и легко поцеловал его в нос, не желая будить, однако Годжо сонной рукой перехватил его запястье.              — Уже уходишь? – промычал он в подушку.              — Пора, — ответил Сугуру. – Увидимся в восемь на парковке. Не проспи, болван, иначе Мэй Мэй осуществит свою угрозу.              — Хорошо.              — До скорого.              — Сугуру… — снова не отпустил Годжо. – Назови ещё раз. Пожалуйста.              Гето усмехнулся. Сатору требовалось всё время слышать, чувствовать и напоминать.              Потом склонился и прошептал:              — Любимый… Но по-прежнему такой болван. Увидимся.