Искажённые

I got demons on the side of my bed

I close my eyes and they get in my head

So stay with me

My remedy

I never sleep

But with you I can get some rest

Тихий звук.       Звук очень тихо открываемой двери послышался призрачным эхом уже далеко за полночь. Около двух часов ночи, но Сатору, несмотря на тяжёлый день, совсем не спал. Разве мог он заснуть, зная, что придёт его возлюбленный, обещавший отдать ему последнее, что имеет?              Свет в комнате был выключен, горела только лампа на тумбе, создавая едва ли не романтичную атмосферу, и Годжо в другой раз посмеялся бы над самим собой. После душа он простоял у своего большого окна на седьмом этаже больше часа, дожидаясь прихода Сугуру. Он никого и никогда не ожидал так долго и в полной тишине! Он всегда ненавидел ожидание, но сейчас... Сейчас он готов был посвятить ему хоть всю ночь – и от этой сладости предвкушения внутри всё покалывало нежными нетерпеливыми искрами.               Новый город практически полностью погрузился во тьму. Кое-где горели ещё редкие огни, и в каплях сильного дождя, с грохотом падающих на толстое стекло и стекающих по проторённым, словно трещины, дорожкам, эти огни отражались кривыми искажёнными линиями, расплывающимися в ярких аберрациях.              У Сатору внезапно пронеслась глупая, не присущая его хаотичному и вечно сумбурному разуму мысль: а ведь слабый свет из его квартиры и он сам – такой же искажённый блик, отражающийся, возможно, на противоположной стороне города искривлённым лезвием на стекле какого-нибудь Старейшины. И выгляни он, этот борец за нравственность, в окно – увидит этот блик. А в нём Гето, найдя неспящего Годжо у окна, мягко улыбнулся в отражении, медленно, тихо подошёл сзади и обнял за талию, уткнувшись лбом в его спину.              Пусть смотрят. Но только лишь в эти блики.              — Ты закрыл дверь? – тихо спросил Сатору, не спеша разворачиваться. Ему нравилось прикосновение сзади крепкого, твёрдого тела, не уступающего ему по физической силе.              Если в первый раз, когда они обнимали друг друга, всё ощущалось так непривычно: быть с кем-то, кто по силе пусть не превосходил, но был равен тебе, — то сейчас всё казалось таким поразительно естественным, таким правильным, что Сатору удивлялся самому себе: как он смог прожить без Гето почти тридцать лет? Что делал? О чём думал? Разве был у него тогда хоть какой-то смысл?              — Кажется, я заразился, — хмыкнул он своим непривычно взрослым мыслям. — Тобой.              — О чём ты? – не понял Сугуру, забираясь холодными от ночной прогулки по этажам руками ему под футболку и гладя спину лёгкими прикосновениями.              — Заразился от тебя очень умными, но занудными мыслями, — улыбнулся Сатору, отдаваясь ласке и откинув голову чуть назад. Гето тут же этим воспользовался и сладко укусил его в шею, притворяясь рассерженным за эти слова.              — А я заразился безрассудством от тебя, раз согласился прийти сюда под покровом ночи, как какой-то злодей, — пробормотал он, продолжая ласкать спину Сатору и задержавшись пальцами на продольном шраме вдоль позвоночника. – Хорошо ещё, что пошёл такой сильный ливень, и никто не услышит, как ты бесстыдно стонешь, Годжо.              — Чего? – усмехнулся Сатору, пока Сугуру закатал ему футболку наверх и принялся губами выцеловывать каждый мускул. Делал он это изумительно медленно, проводя жарким языком по коже, а потом невесомо целуя влажную дорожку, отчего Годжо сразу же ощутил, как его тело легко и послушно откликается на прикосновения.              Его точно приручили.              — А я думал, что это ты, — шутливо не согласился Сатору, позволив Сугуру снять с себя футболку, очень аккуратно, чтобы не потревожить его раненое плечо, и наконец развернулся к нему.              Его Сугуру как всегда был необычайно красив. Влажные волосы отливали синевой, идеальное лицо чуть надменно усмехалось, растянув чётко очерченные губы в лукавой улыбке, на щёки пролился лёгкий румянец, угадывавшийся в уютном желтоватом свете лампы просто интуитивно. Гето весь казался сотканным из нитей страсти, багровой, как и его сгусток проклятой энергии.              Волосы сколоты в привычном пучке, уже не таком тугом, и Сатору сделал наконец то, что хотел несколько часов назад: вторгся в этот пучок пальцами и упрямо разворошил, распутав пряди и дав волосам небрежно упасть на спину. Ему до сих пор было крайне любопытно, зачем такой охотник, как Гето, отращивал волосы, ведь это было так неудобно на охоте – вроде об этом Сатору и подумал, когда впервые встретил его? Сейчас он думал, что никого красивее в своей жизни не видел.              Его руки, закончив с волосами, улеглись на то место, для которого и были предназначены с самого рождения: на шею и лицо Гето, провели большими пальцами по его губам. На ощупь эти губы казались мягкими, хотя и слегка шершавыми, с левого края была маленькая трещинка: Сугуру где-то обветрил нижнюю губу за последние два дня, и Годжо задался вопросом, а где же он провёл на ветру столько времени? Как посмел так кощунственно отнестись к тому, что теперь полностью и всецело принадлежало только ему, Сатору?              Желая увлажнить эти губы и снова закрепить в мыслях эту простую мысль, уже не столь ясную, ведь это были непростые и мучительные дни – моё, моё, моё – Годжо нежно провёл по нижней губе Гето языком, а потом подхватил её и слегка пососал то место, с трещинкой. На вкус она пахла и ощущалась как сладчайшая мякоть фрукта. Уголки рта напротив слегка поднялись: Сугуру необычайно нравилась эта медленная, томительная игра в прикосновения. Сейчас, когда они ещё не полностью, но хотя бы поверхностно изучили тела друг друга, у них было время, чтобы предаться более детальному, глубокому и чувственному исследованию, и Сатору как раз собирался это сделать, надеясь, что ему хватит на это хоть немного терпения.              Закончив с губой, он принялся покрывать эфемерными поцелуями столь любимое лицо, пока его руки избавляли Гето от ненужной одежды. Очень бережно стащили с него футболку, ведь грудь Сугуру ранена. Ныне большая иксовидная рана была аккуратно обработана и заклеена повязкой. Казалось, будто кто-то пометил Гето неведомым символом, и Годжо на миг почудилось, что совсем недавно он видел нечто подобное, но вот его нос снова вздохнул этот уже жизненно необходимый ему аромат: чистого тела и ментола, с оттенками какого-то дерева, до сих пор оставшегося неизвестным – и Сатору обо всём забыл.              — Что это за древесный запах? – тихо спросил он, прошептав слова прямо в ключицу Гето. Обтянутая гладкой кожей, выступающая резкими углами у самой яремной ямки, но плавно переходящая в плечевой сустав. Ни у кого не было такой изящной ключицы, даже у самой красивейшей девушки – Годжо был абсолютно уверен в этом. Настоящее произведение искусства.              Мой.              — Хм? – не понял Сугуру, закрыв глаза от наслаждения. Годжо прижался к нему так сильно, что не позволял его рукам ничего, кроме как ощупывать его напряжённую от возрастающего желания спину.              — Запах, — пояснил, с неохотой отрываясь от своего произведения искусства, Сатору. – Запах мяты и… дерева.              — Сам ты дерево, — прыснул Гето, открывая глаза и глядя на Сатору с улыбкой. – Это ветивер.              — Если бы я только знал, что это, — покачал головой Годжо, совершенно не смущённый своим невежеством в данном вопросе. – Но ты всегда так вкусно пахнешь, даже когда целый день убиваешь тварей. А сейчас – совсем восхитительно.              — А ты всегда пахнешь сладостями, — отозвался Гето, чуть отстранившись и рукой толкая Годжо к постели. Сатору послушно, словно и вправду приручённый, двинулся назад и с готовностью опустился на постель, позволяя Сугуру перехватить инициативу. Раз уж Гето так хочется подрессировать его – пожалуйста, Сатору был согласен на что угодно, лишь бы этот человек никогда не покидал его.              — Потому что я сладкий? — ляпнул он самое пошлое, что только мог выдумать его плавящийся мозг в такой ситуации, на что Гето, чьё лицо вмиг вытянулось от изумления, негромко расхохотался, поражённый, похоже, даже не этой нелепостью, а тем, как самоуверенно она была произнесена.              — О да, конечно, ты очень, очень сладкий, — хохотнул Сугуру, глядя на лежащего Сатору сверху вниз и тяжело, учащённо дыша. Его карие глаза, при ярком свете почти янтарные, сейчас, когда света было мало, выглядели совсем тёмными от охватившего его желания. Лицо вдруг растеряло прежнюю весёлость и приняло какой-то дикий, резкий, почти угловатый вид, лишившись мягкости и приобретя суровость, словно перед Годжо внезапно оказался непреклонный охотник, готовый растерзать свою жертву.              Сатору ухмыльнулся краешком рта. Он готов немного побыть и в роли «жертвы».              Молча и заворожённо наблюдая, как Гето медленно расстёгивает ремень и избавляется от штанов, Годжо ласкал липким взглядом его великолепно высеченную годами тренировок из мышц грудь, сейчас будто помеченную специально для него повязкой.              Сатору, уткнувшись взглядом в рану, подумал, что на этой груди теперь навсегда останется большой шрам, каждый раз напоминающий ему о том, что случилось — и Годжо ощутил всплески настоящей ярости и ненависти к убийце, посмевшему испортить великолепное тело его Сугуру, его произведение искусства. Нужно обязательно найти этого вандала и убить!              Очевидно, эта ярость слишком ярко и хорошо отразилась в его глазах, ведь Сатору без повязки часто забывал, что его эмоции можно считывать по выражению во взгляде. Гето, щёлкнув пальцами перед собой, проговорил:              — Будь здесь, Годжо. Иначе мне придётся уйти.              — Прости, — сжал челюсти Сатору, возвращаясь в реальность. – Просто только что решил, что обязательно найду и убью того гада.              — Плевать на него, — слишком уж незначительно отмахнулся Сугуру томным, низким голосом, а его рука внезапно стала отклеивать повязку.              — Что ты…              — Это всего лишь царапины, Годжо, — закончив, Гето отшвырнул повязку, обнажив грудь, где двумя продольными иксобразными линиями по диагонали тянулись уже заживающие швы. Они действительно выглядели так, словно прошло уже несколько дней и раны зарубцевались – так же, как и плечо самого Сатору, и Годжо ощутил волну благодарности к Сёко, наверняка потратившей очень много проклятой энергии, чтобы добиться такого быстрого заживления.              Глядя на грудь Гето, Годжо вдруг вспомнил кресты, которыми помечали в начале эпидемии вируса Сукуна здания:              «Красные кресты: заражение началось!»              О да, он действительно заразился. Вирус Гето Сугуру так мощно и цепко разливался по его венам, так прочно оплетал его сердце, отражаясь электрическими разрядами по всему телу, что Годжо теперь был уверен: вакцины против этого не существует.              Вернувшись в здесь и сейчас, туда, где Гето по-прежнему сверлил его тёмными глазами, полными почти зловещего желания, Сатору сглотнул и устремил взгляд от своей личной метки заражения на плоский живот Сугуру. На нём невидимая рука скульптора будто специально слепила из самого восхитительного материала кубики пресса, между которыми в блике лампы отразилась капля влаги: то ли от пота, то ли стёкшая с его влажных волос. Её сразу же захотелось слизать языком, но Сатору пересилил себя. Он хотел смотреть ещё. Ему нравилось, как смотрели на него.              Дальше взгляд упал на дорожку чёрных волос, призывно тянущихся от пупка вниз, а потом, когда Гето уже без всякой прежней робости снял штаны и его член будто самовольно выпрыгнул из нижнего белья, уже готовый к удовольствию, сочась смазкой и словно обольщая, Годжо совсем неосознанно облизал губы, вспоминая, какое блаженство испытывал сам, доставляя наслаждение своему возлюбленному.              Заметив это движение его губ, Сугуру совсем уж пошло ухмыльнулся. В его глазах забегали полчища лукавых о́ни, вожделеющих к разврату. А потом, чуть склонившись к упавшим брюкам, он быстро извлёк из кармана что-то тёмное, и не успел Сатору опомниться – как это что-то тут же было надето на голову Гето.              Дыхание перехватило. Сердце стянуло обручем. Эта была та самая бейсболка из кинотеатра. Сейчас, обнажённый, с распущенными волосами, меткой на груди, но в этой странной кепке, хитро улыбаясь и чуть откинув голову набок, Сугуру был настолько красив и сексуален, что у Годжо мгновенно пересохло в горле.              — Иди сюда, — хриплым голосом позвал Сатору. Глаза буквально заволокло туманом желания.              Он слегка приподнялся, чтобы схватить руку Сугуру и скорее привлечь его к себе, но Гето, ловко сделав взмах, избежал захвата запястья. Потом качнул головой, отчего его волосы упали на правое плечо, растёкшись по красивой татуировке на мощной, ладно скроенной руке.              — Не так, — проговорил он, всё ещё не шевелясь, дыша слишком часто. Его член стоял торчком, чуть клонясь в сторону – поразительно красивый, как и его обладатель, коричневатого оттенка с вкраплениями фиолетово-синих вен, а вот округлая головка, отливающая бликами на влажном отверстии, была розовой и удивительно аккуратной. – Сними штаны и ложись на спину ближе к изголовью, так, чтобы голова была слегка под наклоном.              Почти приказ. Не строгий, но с еле сдерживаемым возбуждением, хриплый. Интонация была пропитана непреклонностью, и Годжо даже не подумал спорить. Лёжа, он принялся быстро расстегивать ремень и снимать брюки, а потом и бельё. Теперь уже Гето молча наблюдал за ним, и если Сатору с минуту назад ласкал его взглядом, то взгляд Сугуру совсем не ласкал, а, казалось, выжигал на нём клейма, на каждом участке его тела: на груди, животе, бёдрах, показавшихся, стоило снять штаны. И наконец, когда нижнее бельё было небрежно отброшено – на его набухшем члене, ещё не полностью готовом, но уже большом. Сатору ощущал, как внизу живота всё буквально пульсирует, закручивается в тугой сладкий узел, как будто взгляд Гето имел колдовскую способность протягивать нить к его телу и стягивать каждую его клетку в тиски тягучего ожидания.              