Искажённые

I'd let the world burn

Let the world burn for you

This is how it always had to end

If I can't have you then no one can

             «Мне конец».              Сёко-сан была очень злой и раздражённой, пышущей недовольством, когда буквально влетела в своём белом халате в палатку лазарета полевого волонтерского лагеря в районе Тайто, куда её срочно вызвали.              Сугуру даже не ожидал, что она вообще способна испытывать такие эмоции. Всегда холодная и отстранённая, она казалась ему образцом полной уравновешенности и здорового равнодушия ко всему, что её не касается. Но, очевидно, дружба с Годжо была брешью, пробивающей эту её стену. Поэтому она ворвалась в палатку с таким видом, будто собиралась разнести всё вокруг.              Увидев Гето, она смерила его упрекающим взглядом прищуренных глаз, но в присутствии постороннего – у кушетки пациента находилась полевая медсестра – ничего не сказала. Бросив взгляд на медсестру и её работу, а та уже взяла образец крови из вены спящего безмятежным сном Годжо, строго велела:              — Я ими займусь, можете идти к другим пациентам.              — Но мне сказали… — попробовала возразить та слабо, на что Сёко-сан громко шикнула, и, пока та прибирала за собой, напряжённое молчание, воцарившееся между взглядами Сёко и Гето, можно было разрезать на куски.              Сугуру знал, за что сейчас получит взбучку. Но также он знал, что всё сделал правильно, когда не позволил медсёстрам и лагерному врачу полностью заняться Годжо и потребовал немедленно вызвать Сёко-сан, сославшись якобы на то, что «нужен врач, который умеет лечить охотников». Отчасти это было правдой: исцеляющие способности Сёко-сан, что она черпала из проклятой энергии, могли ускорять заживление тканей и регенерацию клеток во много раз быстрее, чем у обычных людей, и она уже не раз лечила ими как самого Сатору, так и других, включая и Гето, когда он однажды пришёл к ней, чтобы наложить швы на рану на виске. Тогда она выполнила всю часть, что сделал бы и обычный врач, наложив аккуратные швы, но потом прикоснулась к нему рукой, задержалась, и он ощутил, как боль поразительно быстро отступила. Рана затянулась уже спустя пару дней – поразительно быстро, оставив после себя лишь слабый, еле заметный шрам.              Так что частично упрямое требование Сугуру вызвать её было оправдано. Но не во всём. Её путь в эту часть Старого города занял примерно полтора часа, и за это время в организме Годжо могло случиться что угодно. Его рана на плече была обработана наспех, ещё в торговом центре, но не она являлась поводом для беспокойства. А неизвестный токсин, который применил убийца. Несмотря на то, что медсестра уже взяла повторный анализ крови, полевой врач до сих пор не мог понять, что это за вещество. Сейчас, после укола неостигмина, сделанного Гето на месте охоты, оно уже, казалось, не представляло опасности. Но это всё равно было рискованно. Что, если бы токсин повёл себя непредсказуемо?              Всё же Сугуру осознанно пошёл на этот риск. Ради Годжо тоже.              — Как он? – тут же спросила Сёко-сан, натягивая перчатки и подходя к мобильной кушетке для пациентов, на которой сейчас лежал Сатору. Он по-прежнему был в одежде, так как Гето запретил медсестрам раздевать его, и лишь на плече, где находилась ножевая рана, был срезан большой кусок ткани, чтобы врач мог осмотреть, достаточно ли терпимо парамедик обработал рану до приезда «врача охотников». Врач не понимал, в чём причина такого требования, но не стал слишком настаивать, предпочитая не лезть в дела Гильдии.              Вместо ответа, в котором всё равно никто не нуждался, Сугуру приглашающим жестом указал на пациента. Сёко-сан быстро осмотрела безмятежное лицо спящего Годжо, с беспардонным профессионализмом стащила с его глаз повязку, раскрыла веки и посветила фонариком, вытащенным из кармана. Убедившись, что зрачок реагирует, она уже бережно прикрыла ему веки и продолжила осмотр: проверила дыхание вручную и с помощью стетоскопа, измерила температуру и проконтролировала показания приборов, к которым он был на всякий случай подключен, вроде пульсоксиметра и ЭКГ, потом стала осматривать кожные покровы на предмет повреждений или реакций, что могли бы подсказать название токсина. Сначала проверила лодыжки, потом задрала рукава на его форме, на пару секунд замешкалась и недобро покосилась на Гето. Быстро опустила рукава обратно.              