Искажённые

You're my obsession

My fetish, my religion

My confusion, my confession

The one I want tonight

You're my obsession

The question and conclusion

You are, you are, you are

My fetish you are

      Тишина.              Возвращение домой было снова омрачено. И в этот раз Сатору, всерьёз уставший после такого напряжённого на «послания» дня, уже не предпринимал попыток нарушить установившуюся в салоне авто тишину. Она ему даже нравилась.              Удивительно. Годжо Сатору наслаждался тишиной!              Он никогда не мог спокойно выносить её. Тишина в разговорах между людьми его угнетала. Тишина в автомобиле – тем более. Он всегда старался разбавить её парой острот, но сейчас откровенно и почти бесстыдно наслаждался тем, что раньше не мог выносить. Этой поразительной властью над ним обладала только тишина рядом с одним конкретным человеком.              Его Сугуру.              Сжимающая сердце в тиски тишина. Уютная, нежная до боли. Такая непривычная и почти родная. Сводящая с ума и приносящая небывалое умиротворение. Сатору сам не знал, какие названия ей дать, но всё, что он хотел в этот момент – чтобы время замерло и остановилось.              Сугуру не был погружён в мрачные раздумья, как раньше, а просто устало вёл машину. Его рука, иногда исчезающая с ладони Сатору у селектора, неизменно возвращалась. Слегка сжимала, словно прося прощения за короткое отсутствие, переплетала их пальцы или поглаживала бугорок на ладони Годжо. Казалось бы, совершенно невинные прикосновения, как и то касание подушечками пальцев в больнице, когда это было всем, что они могли себе позволить – но в этой скудной ласке Годжо ощущал столько нежности и теплоты, что это буквально растворяло его, будто снежинку на тёплых губах, в охватывающей, всеобъемлющей волне любви к человеку, который внезапно повстречался в его жизни.              Теперь это не было страстью или вожделением. Это было нечто большее, и Сатору, уже зная, как называются его чувства, уже признавшись в них, лишь сейчас с ясным осознанием понял, насколько они огромны. Настолько, что ему даже становилось страшно.              Так страшно, что это буквально парализовало всё внутри.              — Ты как? – вдруг спросил Сугуру, бросая на него обеспокоенные взгляды. – Что-то ты слишком тихий стал.              По губам Годжо расплылась виноватая ухмылка. Стоило помолчать больше двадцати минут по собственному желанию – и даже Гето уже тревожился, будто случилось что-то из ряда вон выходящее.              — В порядке, — ответил Сатору, решив не тревожить его больше, чем следовало, а значит добавив в голос привычной насмешки. – Вот стоит помолчать немного…              — На самом деле, тишина мне нравилась, — тут же скептически откликнулся Гето, поднимая брови. – Просто волновался.              Годжо не смог подавить порыв: протянул руку и снова освободил из плена уха чуть отросшую чёлку Сугуру. Потом тут же руку убрал и с удовольствием хмыкнул, довольный собой. Гето, удивлённо стрельнув глазами, ничего не сказал, да и не успел. Они преодолели путь до дома довольно быстро и теперь уже въезжали на парковку, занимая привычное место.              Автомобиль Годжо, который от торгового центра великодушная Нитта вернула на парковку, стоял неподалеку.              — Идём? – позвал Гето, уверенно отключая зажигание, и вышел. Сатору было слишком уютно и тепло внутри, поэтому он нехотя и с досадой открыл дверь и выбрался наружу. Он по-прежнему был одет в милитаристскую одежду, переданную ему Сёко в лагере, и тонкая футболка совсем не защищала от холода. Очутившись снаружи, Годжо слегка поёжился.              Сугуру собирался уже направиться к лифту, но застыл, непонимающе уставившись на напарника. Тот завис у машины, прислонившись к ней боком и потёр руками плечи.              — Ты чего?              — Мне ужасно холодно, — лукаво улыбнулся Годжо. – А ещё… Кажется, у меня снова головокружение после ранения.              — Годжо, прекрати вести себя, как ребёнок, — вздохнул Сугуру, покачав головой, но не скрывая снисходительную улыбку. – Ты что, хочешь, чтоб я тебя понёс что ли? Все твои триста киро?               — На самом деле, всего девяноста три, — и не думал оправдываться Сатору, не двигаясь с места. – Я бы предпочёл крепкое любящее объятие, но, раз тут где-то камеры, и просто помощь напарника подойдёт. Разве есть что-то плохое в том, чтобы подхватить своего напарника под руку и довести его до квартиры? Того напарника, который едва не погиб, а?              Гето смерил его прищуренными глазами. Потом обречённо, но без недовольства вздохнул.              — Болван, — тихо проворчал он, но спорить больше не стал. Подошёл к нему и, подхватив под мышку, как если бы Сатору мог в любую минуту упасть и действительно испытывал трудности с ходьбой самостоятельно, повёл его к лифту.              — Любимый, — прошептал Сатору в ответ так тихо, что это мог услышать только Сугуру – и его щёки сразу же зарделись. Гето всеми силами старался делать вид, что просто помогает раненому напарнику, которому трудно ходить. А Годжо внаглую наслаждался тем, что пусть и таким способом, но тело его возлюбленного наконец-то оказалось так близко. Bсё же это мало, ничтожно мало!              В лифте Гето прислонил его к стене, и Сатору даже на секунду показалось, что его поцелуют. Ничего подобного! В лифте тоже была установлена камера, так что, нажав кнопку нужного этажа, Сугуру отошёл на достаточное расстояние, уткнулся взглядом в пол, разглядывая свою грязную после тяжёлого дня обувь.              Снова тишина. Годжо, прекрасно понимая, что Сугуру томится таким же желанием, как и он сам, молчал с лёгкой улыбкой на губах.              Нет. Сегодня его любимый не уйдёт просто так.              Однако когда двери лифта открылись на седьмом этаже и Сугуру рукой указал на выход, Годжо покачал головой.              — Нет, не могу… Снова перед глазами всё кружится.              — Они у тебя закрыты повязкой, придурок, — чертыхнулся Гето, но вздохнул и послушно подхватил его под руку. Так из лифта и вышли. Сугуру быстрым движением забрал у Годжо приготовленный ключ, а потом почти силком оттащил «раненого» от себя и велел ждать.              В это же мгновение соседняя дверь распахнулась, и показалась маленькая голова с большими напуганными глазами и копной светлых волос, отливающих синевой.              — Годжо-сан? Это вы?!              — Да, это я, Мива-тян, — сразу же отозвался Сатору, быстро переглянувшись с Гето. Тот резко повернул ключ и неожиданно сильно сжал дверную ручку.              — Вы в порядке? – девушка выскочила в коридор, но, увидев его напарника, замерла в нерешительности. На ней была лёгкая, почти милая пижама, волосы распущены и растрёпаны, нежное личико так и светилось от облегчения. – Я слышала, что вы попали в больницу! С вами всё хорошо?!              — Да, Мива-тян, со мной всё хорошо, — послушно, вежливо, но несколько утомлённо ответил Сатору и виновато улыбнулся. – Не стоит так беспокоиться.              — Откуда? – вдруг повернул к ней голову Гето, и Сатору, хоть и не видел его лица, уже по голосу почувствовал напряжение.              — Что… «откуда»? – растерялась девушка.              Гето, открыв дверь, толкнул её вперед. Выпрямился и, отойдя на шаг, засунул руки в карманы брюк.              — Откуда вы узнали, что мой напарник был в больнице? – строго и холодно спросил Сугуру. — Об этом что, в новостях передавали? Или у вас есть доступ к каким-то связям с токийским подразделением, Мива-тян? Откуда вы узнали?              Резкость вопросов, которыми полоснул Гето перепуганную девушку, была непривычна для него. Сегодня Сугуру вообще вёл себя крайне несдержанно, словно стены, возведённые между ним и окружающими, начали давать трещины. Сатору, положив ладонь ему на плечо, слегка вышел вперёд.              — Эй, полегче, Гето-сан, — озадачился он. – Мива-тян просто вежлива.              — Но мои вопросы это не отменяет, — продолжал прожигать её острым взглядом Гето. – Так откуда вы узнали, Мива-тян?              — Я… — слегка напугалась она, а потом виновато опустила голову. – Я иногда пересекаюсь в прачечной внизу с охотником Кусакабэ-саном, и он… он вчера упомянул, почему Годжо-сан не появлялся больше суток.              — То есть вместо того, чтобы заниматься своей жизнью, вы только и делаете, что следите за жизнью Годжо-сана? – впрыснул Гето необычного яда в голос, и Годжо, удивлённый таким резким поведением возлюбленного, внимательно посмотрел на него. А потом, сообразив, что стало тому причиной, усмехнулся.              — Гето-сан, у нас мало времени. Хватит заниматься ерундой и отвлекать Миву-тян, — хлопнул он его по плечу, совсем по-дружески, как если бы один друг, видя, как второй творит что-то неподобающее, попробовал остановить его. – Ты обещал помочь мне с перевязкой. Так что входи быстрее.              — Но я… — встряла девушка, перебирая пальцы перед собой. – Я могла бы тоже помочь. Я умею делать перевязки.              — Хватит, — почти простонал Гето. – Ямэро! Он же уже всё разъяснил!…              Годжо буквально втолкнул Сугуру в свою квартиру.              — Мива-тян, — обратился Сатору к ней, хватаясь за левое плечо, и как бы показывая, что его ранение срочно нуждается в перевязке. — Уже поздно. Спокойной ночи!              Прежде чем она успела ответить, Годжо нырнул внутрь и быстро закрыл дверь. Он слышал её тихие шаги в коридоре, она какое-то время не решалась уйти. Когда всё же это случилось, послышался звук закрываемой двери.              Только тогда Годжо повернулся. Сразу же стащил повязку с глаз и посмотрел на возлюбленного со смесью маленького упрёка и большого понимания. Гето стоял неподалёку в коридоре, прислонившись спиной к стене, совсем как тогда – в тот день, когда они впервые поговорили о своих чувствах и впервые приняли их. Но сейчас его челюсти были крепко сжаты, голова слегка опущена, отчего чёлка в сумраке комнаты прочертила амплитуду тёмной паучьей нитью, а руки – спрятаны в карманах.              — Извини, — прошептал Сугуру очень тихо, так, чтобы чужие уши за стенами не могли этого услышать. Но, хвала тварям, дождь на улице превращался из моросящего во вполне приличный, так что создавал шум. – Я сегодня сам не свой. Но она стала меня по-настоящему раздражать.              — Ревнуешь? – ласково усмехнулся Сатору, не желая больше тратить время. Ему до боли в руках и покалывания пальцев хотелось сделать то, о чём он мечтал с той минуты, как понял, что полностью парализован. То мерзкое осознание, когда он не мог пошевелить ни пальцем, врезалось в память неприятным, вяжущим на языке чувством полной беспомощности. Но куда большую беспомощность он ощутил, когда сообразил, что не в силах остановить Сугуру, и тот, невзирая на его протест в глазах, ринулся за убийцей. А потом нужно было делать почти невыносимое – контролировать себя, находясь в пределах окружающего мира, где даже простое объятие может быть для них опасным.              Поэтому сейчас, едва такая возможность ему выпала, он почти выдохнул: «Иди ко мне» — и, подавшись вперёд, наконец сделал это – обнял. Крепко прижал Сугуру к себе, уткнулся носом в его шею и ноздрями втянул как можно больше его запаха. Запах этот сейчас был неидеальным: с нотками пота, грязи на одежде и отдавал пережитым за сегодня ужасом. Тонкий аромат мяты в этом сочетании еле улавливался, почти не ощущался. Но для Сатору в эту минуту это был самый лучший запах на свете: его Сугуру жив, невредим и пах собой.              Сильные руки обняли его в ответ и почти отчаянно вцепились ему в спину. Без той разрушительной страсти, что притянула их в первые дни. Тогда это были объятия двух вожделеющих друг к другу человек. Сейчас это были объятия двух любящих друг друга сердец.              — Я так испугался, когда ты ушёл за ним один, — прошептал Сатору в ухо, а потом поднял руки и зажал его лицо в ладонях, заглянув в глаза. – Больше никогда так не делай!              — Тогда и ты не попадайся, как дурак, — с лёгкой иронией улыбнулся Гето. – Если бы ты знал, что́ я испытал, когда увидел, что тебя едва не прикончили…              — Знаю, — выдохнул ему в губы Годжо и поцеловал. Трепетно, нежно, проникая языком в податливый рот без капли агрессии. Этим поцелуем Сатору хотелось выразить всю накопленную нежность, но чем дольше он целовал, тем больше к нежности примешивались прежнее вожделение и желание обладать этим человеком, словно в ванильно-розовую вату, наматывающуюся на палочку невесомым облаком, стали примешиваться тягучие красные нити всепоглощающей страсти.              