Он знал: одно прикосновение, и будет полностью готов к тому, что бы ни задумал Гето, и к тому, что сегодня задумал Годжо. Но поразительно, прикосновения даже не понадобилось: один взгляд тёмных глаз, жадно вбирающих в себя то, что некогда вбирало в себя тело Гето – и Сатору ощутил, как его плоть набухает ещё больше.              Сатору выполнил и вторую часть томительного приказа: отодвинулся ещё дальше к изголовью и устроил свою голову слегка под наклоном вперёд. Он уже догадывался, что замыслил Сугуру, и от осознания, что готов ему это дать, поправ собственную гордость, предоставив ему это доминирование, его пробило молнией резкого, какого-то почти запретного удовольствия.              — Знаешь, Годжо, — удовлетворённый его молчаливым послушанием, проговорил Гето, залезая на кровать и становясь на колени. Оседлав возлюбленного, он стал медленно, упираясь руками по бокам от его тела, пробираться вперёд. Тень от кепки закрывала его лицо, горели лишь его глаза, насыщенные ожиданием. Его длинные волосы, падая сначала на ноги, живот и наконец на грудь, пока он хитро, коварно подбирался выше, щекотали крайне чувствительную кожу Годжо, добавляя в это сладостное, запретное удовольствие особые нотки. Запах ментола, пота и возбуждения готов был вскружить ему голову, и Сатору, часто дыша, приоткрыл губы, уже всё понимая и на всё соглашаясь.              — Меня часто посещали разные фантазии во снах, когда я так жаждал заполучить тебя, но не решался даже признаться себе в этом, — прошептал Гето, усевшись ему чуть выше груди, так, чтобы не надавить на плечо, и совершенно не стесняясь того, что его твёрдый член буквально утыкается Годжо в подбородок. Потянуло запахом ещё и этой возбуждённой, посягающей на его гордость плоти – и этот запах был восхитителен в своём бесстыдстве. – У меня их целый запас. Но начнём с этой. В прошлый раз это не я́ брал тебя в рот, а ты заставлял меня плавиться… Сейчас будет немного по-другому.              Обхватив правой рукой свой член, Сугуру направил его в чуть приоткрытый рот Годжо, ожидая его реакции или, возможно, сопротивления, поскольку эта поза слишком отличалась от того, что уже у них было в домике у озера.              — Ты просил меня отдать последнее, что у меня есть, хотя я и не знаю, о чём ты попросишь, — произнёс, чуть сбиваясь от возбуждения, Сугуру, направляя себя ему в рот. – Отдашь… мне немного своей гордости?              Сатору даже не пришлось раздумывать. Он был готов на всё, чтобы его возлюбленный реализовал то, чего ему так хотелось.              — Бери всё, что есть, — прошептал Сатору, открывая рот шире и ощущая, как горячая плоть проникает в него, осторожно, но глубже и глубже – пока не стало слишком проблематично, ведь головка упёрлась в горло, и на Сатору накатил рвотный рефлекс, его горло начало сжиматься, несмотря на попытки избежать этой неловкости – но Гето, ожидавший этого, тут же отстранился, полностью вытащив, дав ему передышку и время, чтобы привыкнуть.              — Потерпи, любимый… Я недолго, — нежно прошептал он путаным шёпотом, и Сатору поднял глаза, увидев потрясающую картину над собой: прекрасное, блестящее от капелек пота и сотворённое самими богами тело, помеченное меткой ядовитого заражения, с копной чёрных струящихся волос, с сильными руками. Одна из них, та, что с татуировкой, тут же проникла в волосы Годжо, крепко удерживая его голову за затылок.              Вот бёдра Гето вновь подались вперёд, и Сатору, уже зная, чего ожидать, принял пульсирующую и почти вибрирующую от желания плоть уже спокойнее, ощущая, как она полностью заполнила его и без того большой рот, которого всё равно не хватило, чтобы принять всё полностью. Но Сугуру больше не давил: действовал куда осторожнее, полностью управляя процессом, подстраивал ритм погружения и вынимания под себя, словно полностью обезличив все старания Годжо и превратив его лишь в податливую плоть для удовлетворения собственного желания.              Эта роль слегка ранила гордость Годжо, но всё это мелочи по сравнению с тем, как от наслаждения выгибался в пояснице Гето, откидывал голову назад, отчего бейсболка давно свалилась вниз, обнажал восхитительную шею с острым кадыком, закрывал глаза и прикусывал губы, чтобы его стоны были не слишком громкими. Это зрелище настолько заворожило Сатору, что он покорно и податливо открывал рот ещё шире, желая вобрать не только в рот, но и глазами как можно больше, и чувствуя, как одна рука Гето давила ему на затылок всё сильнее, уже не так бережно, как всего полминуты назад. Чтобы заставить любимого ещё больше извиваться и исключить полную пассивность, Сатору сделал две вещи: сжал своими руками упругие ягодицы Гето, ощутив пальцами потрясающую шелковистость их кожи и твёрдые, напрягающиеся с каждым движением бёдер мышцы, и подключил к ритмичным движениям Гето свой язык, прокатываясь им по головке члена тогда, когда он только входил в его рот – и эти действия, очевидно, настолько взбудоражили Сугуру, пробивая его волнами наслаждения, что он резко остановился с разочарованным стоном и чуть склонил голову вперёд, глядя на картину внизу и упираясь левой рукой в стену.              — Подожди, перестань, — почти взмолился он, извлекая себя полностью, и его голос едва ли не потрескался на тысячи кусков от истомы. – Иначе я кончу.              — А в чём проблема? – улыбнулся этими же бесстыдными губами Годжо, глядя на него снизу вверх. – Ты тут точно до утра.              — В том, что я хочу слишком много и сразу, совсем как ты, — ответил Гето, отстранившись и переместившись ниже, усевшись на него так, что оба их члена соприкоснулись. От ощущения увлажнённой и горячей кожи на собственной плоти и лёгкого дуновения сквозняка от этих перемещений, Сатору едва не задохнулся от возбуждения.              Сегодня всё немного по-другому. Даже не так, как было на озере. Даже не так, как было недавно. Всё так же страстно, но не столь торопливо и куда более остро, намного более чувственно. Как будто он мог кончить только от одного взгляда – и этого всё равно ему будет недостаточно.              Удобно усевшись сверху, Гето выровнял дыхание, потянулся к брошенным на краю кровати брюкам и вытащил из кармана, прячущего столько восхитительных вещей, уже знакомый Сатору тюбик. Открыв крышку, он выдавил много вязкой прозрачной жидкости себе на пальцы, распределил её в какой-то нужной ему пропорции между двумя руками, левой потянулся к члену Сатору, растирая эту жидкость по головке и заставляя уже Годжо подаваться бёдрами вверх, а правую руку запустил к себе за спину, чуть приподнялся и принялся слегка двигать ею. Несмотря на то, что Годжо, наблюдавший за этим, не видел, что происходило за спиной Сугуру, он прекрасно всё ощущал по случайным прикосновениям мокрых пальцев к своим бёдрам чуть ниже паха и понимал уже, что делает его возлюбленный.              — Я могу помочь, — тихо предложил он, наблюдая, как на лице Гето вместо возбуждения появляется гримаса лёгкой боли. А после этих слов – и раздражения.              — Я сам, — прошипел он, уткнувшись в его глаза своими, но не переставая растягивать себя пальцами. – Так мы ещё не пробовали, но я всё сделаю сам. А если будешь вмешиваться, я тебе врежу.              — Хорошо, любимый, — довольно улыбнулся Годжо, поражаясь собственной покорности, как если бы сегодня он действительно был не больше, чем приручённый и крайне послушный зверь, исполняющий любые приказы хозяина, лишь бы получить немного ласки.              Гето, запуская в себя пальцы, слегка морщился и хмурился от неприятных ощущений, каждый раз сопровождавших это действо, и Сатору всё же не смог удержаться: протянул руку вперёд и, зажав его член, уже теряющий твёрдость, принялся реанимировать его мягкими ритмичными поглаживаниями.              Наконец Сугуру вынул увлажнённые пальцы, по которым стекало много смазки, и, шлёпнув по руке Годжо, чтоб убрал, крепко вцепился этими же пальцами в член Годжо, приподнял свой таз, придвинувшись чуть вперёд и, приняв более удобную позу, принялся делать то, ради чего все эти игры и затевались: буквально насаживать себя на твёрдый член, очень медленно, осторожно, боясь сделать резкое движение.              Когда головка его члена проникла в горячее тело Гето, Сатору снова ощутил это: невыносимое желание умереть от нетерпения, если сейчас же не сделать резкий рывок вперёд и, сильно зажав руками ягодицы любимого, едва ли не проткнуть его внутренности своим трепещущим и взбудораженным от похоти органом. Ему показалось, что, если он не осуществит это – попросту сдохнет, сердце его разорвётся на миллионы кусков, обагрив комнату ошмётками и кровью.              Он едва сдержался, и Гето, наблюдая за ним и ясно читая эту жгучую борьбу в его глазах, победоносно ухмыльнулся, продолжая убивающий томлением спуск тела вниз. Опираться лишь на колени, обхватив его бёдрами, было не так удобно, поэтому Гето чуть сместился, перенеся вес на ступни, приподняв колени, и буквально уселся на его плоть, удерживая себя руками по бокам и сзади, откинувшись чуть назад и запрокинув голову то ли в наслаждении, то ли от боли, выставив ему всего себя.              Совершенно бесстыдная и развратная поза.              Полностью принять Сатору Гето не смог, и, замерев на оставшейся четверти, он с извиняющейся ухмылкой качнул головой вбок. Годжо заметил, как к его вискам прилипли волосы от пота и напряжения. Несмотря на то, что они занимались анальным сексом уже не в первый раз, это всё равно не было так легко и гладко, как хотелось бы.              — Больше не смогу, — выдохнул Сугуру. – Иначе ты просто разорвёшь меня.              — И не надо, — прохрипел Сатору, едва сдерживаясь, потому что, как только его член угодил в невероятно тесное и потрясающе тугое отверстие, ему приходилось прилагать просто нечеловеческие усилия, чтобы усмирять первобытное желание наплевать на чувства и здоровье партнёра, лишь бы получить своё как можно быстрее. Он ни за что не причинил бы Гето вред, однако уже одно ощущение того, как Сугуру стискивает и сжимает задом его член – оно буквально лишало его дара речи и сводило с ума.              Сатору начал медленно двигаться сам, вынимая и аккуратно погружая член обратно, чуть увеличивая скорость и подстраиваясь под ритм Гето, который, несмотря на тяжесть позы, всё же тоже начал двигаться, насаживаясь на ту глубину, которую сам позволял. Его тело уже блестело от пота, но, кажется, на каком-то своём уровне Сугуру получал не только всполохи боли от проникновения, но и что-то потрясающее и едва уловимое каждый раз, когда Сатору вынимал член, а потом снова с помощью бёдер проталкивал его внутрь, и в какие-то мгновения за этот цикл что-то щёлкало в Сугуру, отчего он снова откидывал голову и протяжно, негромко, но как будто задыхаясь, стонал.              Годжо захотелось, чтоб дождь за окном превратился в настоящий торнадо, чьё шумовое прикрытие позволило бы им предаться удовольствию и стонам в полную силу. Но, к сожалению, торнадо и не думал бушевать снаружи – только в их телах, состоя из огня и пожара, поглощая целиком любые связные слова и разумные мысли, сопровождаясь лишь хрипами, приглушёнными стонами и развратными хлюпающими шлепками.              Несмотря на то, что эта поза была крайне удобна для Годжо, которому приходилось лишь двигать бёдрами, совершая выверенные фрикции, он видел, что для партнёра она по-прежнему тяжела. Поэтому, отбросив свою пассивную роль, он резко вынул член из тела Гето, внезапно ощутив чувство потери, как будто впредь он мог существовать, дышать, чувствовать только в этом слиянии, а, когда оно заканчивалось, то и вторая половина его души куда-то терялась.              В жажде снова обрести её и не обращая внимания на слегка рассерженный его активностью взгляд Гето, Годжо настойчиво обхватил его тело руками и, усадив на себя, мягко перевернул его на спину, навалившись сверху. Он сразу же почувствовал, как тело Гето расслабилось – а вот глаза стали злыми.              Извиняюще ухмыльнувшись и словно желая вымолить себе прощение, Годжо накрыл его глаза быстрыми поцелуями, слизав языком капли пота, едва не стёкшие с его бровей к векам, и ощутил солоноватый вкус. А потом впился глубоким поцелуем, распаляющим его торнадо внутри ещё больше, в губы Гето, особенно посасывая и прикусывая нижнюю губу там, где была трещина. Одна его рука осталась под шеей Гето, а вторая тем временем принялась сжимать тело под ним с нетерпением и разыгравшимся аппетитом, внезапно остановившись на довольно интересном месте, ранее обделённом вниманием: выступающей тазовой косточке, обтянутой мягкой кожей, и пальцы принялись прочерчивать круги вокруг неё.              Гето вдруг в поцелуе простонал, как будто от лёгкой боли, и Годжо ощутил вкус крови, добившись того, чего так и хотел его разгорячённый и слегка пьяный мозг: разбередил трещину на губе Сугуру, слизав засохшую корочку, отчего снова выступила кровь.                     — Придурок, — тяжело выругался Гето, прикусывая губы и облизывая кровь. – Я же сказал, врежу, если будешь мешаться.              — Прости, любимый, но ты уже получил свою дозу лидерства, — прошептал Годжо, опуская голову вниз. – Теперь позволь мне.              С этими словами он прошёлся языком от пупка вниз по дорожке из тёмных волос, не решаясь останавливаться на груди и сосках, чтобы не бередить едва зажившие там шрамы, ненадолго задержался на вновь отвердевшем от ласки члене Сугуру, поигрался с ним языком, а потом чуть выше достиг наконец той самой тазовой косточки. И сильно, больно прикусил, оставляя на ней след собственных зубов.              Гето дёрнулся от боли, резко схватил его за волосы и оттащил от себя.              — Ты совсем ебанутый?!              — Да, я такой, — и не подумал раскаиваться Сатору, снова, уже слабее, прикусывая эту позабытую его вниманием в прошлый раз часть тела Сугуру, не менее восхитительную и красивую, нежели ключица и всё остальное. – Тебе не нравится лёгкая боль?              — О, очень нравится, — как-то зловеще протянул Гето, а потом Сатору ощутил, как чужие пальцы впились в повязку на его плече и нагло надавили. Боль пронзила плечо Годжо, но, так как его тело пылало от возбуждения, даже боль смешалась в этом торнадо, придавая ему особый пикантный вкус.              