Проделала она всё это в такой профессиональной последовательности, что ничего не могло со стороны показаться подозрительным. Убедившись, что пациенту ничего не угрожает, она осмотрела, как ему обработали рану, цокнула, выразив своё неудовлетворение от увиденного, а потом потратила минут пятнадцать на то, чтобы сменить повязку и сделать это так, как сама считала нужным.              Всё это происходило в гнетущей и почти давящей на нервы, нервозной тишине. Гето чудилось, будто его пронзают гневными стрелами каждый раз, когда Сёко-сан искоса одаривала его взглядом тёмных глаз. Он не смел нарушать эту тишину, давая ей время остыть и проявить заботу о пациенте, убедиться, что всё в порядке.              Наконец, закончив, она выпрямилась и, сложив руки на груди, смерила его тяжёлым взглядом.              — Теперь ты, — почти приказала она, указав кивком головы на стул. – Садись.              — Здесь есть камера, — пришлось Сугуру всё же заговорить, тоже кивком незаметно указав в сторону, где уже давно заприметил камеру видеонаблюдения в верхнем углу над входом – так, чтобы охватывала всю палату.              — Она не пишет звук.              — Вы уверены?              — Да, я проверяла, в таких полевых лагерях слишком дорого устанавливать другие, — строго резанула Сёко-сан. – Садись и снимай одежду. Твою рану на груди нужно обработать.              — Это всего лишь царапины, я могу заняться ими сам.              — Делай, как я сказала, не спорь, Гето, — прошипела она, быстрым движением ухватилась за медицинскую передвижную ширму на колесиках, поставила её перед стулом, так, чтобы якобы закрыть слишком уж стеснительного пациента перед камерой, и снова указала на стул.              Сугуру, после недолго колебания, послушался. Глубоко, обречённо вздохнув, оторвал спину от стены, где всё это время простоял в напряжённой позе, и уселся на стул, убедившись, что за ширмой действительно не попадает под обзор камеры. Только тогда принялся неохотно стягивать порезанную на груди, заляпанную и порванную в других местах куртку. Со сдерживаемым стоном боли отлепил её впереди от футболки, так как кровь уже запеклась и засохла, с видимым облегчением уронил на пол. То же самое проделал и с футболкой, но отделять её от раны на груди было уже тяжелее.              — Дай мне, — безапелляционно перехватила инициативу Сёко-сан, хотя Сугуру было ужасно неудобно передавать ей главенство. Она аккуратно стащила с него футболку и просто кинула на пол. Потом с профессиональным любопытством осмотрела рану, но вот взгляд её переместился на его плечи, шею и руки, и на губах промелькнула ухмылка. От этой ухмылки Гето готов был сгореть от стыда, лицо его вспыхнуло, даже уши покраснели.              — Ну что вы как дети малые… — выдохнула Сёко, качая головой от вида засосов и укусов на коже, которые Годжо обещал не оставлять, но всё равно оставлял!              «Болван!»              Пусть Сугуру и просил так не делать, но суть крылась в том, что это нравилось как самому Годжо – вот так буквально «метить» его, словно свою собственность, так и самому Гето – получать эти отметины через боль, когда их охватывала общая, неудержимая страсть. Скрытое под формой охотника это пока не доставляло проблем, но никто из них не предполагал, что они так быстро окажутся в больнице, где им предстоит раздеться. Поэтому-то Гето и пришлось настоять, чтобы вызвали Сёко.              — Хм, — раздался какой-то звук от Сёко-сан, без стеснения разглядывающей все плоды годжовских стараний. Она даже обошла Гето и наклонилась, чтобы осмотреть его спину. Потом присвистнула.       — Нет, ну вы, конечно, хорошо поразвлекались, я смотрю, — прокомментировала она со снисходительной улыбкой, и Гето не смог это вытерпеть: рассерженно выдохнув, он потянулся вниз за футболкой с намерением надеть её обратно, но руки Сёко-сан ухватили его за плечи, настойчиво и сильно придавили вниз.              — Успокойся, Гето, — уже без намёка на улыбку пригвоздила она его к месту строгим голосом. – Мне ты можешь доверять. Ты же поэтому потребовал вызвать меня?              — Сатору вам доверяет, — буркнул он, подчиняясь.              — Ну вот видишь, — она снова обратила взор на его раны на груди и пожала плечами. – Если бы не я и не мой гениальный совет, не видать бы тебе Годжо ещё очень долго. Пока этот тугодум не сообразил бы сам, что с вами происходит.              — Спасибо, что ли.              — Ага, пожалуйста. Только постарайтесь не оставлять больше таких следов. Судя по той отметине зубов на запястье Годжо, вы оба этим балуетесь. А я не всегда смогу прибежать по первому зову.              