Он уже знал эти губы и рот куда лучше, чем в первые дни. Знал, что если целовать с напором, Гето начнёт задыхаться, но, если целовать слишком осторожно – Сугуру разозлится от такой щепетильности, потому что он тоже был слишком жаден. Он разделял это распускавшееся внутри первобытное желание – не просто обладать, а обладать так, чтобы твой возлюбленный больше ни с кем и никогда не ощутил ничего подобного.              Когда поцелуй из простой нежности стал стремительно перерастать в нечто большее, Сатору ощутил, как руки Сугуру опустились по его спине вниз и, уже совершенно не стесняясь, легли на его задницу, сжав её так сильно, что тело Сатору мгновенно отозвалось. Тепло растеклось по всему телу, снова опьяняя Годжо, как в первый раз, будто ему никогда не будет достаточно, никогда не хватит, никогда не насытится.              Но вот рука Сугуру упёрлась ему в плечо, боль пронзила тело, и, не сдержавшись, Годжо слегка зашипел и выругался.              Гето тут же остановился, вспомнив про его ранение. Сатору уже готов был откусить себе язык, проклиная себя за это, лишь бы только Сугуру не останавливался! Лишь бы продолжал ласкать его, постепенно стащил с него одежду и принадлежал бы ему здесь, прямо в коридоре.              — Пойдём, — Гето развеял все его надежды, мягко высвободившись из объятий, и провёл за руку к кровати. Потом настойчиво усадил, встав между его раскрытых бедер и тяжело вздохнул. Уже по этому вздоху Сатору догадался, что он намеревается сказать дальше, поэтому, дабы предотвратить это, обречённо опустил голову и уткнулся макушкой ему в живот.              — Останься, — прошептал он с мольбой. – Не уходи.              — Я бы так и сделал, — ответил Сугуру тихо, проникая пальцами в его волосы и нежно перебирая пряди. – Но она должна услышать, как я громко и очень шумно уйду.              — М-м-м, — протянул Годжо, сердясь, но с наслаждением принимая ласку. Гето своими длинными, красивыми пальцами не просто поглаживал его голову, а полностью завладел ею, намеренно успокаивающе проводя ими по коже, скручивая пряди и массируя, словно извинялся за неумолимые слова и необходимость уйти. – Будь она проклята. Будь они все прокляты.              — Эй, полегче, Годжо-сан, — раздался усмехающийся голос, отзеркаливший его недавнее собственное предостережение. – Не шути так.              — Я и не шучу, — Сатору поднял голову, теперь уткнувшись подбородком в живот Гето и глядя на него снизу вверх. Его длинные руки обвили возлюбленного ниже талии. Он прикрыл глаза и втянул ноздрями густой запах чуть намокшей ткани формы и дождя, невидимым шлейфом тянущийся за ним. – Сугуру… Давай уедем. Куда-нибудь. Ты и я. Просто уедем туда, где любить друг друга – не чертово преступление...              Тело Гето сразу же напряглось, а его руки, продолжавшие поглаживать волосы Сатору, словно он стал большим лоснящимся и совершенно приручённым котом, вдруг замерли. Тишина, прерываемая лишь шумом дождя за окном, показалась Годжо почти вечностью. Он поднял веки, взглянул вверх и вдруг с удивлением обнаружил, что тёмные глаза Сугуру, всё те же бездны, что глядели временами, внимательно изучают его в сумраке комнаты. Лицо Гето на миг даже показалось невозможно бледным.              — Чего это ты? – наконец вышел из небольшого оцепенения Сугуру, чуть склонившись и нахмурившись, будто хотел найти в знакомом лице первые признаки сумасшествия. В этом хмуром взгляде Годжо даже уловил нечто зловещее. Бледное лицо наверху, обрамлённое синевой сумерек из большого окна, застыло. Блики от дождя, иногда мелькающие то в уголках его глаз, то на длинной чёлке, то отражающиеся на серьгах, напоминали хотару.              — Просто… — проговорил Годжо сбивчиво, снова опуская голову, поскольку ему вдруг стало совестно за свою внезапную слабость. – Я слишком испугался. Я никогда и ничего не боялся, Сугуру. На самой страшной охоте – я ничего не боялся. Но одна мысль о том, что из-за моих действий, моих чувств… они могут причинить тебе вред, пугает меня до ужаса.              