Хрипло засмеявшись, Годжо оторвался от тазовой косточки и, снова нависнув над Гето, прошептал ему на ухо, пряча лицо в изгибе шеи, но не сумев перебороть в себе желание выразиться достаточно грубо и пошло:              — Повернись на бок. Хочу трахнуть тебя так.              — Кто кого еще трахает, болван, — прошипел Гето недовольно, но сопротивляться всё же не стал: сам едва ли не сгорал от желания, будто с ними скоро случится поразительный факт самовозгорания, если немедленно не предпринять меры и не потушить это пламя внутри каждого.              Когда Гето повернулся на левый бок, Сатору прижался к нему сзади так тесно, как только мог, обхватил его верхнюю ногу рукой, сжав её до завтрашних синяков пальцами, нижнюю руку просунул под шею, а потом, зафиксировав ногу Гето приподнятой, рукой помог своему изнывающему от этих игр и явно непонимающему, зачем так томить, члену найти ту самую заветную дырочку в теле Гето, которая сейчас, после недавней стимуляции, приняла чужую плоть удивительно легко и жадно.              Гето слегка опустил ногу, но загнул её в колене, выставляя вперёд, чтобы Сатору было удобнее проникать внутрь. Как бы он ни трепыхался в его объятиях и как бы ни шипел от того, что над ним снова доминируют, та кнопочка внутри, по которой совсем недавно прокатывался большой член Сатору туда-сюда, явно делала его куда более смирным и терпеливым, и Сатору даже на мгновение задумался: а, может, какие-то грани удовольствия ему до сих пор незнакомы, раз они заставляют даже такого сурового охотника, как Гето Сугуру, буквально плавиться в его руках?              Пообещав себе задуматься над этим чуть позже, Годжо, продолжив погружать член в тело любимого и наконец войдя на всю длину, на пару секунд замер, давая Гето время привыкнуть, а сам рукой под его шеей, запутавшейся в чёрных волосах, настойчиво развернул его лицо к себе и поцеловал в губы. Пусть в таком положении он и не мог захватить их полностью, целовать Гето, ощущая, как пульсирует неподвижная, изнывающая плоть внутри его тела, было настолько ошеломляющим, и Сатору словно озарило. Вот оно – истинное положение вещей, самая органичная форма, которую они оба могли принять, то самое слияние, без которого уже невозможно существование.              Ощутив, как внутренние стенки, обхватившие его член тугой хваткой, слегка расслабились, Годжо проглотил вязкую слюну в горле и, дыша ртом прямо в рот Гето, словно это была спасательная практика – а, возможно, такой она и была для них, их душ и разумов – принялся совершать медленные фрикции, хотя сам понимал, что надолго его уже не хватит. Слишком затянулись их изнуряющие своей чувственностью игры.              Его грудь буквально прилипла к спине Гето из-за пота, охватившего горячим слоем их тела. Рука под шеей Гето, не дающая Сугуру отвернуть лицо, слегка занемела от напряжения и веса их обоих, вторая рука потянулась к члену Сугуру и принялась поглаживать его. В то время как неугомонные бёдра, уже заметно ускоряясь, начали не просто совершать «волнообразные» движения, как когда-то учил его Гето, а буквально бесноваться и вдалбливаться внутрь жаркого крепкого тела рядом, и, видимо, в таком положении твёрдый член Сатору упирался при этом действе куда надо, отчего протяжные всхлипы Гето в рот Сатору стали с каждой фрикцией превращаться в развратные стоны всё громче и громче, слишком громко – даже дождь не смог бы заглушить их – поэтому Сатору пришлось переместить руку, удерживающую лицо Гето, ему на открытый в наслаждении рот, и слегка сдавить.              — Сатору! — послышалось из-под руки, полное наслаждения.              Стоны это слегка заглушило, но не удержало от них Гето. Да и сам Сатору, продолжая уже с остервенением и пошлыми, громкими шлепками вбиваться в задницу Гето, как будто здесь и сейчас весь смысл его жизни был только в этом – хотя здесь и сейчас так и было – не мог удержаться от вырывающихся изнутри стонов удовольствия, так что ему пришлось приглушить и себя, бесстыдно прикусив плечо Гето как раз там, где находилась устрашающая морда вытатуированного дракона.              — Люблю… Люблю… Люблю… — шептал он сквозь приглушаемый стон.              Оргазм неумолимо приближался с каждым уже агрессивным толчком в тело перед ним, но Сатору не мог позволить себе кончить первым, не дождавшись любимого, которому достичь кульминации в принимающей позиции было очевидно труднее. Поэтому, продолжая вбиваться, он сжал член Сугуру сильнее и начал двигать рукой ещё ритмичнее, ощущая себя зверем, которого охватило безумие в период спаривания, но в то же время сдерживаясь изо всех сил, как сделал бы не зверь, а любящий человек.              Он даже не ощутил, как средний палец его левой руки, прикрывающей рот Гето и уберегающей его от громких стонов, угодил в приоткрытый рот, и зубы Гето до крови впились в него. Боль лишь смешивалась с диким, оглушающим удовольствием, завладевшим их телами, и вот наконец, ощутив, как напряглось тело Сугуру, а через секунду на ладонь Сатору пролилась горячая сперма, Годжо отпустил и себя, больше не стал сдерживаться – и двух глубоких толчков ему хватило, чтобы едва ли не запаниковать: Сугуру ведь просил раньше не кончать внутрь!              Годжо собирался быстро вынуть член, но рука Гето, до этого сжимавшая простынь, резко переметнулась назад, зажав его ягодицу и прижала к себе крепче. Это мелькнуло в голове Годжо разрешающей вспышкой, добавив к удовольствию последнюю изысканную нотку наслаждения – и Сатору в ту же секунду кончил, изливаясь внутрь тела своего любимого. Его бёдра в течение оргазма ещё совершали глубокие толчки, напрягая ягодицы, но, когда всё, что могло, полностью вышло, Сатору стал постепенно расслабляться и наконец полностью затих, уткнувшись в шею возлюбленного.              Ему показалось, что он сейчас вообще потеряет сознание: настолько это было оглушительно прекрасно, но запах волос, пота, даже крови и спермы, смешанный в комнате и улавливаемый ноздрями действовал лучше любого нашатыря. Годжо попытался тяжело отдышаться, ощущая, как его сердце ударяется о ребра в послеоргазменном катарсисе. Его рука, все ещё сжимающая член Сугуру, измазанная вязкой жидкостью, быстро растёрла её по простыни, потянулась к собственным губам, и язык без какой-либо брезгливости слизал остатки спермы, пробуя любимого на вкус. Несмотря на эти усилия, ладонь всё равно оставалась липкой, так что Годжо прямо так переместил её на грудь Гето, туда, где так любил ощущать под своими пальцами биение его сердца. Сейчас оно билось о рёбра с не меньшей агонией, чем у него самого. Сугуру, тяжело дыша, вообще не произносил и слова.              — Ты в порядке? – прошептал Годжо в его ухо, и не думая ни отлипать от его спины, ни даже вынимать свой уже обмякший член. Ведь это значило, что слияние, которое они наконец обрели, снова будет потеряно, как и вторая половина его души.              Ощущал ли Гето то же самое, он не знал, но каждой клеткой тела догадывался, что, скорее, да – ощущал. И это делало их запретный и такой «неправильный» секс не просто способом получения взаимного удовольствия, но и привносило в него нотки самого восхитительного, едва уловимого счастья.              