Она, осмотрев раны на груди, занялась их обработкой.              — Надо же, какая интересная отметина. Куда интереснее ваших, — задумчиво проговорила она за работой. – Нисходящие удары, по диагонали. Это точно была не тварь. Почти ювелирная работа – тебе повезло, что лезвие лишь оцарапало кожу. Но шрам останется.              — Плевать на шрам, — уже спокойнее отозвался Гето, слегка расслабившись. Но женщина снова хмыкнула.              — Ну конечно, ты уже подцепил себе красавчика – тебе и плевать.              — Сёко-сан…              — Ладно-ладно, молчу, — она принялась умело накладывать швы и продолжила: – Я просто рада за Годжо. В последние годы он не интересовался вообще ничем и никем, кроме охоты. Мне это не нравилось, начинало напоминать нездоровую одержимость. Поэтому я его и подтолкнула, когда он стал проявлять интерес к тебе, хотя, чего таить – это очень опасно. Но теперь, глядя на следы ваших игрищ, я начинаю переживать за другое.              — Что нас обоих вздёрнут на виселице? – с лёгким нажимом обречённости фыркнул Гето.              — Нет, — наложив швы на одну диагональ шрама, она приступила ко второй. – Об этом тоже, хотя я думаю, что Годжо не повесят в любом случае. По крайней мере, не сейчас, когда он – единственное достаточно мощное оружие, которое есть у Совета против Сукуны. Но мои переживания связаны теперь с другим.              — С чем же?              — С тем, что теперь он одержим тобой, Гето, — недовольно ответила она. – Это тоже вызывает у меня опасения. Потому что он такой: всегда с головой бросается в омут. Не видит берегов, не чувствует, когда нужно сдержаться. Не контролирует себя. Поэтому создаётся впечатление, что ставит на карту всё, что у него есть, ради вашей связи. А ты – нет.              — С чего вы это взяли? – нахмурился Сугуру, уязвлённый этими словами. – Да петля на моей шее затянется куда быстрее, если нашу связь раскроют! Вы сами только что это сказали, но другими словами!              — Вот поэтому ты и осторожничаешь, – проговорила она. – И ты прав. Я тебя понимаю. Но я всё равно не могу не злиться на тебя. Хорошо, что сейчас раны у тебя и у него лёгкие, а токсин, похоже, больше не угрожает его жизни… Но что, если бы угроза всё же имелась? Ты был бы готов рискнуть его жизнью, Гето, ради сохранения вашего секрета?              — Конечно, нет! – разозлился Сугуру, понимая, за что́ она его упрекает. – Сатору мне очень дорог! Я оценил его состояние, как и своё, прежде чем принять решение и не подпускать к нему врачей, затребовав вашей помощи! Но если б ему угрожала серьёзная опасность, я бы плевал на свою участь, лишь бы врачи оказали ему помощь! В отличие от Сатору, который, как вы сказали, бросается с головой в омут, я оцениваю риски, прежде чем что-то сделать! И ни за что не подверг бы его опасности!              Какое-то время Сёко-сан, заканчивая работать над швами, молчала. Потом, сделав последний стежок и закрепив нить, удостоверилась в результате своей работы и принялась накладывать сверху повязку. Ну а дальше приложила поверх неё руки, и Сугуру ощутил приятное, целительное тепло, пробирающееся внутрь. Несколько минут они молчали.              — Рада это слышать, — наконец, закончив, сказала она с грустной улыбкой. – Сатору заслуживает такого отношения. Он мне не только друг — почти как брат. Поэтому… — она посмотрела Гето прямо в глаза, — я запрещаю тебе причинять ему боль или страдания. Иначе сердце скальпелем на куски порежу.              Её взгляд был и суровым, и с хитрецой одновременно, как будто под полушуткой она маскировала настоящую угрозу. Гето решил отнестись к этому серьёзно и кивнул. В глубине души от такой заботы что-то смягчилось. Он был рад, что у Годжо есть люди, которые заботились о нём.              Однако, вспомнив кое о чем, с такой же смешливой угрозой, куда более лёгкой, но вполне ощутимой, произнёс:              — Тогда я́ запрещаю вам его целовать. Теперь он только мой.              — Ха-ха, — рассмеялась вдруг Сёко-сан от такой наглости. Она протянула ему чистую одежду, серые штаны и футболку, добытые где-то у военных, и, широко улыбнувшись, протянула: — Ох, да забирай! Он всё равно целуется, как школьник.              — Теперь это моя забота, — с ревностью, которую, как ни старался, скрыть ему не удалось, прошипел Сугуру, аккуратно, чтобы не потревожить раны, одеваясь. – Спасибо, Сёко-сан.              — Называй меня просто Сёко, — махнула она рукой перед выходом. – Пойду покурю. И когда вернусь, мы обсудим, что делать дальше.                     