Услышав это тихое, еле слышное признание, Гето сглотнул – и Сатору понял, что эти мысли не только ему не давали покоя. Сейчас он ощущал горькое сожаление во рту, но не от того, что вообще стал инициатором этих отношений – совсем нет. А лишь потому, что не взвесил все последствия куда тщательнее, не выверил их так, как никогда не умел, но очень должен был постараться. И что, возможно, эта его неспособность тщательно продумывать свои действия, касающиеся чувств, приведёт к непоправимым последствиям.              Он должен был защитить Сугуру. Всеми силами. Как только сможет. Даже если для этого придётся спрятаться с ним как можно дальше.              — А что, если такого места не существует, Сатору? – раздался мягкий вопрос Гето, и его губы, опустившиеся вниз, легко и почти невесомо поцеловали его макушку. – А как же охота?              — Плевать на неё, — даже не думая, но уверенно прошептал Сатору.              — А как же подразделение?              — Плевать.              — А Сукуна?              — Тебе снова повторить? Плевать, — фыркнул Годжо, обнимая его сильнее. – Я хочу лишь, чтобы ты был в безопасности.              — Сатору… — Годжо не видел лица любимого, так как снова прижался щекой к его животу, но по интонации уловил, что тот улыбнулся.              Сугуру слегка отстранился и, чтобы больше не возвышаться, опустился на колени между его ног. Протянул руки за спину и отзеркалил его позу, тоже уткнувшись подбородком ему в грудь. В его тёмных глазах промелькнуло то, отчего у Годжо перехватило дыхание, словно кто-то накинул удавку на его шею и резко стянул. – Тебе не плевать, не ври. Быть может, на подразделение, охоту, на Сукуну – на них плевать. Но не плевать на своих учеников, ведь они будут в первых рядах, если ты внезапно исчезнешь. Я ведь прав?              — Кусо, — устало выдохнул Годжо. Гето слишком точно указал на то, что Сатору никогда и ни при каких обстоятельствах не смог бы отпустить так легко. Его студенты. – Зачем разбиваешь мои наивные мечты о славном побеге? Дал бы помечтать хоть пару минут!              — Потому что меня-то ничего не держит здесь, — покачал головой Сугуру, прислонившись щекой к левой стороне широкой груди, словно хотел услышать чужое сердцебиение. – Но я был бы редкостным эгоистом, если бы потащил тебя за собой. Потому что в этом случае ты никогда не успокоишься, всё время будешь сожалеть о том, что покинул их, и рано или поздно чувство вины полностью тебя разрушит. А следом разрушится и то, что между нами. Понимаешь, о чём я?              Сатору подушечками пальцев принялся поглаживать голову любимого, проводить по его ушам, запоминая прикосновения к мягкой раковине и ободку. Рука хотела уже проникнуть в туго стянутый пучок на затылке и распустить его, чтобы зажать пряди чёрных волос в кулак и не позволить Гето никуда уходить – но Сатору сдержался, зная, что тот будет против. Ему нужно уйти.              — Тогда… — протянул он, размышляя. – Когда я убью Сукуну… Тогда мы сможем уехать?              Услышав этот тихий, почти мечтательный шёпот, Гето вдруг заметно напрягся. Поднял голову и переместил руки на лицо Годжо, обхватив его ладонями и сильно сжав. Чёрные бездны снова уставились на Сатору, в них теперь засквозил страх, но вместе с тем и пугающая решимость.              — Сатору, пообещай мне… Нет, поклянись мне, прямо сейчас, что ты не выйдешь против Сукуны сломя голову, один, не предупредив меня! — проговорил, сглотнув, словно в горле у него застрял ком, Сугуру. – Поклянись, что это будет взвешенное решение! Что мы выйдем против него всеми силами, но сначала всё обдумаем, и лишь потом, вместе – слышишь? вместе! – выйдем против него!              — Я могу убить его и один, не подставляя никого другого, тем более тебя, — покачал головой Годжо, чуть снисходительно улыбаясь, но действительно пребывая в крепкой уверенности, что сможет одолеть Сукуну. Нежность к Сугуру, который так переживал, захлестнула его. И совсем немного обиды, ведь его любимый по-прежнему недооценивал его силы.              — Нет, — резко выпалил Гето, сильнее сжав ладони и тряхнув ими, будто хотел, чтобы Годжо очнулся от дремоты самонадеянности. – Поклянись мне в этом! Пожалуйста! Я знаю, что ты хочешь отомстить за Кугисаки и жаждешь убить его лично, но не могу позволить тебе сделать это! Поклянись, иначе… Иначе я не приду к тебе после полуночи, как уже запланировал!              