Нет, это уже не было просто сексом, да и Сатору изначально не относился к их близости просто как к обычной физической потребности. Ему казалось – как бы пафосно это не звучало даже в его голове – что через это слияние они соприкасаются душами. И он ни за что не хотел бы это потерять.              — Да, — отозвался Сугуру, на чьих губах растеклась кровь, и Сатору только сейчас заметил, что его средний палец на левой руке, угодивший в приступе страсти в цепкие зубы, был до крови прокушен с двух сторон, и капля крови стекала на ладонь.              Проследив за его взглядом, Гето вздохнул.              — Прости. Не хотел причинять тебе боль.              — Как и я тебе, — ласково отозвался Сатору, целуя его в плечо. – Поспим прямо так, а?              — Нет, — покачал головой Сугуру, снова становясь самим собой. – Мне нужно в душ.              — Зачем позволил мне кончить внутрь? – нахмурился Сатору, всё же очень осторожно разъединяя их тела.              — Хотел прочувствовать всё, что могу, ещё раз, — ответил тот устало. – Пока могу.              — Эй, — Сатору не понравился этот внезапно угрюмый ответ. – Хватит.              — Годжо, нас, наверное, было слышно на другом конце города, — горько хмыкнул Гето. – Не удивлюсь, если утром прибежит толпа с вилами.              — Сугуру, — обеспокоился таким упадническим настроением Сатору и снова развернул его лицо к себе. Заглянул в уставшие, но совершенно удовлетворённые глаза, где мелькало то, что Годжо совсем не хотел видеть сейчас – капли страха – и проговорил, очень твёрдо: — Я никому не позволю причинить тебе вред, Сугуру. Если понадобится, я разрушу все их гребанные виселицы, чтобы уберечь тебя. Понял?              Гето долго глядел на него снова этим своим взглядом: чёрным, пронизывающим, из самой глубины. Так долго, что Сатору даже испугался, а не закаменел ли человек в его руках – но нет: он был вполне живым, потным, ещё трепещущим от последствий оргазма, с сильно бьющимся сердцем и быстро пульсирующей веной под одним из его пальцев, надавивших на шею Гето в районе шейной артерии.              Вот по губам Сугуру растянулась нежная улыбка.              — Тогда вставай в очередь, болван, — прошептал он. – Потому что это я́ не позволю никому причинить тебе вред.              — На том и сойдёмся, — Годжо, слегка успокоенный этим ответом и тем, что пелена какой-то зловещей обречённости покинула любимое лицо, поцеловал его в губы. Потом оторвался и едва ли не декларировал: — У нас остались ещё неразрешённые дела. Ты обещал отдать мне последнее, что у тебя есть.              — И что же это? Вряд ли я смогу снова принять твой член, Годжо, — скорчился он. – Мне и так в этот раз показалось, что ты разорвёшь меня, внутри всё болит.              — Нет, не это, — успокаивая его, Годжо пару раз поцеловал его в уголок рта. Их липкие от пота тела стали остывать, они буквально приклеились друг к другу, и кожа поверх, не участвующая в объятии, стала покрываться мурашками. – Расскажу позже, раз не хочешь лежать так до утра. Но ты же не уйдешь прямо сейчас, да?              — Не уйду, — хмыкнул тот, наконец расслабившись и отогнав мрачные мысли. – Только давай сначала в душ, пока дождь ещё на нашей стороне? А потом тихо ляжем и проси от меня всё, что хочешь, кроме повторения.              — Договорились, — удовлетворился этим Сатору, а потом нехотя принялся отстраняться. Простынь под ними была влажной от пота и липкой от спермы, так что Сатору порадовался мысленно, что у него есть в запасе чистая. Иначе не затащить ему в постель до утра этого чистюлю.              Он быстро поднялся и потянулся, совершенно не смущённый собственной наготой и глядя на наготу Гето как на что-то совершенно правильное и естественное в своей постели.              — Я включу душ и жду тебя. И только посмей сказать, что там тесно для двоих!              — Там тесно для двоих, — тут же улыбнулся Сугуру с лёгким вызовом.              — Болван, — отозвался Годжо, бесстыдно похищая эту привычку Сугуру себе. – Пошли, я помогу тебе. И нет, отказа я не приму.              Гето молча смотрел на него какое-то время, улегшись на спину. Ему наверняка всё ещё было неудобно, даже немного стыдно от таких вещей – но для Сатору всё стало легко, естественно уже давно, ещё тогда, когда он понял на той случайной дорожке в подразделении, что его чувства к Сугуру намного больше, чем простой интерес. Это не отпугнуло его тогда, а сейчас уже ничто не могло отпугнуть.              — Ладно, — выдохнул Гето, видя решимость на лице Сатору, медленно поднимаясь и быстро прикрыв рукой место под собой, где явно стало слишком мокро от вытекающей из его тела спермы. – Но простынь я сам поменяю.              — Отлично, — улыбнулся Сатору, направляясь в душ. – Я как раз хотел тебе это и предложить.              

***

                    «Я же сказал, что будет тесно, болван!»              В ду́ше действительно было очень тесно. Стандартное место, отведённое для душа, едва могло уместить его одного, не говоря уже про почти двухметрового Годжо. Но тот, совершенно этим не смущённый, настроил воду и, обняв Гето сзади руками и положив ему подбородок на плечо, затащил его внутрь и теперь попросту не отпускал, даже не давая шевельнуться и приступить к тому, ради чего они сюда и пришли. Помыться.              Сугуру, направив лицо вверх прямо под струи тёплой воды, старался отбросить прочь ненужные мысли. О том, что, если Годжо его резко отпустит, он просто плюхнется на пол. Что ноги слегка подкашивались после проникающей близости недавно. Что его ступни топчут большие ступни Годжо, похожие на лапы тех самых йети на старых фото. Что из его тела по-прежнему вытекает сперма и что удалить её всю в присутствии Годжо всё ещё для него крайне постыдно, хотя, казалось бы, могло ли между ними остаться хоть что-то «тайное»?              «Теперь между нами нет ничего неприличного», — так вроде бы сказал этот болван в домике у озера? Для беспардонного Годжо, который мог щеголять в одних трусах перед едва знакомым напарником, но испытывал дискомфорт от снятия повязки, для надоедливого Годжо, нарушающего все возможные границы и вторгающегося туда, куда не просили, для напористого Годжо, ломящегося в его дверь – для него и вправду не было ничего запретного, личного, того, что ещё не хотелось показывать. Для Сугуру такое по-прежнему было, особенно учитывая, что секс между двумя мужчинами не мог быть спонтанным и гигиеничным одновременно, но он, принимая эту сторону возлюбленного, решил потерпеть хотя бы сейчас, тогда, когда их тела получили то, на что рассчитывали.              И просто насладиться моментом.              Почти получилось, несмотря на то, что Годжо будто бы заснул у него на плече, стоя, не предпринимая вообще никаких попыток смыть с их тел все улики их недавнего восхитительного, запретного и «неестественного» в глазах общества секса.              Голова Гето настолько намокла под струями, что он чуть отвернул лицо, хватая воздух ртом. В то время как с волос Годжо, совершенно мокрых, стекали настоящие ручьи.              — Сатору, ты там не утонул? Или заснул? – нахмурился Гето, начиная шевелиться, на что Годжо, сильнее стиснув его руками, что-то недовольно промычал. – Давай уже мыться.              — М-м-м, мне и так хорошо, — пробурчал тот. – Тут стало так тепло.              — И слишком душно, — Сугуру всё же выбрался из его объятий и потянулся за своим гелем для душа. От духоты в тесном помещении ванной зеркало тут же запотело, все стены покрылись испариной, становилось невыносимо жарко.              Вылив на руку немного геля, Гето взбил его в ладонях и повернулся к прислонившемуся к стене Годжо, наблюдающему за его действиями. Его белые мокрые ресницы слиплись в причудливые лапки паука-альбиноса. Обычно пышная копна волос теперь прилизанно прилипла к черепушке, и Сугуру хмыкнул, поскольку Сатору стал походить на большого пушистого белого кота, угодившего в ванную и ставшего поразительно худым.              «Точно, он как белый пушистый кот».              Ничего не сказав, Гето протянул руки и мягкими движениями принялся размазывать гель по телу Сатору. Неодобрительно покачал головой, глядя на полностью намокшую повязку на его плече. Мочить её не следовало, так же как и отклеивать повязку с груди самого Гето и уж тем более мочить ещё свежие шрамы, но никто из них не подумал об этом, а теперь уже всё равно поздно. Все старания Сёко-сан пойдут прахом, если после душа срочно не нанести заживляющую мазь и не наложить новые бинты.              Аккуратно обойдя повязку руками, Гето распределил гель по шее, рукам и торсу Сатору. Потом, чуть ухмыльнувшись, протянул руку вниз и почти буднично повёл скользкой от геля ладонью по члену Годжо, сразу же ощутив, как тот слегка затвердел. Но тут же убрал руку и переместил на его ягодицы, не прижатые к стене, наслаждаясь прикосновением ладоней к этим упругим, мягким и одновременно каменным половинкам. Поласкав – точнее, помыв там – он, откинув голову, чтобы наблюдать за реакцией, и ощущая, как струи воды бьют по его затылку, потянулся рукой в ложбинку между этими половинками и провёл по ней пальцем.              Годжо сразу же напрягся и оторвался от стены.              — Не бойся, — улыбнулся Гето, тут же убирая руки и намыливая его спину. – Я не посягну на твою задницу без твоего согласия.              Годжо, расслабившись, растянулся в смущённой ухмылке.              — Давай ещё раз поедем к домику у озера? – вдруг спросил он, сверля его блестящими голубыми глазами. От влаги они стали похожи на драгоценности, случайно упавшие в прозрачную воду и застрявшие между неведомыми науке белыми водорослями. – Может, на следующей неделе?              — Довольно трудно ускользнуть вдвоём хотя бы на сутки незамеченными, — вздохнул Сугуру, продолжая его мыть. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что мыть вообще-то собирался Годжо и его самого, и что тело возлюбленного уже было достаточно намылено, сверкало от тонкой скользкой пленки геля и проводить руками снова и снова было уже совсем не обязательно. Но так хотелось! Поэтому он не отказал себе в удовольствии сделать это ещё раз, забравшись пальцами в самые неожиданные места, не считая уже того, где побывал с пару секунд назад, заставив Годжо испугаться за девственность своей пятой точки: подмышками, за большими ушами, почти незаметно оттопыренными у кончиков из-за ношения повязки, в проклятой ямке между ключицами, которая никак не выходила из головы, даже по совершенно мягкой, словно детская игрушка для пальцев, мошонке, уже не столько выполняя миссию по мытью, сколько просто нагло лапая Годжо всего и полностью.              «Мой».              — Но можно попробовать, — неопределённо пообещал он, снова ощутив возбуждение и, чтобы этого не заметил Сатору и не воспользовался этим прямо здесь, в этой ужасной духоте и тесноте, убрал руки. – Хочешь туда вернуться?              — Очень, — ответил тот и вдруг слегка смутился, неожиданно и довольно мило. – Хочу, чтоб ты кричал от удовольствия – и не сдерживался. И знаешь… Хочу и кое-чего другого… — он на секунду запнулся, сглотнув, снова напомнив мокрого кота, но уже нашкодившего в ботинок. – Хочу поменяться ролями. Если скажешь, что делать.              Из-за шума воды Гето даже сначала показалось, что он ослышался. Вскинув брови, он какое-то время переваривал услышанное, всё же решив, что не показалось: Сатору явно шевелил губами. Потом, когда до него дошло, о чём он сказал, Сугуру медленно расплылся в улыбке.              — Это не так легко, как тебе кажется, — уже со знанием дела проговорил Гето, и его руки снова потянулись к торсу Годжо, смывая остатки геля. – Придётся подготовиться, а это не всегда… хм, приятно.              — Ради близости с тобой я готов. Я хотел обладать тобой, и я получил это, — произнёс Годжо слегка взволнованно, а его кадык снова перекатился, и Сугуру вспомнил, что там-то он ещё не намылил достаточно хорошо. Исправив это, он прильнул к губам Годжо в нежном поцелуе.              — Теперь я хочу, чтобы ты тоже обладал мной полностью, — продолжил Сатору, и уже от этого предложения голова Гето снова начала кружиться.              — Ты и так мой полностью, болван Годжо… — усмехнулся он. – Но от твоего предложения я не откажусь. Хочу, чтобы ты тоже помучился.              — Эй, — скривился Сатору, потянувшись за гелем и перехватывая у него инициативу. Но если Гето аккуратно выдавливал гель на ладони и взбивал его перед нанесением, Сатору просто открыл крышку и, перевернув бутыль, принялся выливать гель на плечи и голову Сугуру, совершенно не волнуясь о такой плебейской штуке, как экономия. Потом, когда из бутыли стали звучать совсем уж смущающие звуки, означавшие, что ёмкость пустеет, отложил её в сторону, пробормотав что-то про «любимый запах» и начал проделывать то же самое, что и Гето недавно: руками размазывать гель по его телу, однако в этом действии Сугуру уловил куда больше сексуального подтекста, чем вкладывал он сам. Но упрямо и молча стоял, глядя с усмешкой на то, как то ли от духоты, то ли от заявленной инициативы поменяться ролями щёки Годжо сильно покраснели.              «Надо же, засмущался».              — Что-то я не помню, чтобы ты особо мучился, когда едва не откусил мне палец от удовольствия, — пробурчал Годжо, притягивая Сугуру к себе ближе и делая вид, что всё, что он хочет сейчас – это тщательно его помыть, а не полапать лишний раз. – Мне просто… хочется, чтоб ты был счастлив, Сугуру.              — Но это не значит, что ты должен заставлять себя, — строго ответил Гето, ощутив, как руки Сатору сжали его ягодицы, а его член, уже затвердевший, упёрся ему в живот.              — Я и не буду, — признался тот искренне. – Мне немного страшновато, но я тоже хочу… попробовать. Вдруг мне придётся это по вкусу?              — О, я тогда очень постараюсь, — ответил Гето, уже сдаваясь и переставая притворяться, что они пришли сюда только помыться. Он уткнулся головой в изгиб шеи возлюбленного, когда тот из-за разницы в росте слегка наклонился, и легонько укусил его за кожу, стараясь не оставить следов и помня, как ругалась на них Сёко-сан. – Хорошо. Так и сделаем, когда поедем на озеро в следующий раз. А потом… когда одолеем Сукуну — вместе, как ты поклялся, помнишь? – потом, если захочешь, уедем, куда скажешь.              