***

                    Сатору с усилием поднял тяжёлые веки, ощутив, как его ресницы коснулись повязки. Он снова закрыл глаза и глубоко вздохнул, позволяя мозгу «видеть» так, как привык, раскрываясь окружающему миру и впитывая информацию.              Поэтому сразу услышал знакомый, родной звук неподалёку. Сердцебиение Сугуру. Оно было равномерным и спокойным, а это значило, что его возлюбленному ничего не угрожало. Всё остальное уже не имело значения, так что Годжо позволил себе ещё ненадолго погрузиться в лёгкую дремоту, но как всегда при пробуждении, даже при желании поспать, мозг начинал обрабатывать входящую информацию, расширять углы зрения, прощупывать окружающую обстановку.              Он в какой-то палатке. Наверняка в полевом лагере. Лежит на широкой мобильной медицинской кушетке, к его телу подключены датчики. Он уже может двигать конечностями, сжимать пальцы и дышать по желанию – то быстро, то медленно, а не так, как под действием токсина, когда дыхание сначала стало ужасно монотонным, не подчиняющимся ему, а потом и вовсе начало замедляться. Значит, действие неизвестного токсина уже прошло.              Сугуру сидел рядом, на стуле, поставленном у подножия кушетки. Крепко спал, положив руки на край постели, а на них – голову, лицом вниз. Поэтому-то его сердцебиение было таким равномерным. Его чёлка покоилась поверх скрещённых рук, на нём вместо охотничьей куртки была надета какая-то серо-зелёная футболка, похожая на военные образцы, и Годжо, слегка взволновавшись, прошёлся невидимым взглядом по его телу, чуть пристальнее, чем раньше позволял себе. Сразу же увидел, как по венам любимого человека скользит кровь, как бьётся сердце, а на груди различил крестообразную повязку, скрывающую свежий шрам, бережно зашитый. Кровь приливала к ране с удвоенной энергией, организм занимался заживлением. Багровый сгусток, являющийся неповторимым отпечатком Гето в поле проклятой энергии, сейчас не вибрировал, как обычно, когда Сугуру бодрствовал, а свернулся в тугой клубок, словно змеевидный дракон, устав от буйств, зарылся в свою пещеру и уснул, умиротворённо наслаждаясь временным покоем.              Убедившись, что с Гето всё в порядке и не желая его будить, Сатору даже не пошевелился. Оторвал «взгляд» от него и расширил ещё, чтобы заглянуть за пределы помещения и понять, что происходит вокруг.              Точно – это был полевой волонтёрский лагерь, развёрнутый в Старом городе по плану «Казе», в заброшенном парке развлечений. Само помещение оказалось большой палаткой, вокруг располагалось множество таких. В них и рядом с ними постоянно сновали различные сгустки энергии, от бледно-голубых до зеленоватых – то были люди. Один из сгустков, очень знакомый, располагался в десятке метров, в отдельной палатке, и был занят другим, уже незнакомым. Сёко осматривала какого-то пациента. Её присутствие успокаивало.              Лагерь оказался довольно большим – куда больше, чем сейчас цеплял взор Годжо. Он мог бы увеличить радиус своего восприятия, но не стал этого делать бесцельно. Ещё помнил, как чертовски сильно болела его голова все два дня после Сибуи, когда он использовал свои шесть глаз на всю катушку в бою с Сукуной – а потом, терпя невыносимую боль как физическую, так и душевную после смерти Нобары, крушил всех падальщиков и тварей в отчаянном угаре на несанкционированной охоте где-то в Старом городе.              Тогда он едва не помешался из-за чувства вины. Ринувшись на эту охоту, поддавшись неописуемой ярости, умноженной на чувство вины, ему хотелось только одного – забыться. Забыть тот последний взгляд Нобары. Забыть уходящее тепло её тела в руках и его вес. Забыть, что стал причиной её смерти, как бы потом Гето не убеждал его в обратном. Поэтому, в этом слепом желании, он уничтожал тварей без всякой разведки, подготовки, просто несясь как разрушительный смерч, сметая всё на своем пути.              В те дни он думал, что уже никогда не познает ничего другого, кроме боли, вины и гнева. Но потом в его квартире появился Сугуру, случился тот самый первый поцелуй – и Сатору понял, что не имел права вот так предаваться лишь мраку и тьме. В его жизни появился тот, кем он хотел обладать каждое мгновение своего дыхания, и, даже если бы Гето остался непреклонен и отверг его, жизнь всё равно уже не была бы пустой.              