Сатору устало вздохнул, откинул голову чуть назад и цокнул языком.              — Это непростительный шантаж, Сугуру. И это я́ ещё веду себя как ребёнок?!              — Если ты не поклянёшься мне, я клянусь, что больше никогда не сделаю так, — Гето решительно потянул его голову вниз и впился в его губы, выдавая этим неловким, но жарким поцелуем всё волнение, внезапно охватившее его. Быстро оторвался и поцеловал его шею. – Или так, — прошептал он, переместив губы на линию челюсти, а потом снова вернулся к лицу и прикусил его нижнюю губу. – И вообще никак не сделаю!              — Хорошо, — сдался Сатору, решив пока согласиться на эту маленькую манипуляцию. – Хорошо.              — Что «хорошо», Годжо? – уточнил Сугуру строго.              — Хорошо: я клянусь, что не выйду против Сукуны один сломя голову и не предупредив тебя, — послушно повторил Годжо, растягиваясь в довольной ухмылке. – Сначала составим план, соберём все наши силы, а потом, взявшись за руки, убьём его вместе. Всё по-умному и осторожно, как ты любишь.              — Никакого сумасбродства? – уточнил Сугуру, подняв бровь, и внутри Годжо внезапно промелькнуло, подобно невидимой стреле, неясное подозрение, что за этими клятвами и манипуляциями скрывается нечто, ему неведомое. Что-то случилось? Почему Сугуру так встревожился?              Но это подозрение быстро развеялось, когда в лисьих глазах Сатору увидел по-настоящему затаённый страх и беспокойство.              Кажется, они оба угодили в эту ловушку. В ту самую, где, чтобы выжить, нужно перегрызть себе ногу, иначе им обоим могла грозить смерть из-за этой уязвимости, глубоким шрамом поразившей их сердца.              — Никакого сумасбродства, — куда серьёзнее пообещал Годжо, гладя ладонью Сугуру и желая успокоить его беспричинное волнение.              Гето коротко кивнул и снова уткнулся лбом ему в грудь, и ноздри Сатору внезапно уловили едва слышимый аромат холодной мяты.              — Сугуру? – позвал он, скривив губы в лёгкой насмешке. – Теперь ты придёшь после полуночи?              — Да, — успокоив волнение, согласился Гето. – После полуночи не закрывай дверь. И жди меня. Если, конечно, не уснёшь.              — О, я не усну, — мечтательно пообещал Годжо. – Но, раз ты вытащил из меня обманным способом эту странную клятву… То должен отдать мне взамен всё, что я захочу, так?              Гето, издав смешок, оторвался от Сатору и наконец поднялся, поправляя форму и волосы.              — Разве я тебе ещё что-то не отдал? – улыбнулся он, задав этот вопрос чуть громче, так как дождь за окном превращался в настоящий ливень. – Я отдал тебе самое ценное, что у меня есть.              — Твою восхитительную задницу?              — Мое восхитительное сердце, болван! — хмыкнул Гето, направляясь в коридор. – Хотя и задницу тоже. Я рассказал тебе о событиях в Киото. Признался тебе в любви. Я отдал тебе свою гордость, только что умоляя на коленях. Разве что-то ещё у меня осталось?              — Кое-что ещё осталось, — по губам Годжо растянулась предвкушающая, хитрая ухмылка. – Отдашь последнее?              Гето какое-то время сверлил его прищуренными глазами, но в них не было ни протеста, ни упрёка, только огромная нежность и принятие.              — Отдам, — прошептал он одними губами, а потом развернулся и направился к выходу. Уже куда громче, отчего его голос прорезал тишину, крикнул: — Теперь всё в порядке, Годжо-сан! Промывай рану и делай перевязку сам. Мне пора идти!              Сатору, оставшись на кровати, услышал звук очень шумно открытой двери и очень громко захлопнутой. А потом и очень броских шагов прочь.              Ощущая одновременно и огромную потерю, так как его руки, губы, тело – всё стремилось теперь лишь к тому, чтобы находиться как можно ближе к возлюбленному – и предвкушение, так как Гето пообещал прийти после полуночи, а это уже через пару часов, Сатору откинулся на кровать и какое-то время буравил тёмный потолок.              С тех пор, как в его жизни появился Гето Сугуру, изменилось практически всё. Даже то, что сейчас он буравил этот потолок не от опустошающей его разум бессонницы, а от всепоглощающего, трепетного, умопомрачительного чувства счастья.