Но Сугуру принял свои чувства, хоть и пытался убежать. А теперь так преданно и заботливо спал в неудобной позе у его кушетки, что Годжо ощутил огромный прилив нежности к этому человеку, который появился в его жизни так внезапно и навсегда всё изменил. Хотелось тут же подняться и обнять его, прочувствовать кожей, что с ним всё в порядке, хотя Сатору уже и так это знал. Припасть губами к его шее, втянуть ноздрями запах и прошептать на ухо, как же он рад, что любимый в безопасности.              Но Сатору оставался лежать неподвижно, не желая будить его. Ну и потому, что из угла палаты на него пялилась жирным, чёрным глазом камера видеонаблюдения, словно молча напоминая, в каком мире они живут.              Он пролежал так ещё с минут двадцать, пока не вытерпел и не пошевелил ногами, так как они затекли в одном положении. Несмотря на проявленную осторожность, слегка разочарованно вздохнул, досадуя на свою неуклюжесть: Сугуру пошевелился, просыпаясь, поднял голову и на какую-то секунду в его глазах отразилось полное, почти наивное непонимание происходящего. Но вот секунда растворилась, и Гето быстро протёр глаза, увидел, что Годжо пошевелился, и его первым порывом, не вполне осознанным после сна, было потянуться вперёд. Наверняка, чтобы приблизиться или обнять, но он лишь дёрнулся, сразу же вспомнив, где находится, а потом даже отпрянул назад. Сел на стул, убрал руки с кушетки, ещё раз протёр ладонью глаза и глубоко, обречённо вздохнул.              — Как себя чувствуешь? – спросил он, виновато улыбнувшись от едва не случившегося прокола.              — Вроде нормально, — хмыкнул Сатору, демонстративно двигая руками и ногами, отчего одеяло, которым он был заботливо укрыт, приобрело причудливые формы. Посмотрев вниз, Годжо понял, что переодет в одежду пациента. – Как видишь, двигаться уже могу. Надеюсь, меня переодевала Сёко?              — А то, — усмехнулся Гето. – Она не подпускает к тебе никого. Проявила такую строгость, что даже я испугался. Сказала, что, если кто к тебе притронется, она напишет два десятка жалоб, потому что ты «сильнейший охотник, которого нужно беречь всеми силами, иначе нам всем конец». Но на самом деле чтоб никто не видел, как один придурок покусал твоё запястье и оставил пару засосов на шее.              — Наверняка она всё с пристрастием осмотрела, — расплылся в широкой улыбке Годжо, заметив, как в глазах Гето заплясали насмешливые, дьявольские огоньки. Потом снова посмотрел в угол. – Здесь камера. Прямо у тебя за спиной в верхнем углу.              — Она не пишет звук, — грустно кивнул Сугуру. – И лишь из-за неё я сейчас не обнимаю тебя и не целую… Ну и потому, что тут двери не закрываются.              — А я думал потому, что я как бы пациент.              — Нет, это меня не остановило бы, — ответил, улыбнувшись, Гето. Потом вновь посерьёзнел и прикусил нижнюю губу. – Они до сих пор не понимают, что это за токсин. Сначала было предположение, что это яд кураре – он тоже вызывает полный паралич мышц, но тогда ты бы не выжил. Он блокирует органы дыхания, я бы не смог оказать тебе первую помощь. Потом перебрали ещё с десяток вариантов, в итоге ничто не подошло. Сёко-сан пришла к выводу, что это какой-то новый вид, смесь этого яда с другими веществами, без летального исхода. Сказала, что, если бы я не вколол тебе неостигмин, всё могло закончиться куда хуже.              — Хорошо, что у меня есть такой умный ты.              — Отвали, — недовольно выдохнул Сугуру, скорчив нос. – Сёко-сан предположила, что это какой-то новый незарегистрированный вид токсина. Взяла образцы крови, пытается выяснить, откуда он взялся. Предполагает, что на чёрном рынке в Старом городе можно найти ответы. Её обеспокоило и то, что этот токсин смог временно заблокировать твои способности. Это что-то новое. И очень опасное.              — Да уж, тут и возразить нечего, — сокрушённо протянул Сатору, привычно прикасаясь рукой к волосам и своему лбу. Очень хотелось снять повязку, она теперь ему только мешала. Хотелось смотреть на Сугуру собственными глазами, видеть его без каких-либо отвлекающих шумов, поскольку, даже когда он снижал степень своей способности до обычного, как у людей, зрения – всё равно окружающее выглядело не совсем так сквозь повязку. Были видны цвета, очертания, силуэты, границы, лица, мимика – но при этом всё это тонуло в постоянных шумах, волнах движения воздуха, мигающих точках пыли и бликах света. А сейчас хотелось просто смотреть на Гето, без всего этого.              — Как я мог быть настолько туп, — проговорил Сатору, пытаясь проанализировать, где совершил ошибку. – Я совсем… совсем не ощутил его. У него не было сгустка проклятой энергии. Он был как призрак.              — Он и есть призрак, — мрачно подтвердил Гето. – В нём совсем нет проклятой энергии.               — Что с ним? Ты убил его?              — Нет, — покачал головой Сугуру, опустив глаза, отчего по его щекам пробежались тени от ресниц. – Я сошёлся с ним в схватке. Почти победил. Но в последний момент ему удалось скрыться. Я не смог его больше достать, прости.              — Кусо, – разочарованно отозвался Сатору. – Это плохо. Если бы ты убил его, можно было бы исследовать его тело. Возможно, он единственный человек на планете, не заражённый вирусом. Или же вирус в его организме есть, но никак на него не повлиял.              — Мне тоже жаль.              Сатору внимательно посмотрел на возлюбленного, который сейчас, хмуря тонкие брови, выглядел виноватым.              — Ты сделал всё, что мог, — твёрдо произнёс Годжо. – Ты спас меня, Сугуру.              — И спасу, если надо, ещё десятки раз, — поднял решительный взгляд лисьих глаз Гето.              — Спасибо.              — Сатору… — осторожно начал он. – Тебе не показалось странным всё происходящее?              — О чём ты?              — О том, что вся вчерашняя охота была очень подозрительной.              — Вчерашняя?              Сугуру понимающе усмехнулся. Потом скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула.              — Уже глубокая ночь, так что да, вчерашняя. И говоря «подозрительная», я это и имею в виду. У нас ведь была изначально другая цель. Но в последний момент Мэй Мэй поступил приказ, что нас направляют в этот торговый центр.              — И что? – всё ещё не понимал Сатору, стараясь заставить шестерёнки в голове крутиться шустрее и выдать какую-то догадку. Но они работали слишком медленно после токсина или сна, а, может, просто у Сугуру было больше времени всё проанализировать, так что Годжо не стал напрягаться, ожидая выводов.              — А то, что это была ловушка, — безапелляционно заявил Гето, сердито поджав губы. – Для тебя.              — Ух ты, — ухмыльнулся Сатору от этой мысли. – Звучит здорово!              — Болван, — возразил Сугуру. – Совсем не здорово. А крайне тревожно. Посуди сам, Сатору. Нам меняют объект охоты. В торговом центре было полно падальщиков, они всё появлялись и появлялись. Снаружи войти они не могли из-за моей печати. Но когда я пошёл проверять служебные помещения, то обнаружил дыру в стене и приклеенный на скотч старый магнитофон, который играл на всю мощь. А ещё на полу валялись куски какого-то мяса. Кто-то, кто знал, что ты приедешь, проломил дыру в стене, огибая мою печать. Заманивал падальщиков через канализацию с помощью запаха мяса и громкой музыки, а потом направлял их наверх. И для чего? Чтобы их становилось всё больше и больше, и ты, избавляясь от них, выдохся. Устал, потерял бдительность. Но ты потерял её даже быстрее. Из-за меня. Это я виноват.              — Опять винишь себя, не надоело? – фыркнул Годжо. – С чего бы ты был в этом виноват?              — С того, что ты снял оболочку бесконечности, там, у кинотеатра, чтобы… ну ты понял, — пробурчал сдавленно Сугуру, закрыв руками лицо в раскаянии. – Если бы не я…              — То вполне возможно, я снял бы её просто потому, что устал, — прервал Годжо, пожав плечами. – Я не всегда могу её поддерживать, я часто охочусь просто без неё: она расходует много энергии. Так что не твоя в этом вина. А моя. Или попросту ничья – так случилось.              — Этот гад знал обо всех твоих способностях, — процедил со злостью Гето, убирая руки от лица и прожигая Сатору тёмным взглядом, внутри которого разгоралась ненависть. – Не только об этом. Но и о том, что ему сначала нужно дождаться, когда ты устанешь и уберёшь оболочку. Выдохнешься. Он измотал тебя часами охоты, а потом, дождавшись, когда я отойду, замаскировался под падальщика, пробрался незаметно и воткнул нож. Использовал токсин, чтобы парализовать тебя. Если бы я не вернулся вовремя, он прострелил бы тебе голову. Он обо всём знал. Подготовил ловушку. Он очень умён, Сатору. И теперь и мне, и тебе особенно пора встревожиться. Потому что кто-то хочет убить тебя. Это всё не случайно.              — Ну что ж, этот «кто-то» упустил свой шанс, — уголок рта Сатору приподнялся в насмешке. – Больше я не допущу такой ошибки.              — Сатору, — с упрёком протянул Сугуру. – Это не шутки. Я тут много думал, пока ты был без сознания, кто бы это мог быть и почему. И нашёл лишь одну причину и имя.              — Дай угадаю, — хмыкнул Годжо. – Подумал про Зенина, да?              — Это логично, — кивком подтвердил Сугуру. – Накануне ты рассказал, что у тебя появились подозрения насчёт него. А Масамичи, по твоим словам, должен был организовать тебе встречу с Тенген, чтобы ты рассказал о том, что тебя настораживает. И вот нас вызывают на охоту, где тебя пытается убить призрак. Не похоже на совпадение.              — Возможно, ты прав, — согласился Сатору. – Но без доказательств это просто догадки. А раз убийца бежал, то и распространяться о них не стоит. Это может быть опасным. Ты понял меня, Сугуру? Сначала я встречусь с Тенген, а потом уже посмотрим, как действовать дальше. Поверит она или нет – от этого многое зависит. Без доказательств, это просто мои слова против слов Зенина… Сугуру?              Тот, задумавшись о чём-то, отчего его хмурый взгляд переместился в сторону и пробуравил пространство перед собой, вернулся в реальность.              — Сугуру, пообещай, что ничего не предпримешь без меня, — настойчиво потребовал Сатору. – Сначала обо всём расскажем Масамичи. Послушаем его выводы.              — Хорошо, — как-то слишком уж быстро согласился тот, и Годжо снова показалось, что Гето думает о чём-то параллельном, о чём-то, что не хотел пока озвучивать.              — На самом деле, есть другая вещь, которая тревожит меня куда больше того, что случилось в торговом центре, — нехотя признался Сатору, привлекая его внимание и заставляя вернуться мыслями сюда. – Помнишь события в Сибуе? Нашу схватку с Сукуной на крыше? Тебя тогда ещё не было, но он кое-что сказал мне.              Наконец, взгляд Гето был полностью сосредоточен на Сатору. Тёмные глаза слегка расширились, вспоминая те события, чёлка как обычно упала на лицо. Как же сильно Сатору захотелось убрать её за ухо, а потом прижаться губами к губам Гето!              Он лишь сглотнул.              — И что же Сукуна сказал тебе? – еле слышно прошептал Сугуру.              Сатору сжал челюсти и помолчал пару мгновений, прежде чем ответить:              — Не сказал. А, точнее, как назвал меня. «Моя идеальная шестиглазая мутация» и «лучшая тварь, что я создал». Я тогда не придал этому значения. События после смерти Нобары и наши отношения – всё слишком захватило меня. Но иногда я вспоминал эти слова и пытался понять смысл, в них заложенный. И мне не нравится, к чему я пришёл.              — О чём ты, Сатору? – не понял Гето, нахмурившись ещё больше.              Годжо откинул голову на подушку, глядя через повязку на потолок. Тяжело вздохнул, борясь с собой. Эта мысль засела в его голове с самого Инцидента в Сибуе, не давала покоя. Он открещивался от неё всеми силами, бежал, окунался с головой в новые отношения, новые чувства, пытался притвориться, что ошибся и не слышал ничего. Но сейчас ощутил острую необходимость поделиться этим с человеком, который стал ему так близок.              — Что, если мы все – и я особенно – не так уж отличаемся от тварей? – наконец спросил он задумчиво, по-прежнему глядя в потолок. – В каждом из нас есть этот ген, эта мутация, которая позволила нашим организмам адаптироваться к вирусу, взять лучшее, развить наши способности. Но по факту мы такие же твари, как и те, что бродят вокруг этого лагеря и по всему миру. Нас отличает от них лишь то, что мы смогли сохранить свой разум. Но все мы – порождение вируса Сукуны. Это он нас создал. Не только эти слова беспокоят меня, но и другие. Он сказал, что я – тварь, «что разломала мир на части». Как думаешь, что это могло значить?              Тишина, последовавшая за этим вопросом, была неприятной и гнетущей. Сатору хотелось бы, чтобы Гето как можно быстрее развеял её усмешкой и, махнув рукой, произнёс, что всё это чепуха. Домыслы. Обычные разглагольствования твари, внезапно ощутившей себя слишком развитой. Но морщина, залёгшая между бровями Гето, и его отстранённый, мрачный взгляд, снова направленный вглубь пространства, туда, где что-то таилось, не давали надежды на это. Сугуру воспринял эту информацию серьёзно.              — Сугуру? – позвал Годжо, ощутив, как пересохло во рту.              — Прости, — выдохнул тот, и морщина на лбу разгладилась. Взгляд тёмно-ореховых глаз, уже искрящихся нежностью с лёгкой примесью тревоги, а не израненных мрачным созерцанием пространства, потеплел и остановился на его лице. На губы легла лёгкая усмешка. – Сатору, выброси это из головы. Это всего лишь тварь с комплексом бога. Какая разница, какую чушь он нёс, этот Сукуна?              — Думаешь?              — Да, — твёрдо проговорил Сугуру, и его правая рука очень медленно потянулась по кушетке вперёд, так, чтобы из угла с камерой за его спиной это не было видно. Потянулась, остановилась совсем близко, в паре санти, от лежащей руки Сатору и замерла, не решаясь действовать дальше. – Мы не знаем, где он сейчас. И что планирует делать. Поэтому надо разбираться с насущными проблемами. А сейчас такая проблема – Зенин. Тенген. Ловушка. Надо всё обдумать и быть в разы осторожнее… Знаешь, что мне сказала Сёко-сан? – спросил Сугуру, явно желая сменить тему.              Сатору не стал этому препятствовать. Не хотел снова видеть этот хмурый взгляд любимого человека, буравящий пространство, поскольку Сатору при всём желании не мог проникнуть туда, даже всеми шестью глазами.              — И что же? – улыбнулся он слегка, перевернув свою руку вверх ладонью.              — Что, если я причиню тебе боль, она меня порежет скальпелем, — усмехнулся Гето. Указательный палец его руки, всё ещё смирно лежащей на кушетке рядом с рукой Годжо, потянулся вперёд и очень осторожно опустился мягкой подушечкой на подавшийся в его сторону указательный палец Годжо. Погладил слегка, почти трепетно, и замер – это было всё, что мог позволить себе Гето так, чтобы за его спиной камера, глядящая на них с немым любопытством, не зафиксировала этого прикосновения.              Сатору желал куда большего, однако это почти жалкое, но в то же время настолько трепетное и трогательное прикосновение связывало его с Гето куда крепче объятий. Почти призрачная ласка, в которой заключено слишком многое.              Сугуру тяжело вздохнул.              — Сатору, — внезапно сдавленно проговорил он. – Я должен тебе кое-что рассказать.              — Ты не обязан, — прошептал Сатору, уже догадываясь, о чём дальше пойдет разговор. Его голова лежала неподвижно, грудь стала от лёгкого беспокойства вздыматься чаще.              Гето, по-прежнему прикасаясь кончиком пальца к подушечке его пальца, обвел её несколько раз по кругу, а потом, не глядя на него, выпалил еле слышно:              — Вчера я едва не потерял тебя. Я ощутил такой страх… Нет, не страх. Это был просто ужас. И ярость. Огромная, почти оглушающая.              — Уже всё нормально, — попытался вернуть его к более безопасной и лёгкой теме Сатору, улыбнувшись. – Со мной всё в порядке. Это же я, сильнейший и наивеликолепнейший!              Сугуру не поддался. Подняв глаза, он снова взглянул на Сатору как в тот раз, в домике у озера, когда окончательно принял свои чувства, и заявил:              «Теперь ты только мой, Годжо Сатору. Но если ты меня предашь… клянусь, я тебя прикончу».              Снова эти две бездны, где таилось нечто, что Сатору не нравилось, даже пугало. Словно оттуда на него смотрел незнакомец, готовый совершить то, на что нынешний Гето Сугуру никогда не был бы способен.              — Нет, я должен, — твёрдо сказал Сугуру, выпрямляя спину, отчего прикосновение пальцев пришлось разомкнуть. – Должен рассказать тебе, что случилось с Хайбарой. И почему мысль о том, что я могу потерять тебя, теперь не просто страшит меня, а по-настоящему пугает. Она порождает во мне эту ярость внутри… И из-за неё мне кажется, что, если с тобой что-то случится, я могу, я готов и я… способен уничтожить весь мир вокруг…