Сатору, соглашаясь, в ответ поцеловал его, на этот раз слишком глубоко и страстно.              Помыться-то они помылись, но уже после того, как оба, разгорячённые теснотой, духотой и скользкими телами друг друга, этими, возможно, пустыми планами, но такими приятными мечтами, снова предались ласкам, уже не таким тяжёлым для Сугуру, но вполне приятным: соединив их плоти, Сатору быстро и умело всё сделал своей большой рукой.              Вытащить его из душа оказалось непростой задачей. Сатору согласился лишь тогда, когда Сугуру разрешил ему нарисовать на запотевшем зеркале «что угодно», ожидая, что тот решит пошалить и нарисует банальный пенис, как это делали все мальчишки. К его удивлению, Сатору подошёл к делу искусства рисования на запотевшем зеркале довольно серьёзно и нарисовал совсем не пенис, а написал то, отчего у Сугуру запылали щёки, хотя выглядело это очень глупо.              Как делали это все девчонки, Сатору вывел пальцем: «悟+傑=♡».              Это было так обезоруживающе мило, что Сугуру едва не пропустил очередную попытку Годжо затащить себя обратно в душ, чтобы «зеркало снова запотело, я еще сердечко не дорисовал».              Но нет.              Потом, когда Гето удалось-таки вывести его из душа, он усадил его на кровать и принялся за перевязку. Он не умел делать всё так же отстранённо и профессионально, как Сёко-сан. Первое – потому что руки Сатору вечно залезали ему под полотенце, обёрнутое вокруг пояса, поглаживали, пощипывали и здорово отвлекали, второе – потому что, хоть и обучался оказанию первой помощи, никогда не был в этом профессионалом. Но наложить повязку он всё же смог, вполне добротную и, главное, сухую, а потом позволил Годжо проделать то же самое со своей грудью, на которой от влаги швы совсем разбухли и при резком физическом усилии, несмотря на старания врача, могли разойтись.              — Иэйри сказала, чтоб мы завтра зашли к ней в подразделение, — напомнил Годжо, очень бережно приклеивая продольные клеящиеся бинты на рану Гето. – Она снова применит эту свою магию, чтобы всё быстрее зажило. – Сделаем так с самого утра.              — Я… сначала ты, — улыбнулся Гето. Внезапно у него неприятно засосало под ложечкой, ведь он не мог сказать о том, что собирался сделать с самого утра. Но должен был сделать, иначе его пленник, запертый в подвале, погибнет от голода и жажды ещё до того, как вообще что-то скажет. – Мы поедем по отдельности. Сначала я, потом ты. Прямиком в подразделение. А потом я отлучусь, у меня есть ещё кое-какие дела, так что я приеду чуть позже.              — Какие это дела? – нахмурился Годжо, прищурив глаза, отчего ресницы даже как будто подсветились голубоватым сиянием. Глаза Годжо действительно испускали это сияние, или Сугуру казалось? Он протянул руку и провёл по ресницам большим пальцем, никак не в силах насытиться их совершенством.              — Сначала мне надо в город, вколоть сыворотку. В отличие от тебя, такого совершенного и удивительного, - проговорил Сугуру без капли иронии, а искренне, - мне надо контролировать вирус в моих венах. Потом… Съезжу в лагерь и проверю, всё ли там в порядке после вчерашнего.              «Обманщик. Я просто обманщик».                     Сами губы, казалось, закололо от этой бесстыдной лжи, ведь ни в какой лагерь Гето не собирался. Но он внушал себе, что всё, что он делает – ради самого Сатору, и эта ложь всего лишь мелочь по сравнению с тем, чтобы защитить своего возлюбленного. – Обещал одному офицеру помочь с гражданскими.              Годжо какое-то время молчал, продолжая приклеивать бинты, и бросал на лицо Сугуру долгие, вопрошающие взгляды, в которых не мог или не хотел скрывать свои чувства: непонимание, ревность, даже нотки злости.              — Почему я не могу поехать с тобой? – наконец, закончив с повязкой, спросил он. Сел рядом, тоже обмотанный полотенцем и, похоже, чуть замерзший, потому что сбросил его на тумбу и, обнажённый, забрался в постель, чтобы накрыться уже чистыми простынями.              — Потому что… я взрослый, Годжо? — спокойно проговорил Сугуру, с нежностью скользя по нему взглядом и прекрасно понимая его беспокойство. – Потому что у тебя завтра лекции и ты должен быть хорошим наставником? Потому что нам нужно сохранять дистанцию и не таскаться везде вместе, даже если мы и напарники? И уж тем более не держаться за ручку. Или потому что я могу делать то, что считаю нужным, не спрашивая твоего разрешения?              Годжо устало откинулся на подушки и глубоко, тяжело вздохнул.              — Если бы я мог, водил бы тебя за ручку, а ещё лучше – привязал к себе, чтобы ты без меня не угодил в неприятности, — искренне проговорил он, негромко, так как ливень за окном уже почти закончился, и в доме устанавливалась тишина.              «Тишина не на нашей стороне».              Гето, тоже убрав полотенце, взобрался следом на кровать, и Сатору широким жестом руки притянул его к себе и обнял. До рассвета оставалось мало времени – примерно в пять утра надо уходить, очень, очень осторожно – и у них оставалось ещё совсем немного времени, которое не хотелось тратить на банальный сон. Хотя можно ли назвать сон в объятиях любимого банальным? И это всё же был сон, а хотелось ещё немного бодрствования, поговорить – вот так просто, прикасаясь друг к другу и не пытаясь сохранять контроль, предавшись опьяняющей, почти ошеломляющей нежности.              — Неприятности – это про тебя, болван, — улегшись на его руку влажной головой, Гето внезапно ощутил себя слишком уютно. – Я в отличие от кое-кого делаю всё аккуратно.              — Тогда сделай всё аккуратно и скорее приезжай в подразделение, — смирился Сатору, сжимая его запястье, а потом переплетая пальцы. – Завтра у меня встреча с Тенген. Расскажу всё, что знаю и что видел – и пусть она сама принимает решение.              — Сразу езжай в подразделение, сходи к ней и не вздумай никуда уезжать без меня, оставайся там! — проговорил Сугуру, на что Годжо хмыкнул:              — Вообще-то я тоже взрослый, Гето-сама, забыл? Или только тебе позволено беспокоиться о другом?              — Нет, конечно, — улыбнулся от этой ответной и вполне справедливой обидчивости Гето, ощутив, как Годжо не только зацапал руками его пальцы, но и уложил свою ногу между его ног, так, чтобы его холодные после резкой смены температуры ступни соприкоснулись с горячими ступнями Сугуру, словно желая согреться. – Но это ты бросаешься один сломя голову на завод к тварям, не продумав тактику. Это ты меряешься силами с самой опасной тварью, не продумав тактику. И это ты рубишь падальщиков как капусту, не продумав тактику.              — То есть, — усмехнулся Годжо, — если я продумаю тактику, я смогу это всё делать?              — Нет, — резко шикнул Сугуру. – Если только с напарником!              — С любым или только с тобой?              — Со мной, конечно, с одним-единственным!              — Даже не с Нанамином? – придуриваясь, продолжал Годжо. – Он ведь тоже очень продуманный. И тактику продумает, и стратегию, и вообще у него даже задница неплохая…              — Отвали, Годжо, — Гето ущипнул его за бок, а потом, кое-что вспомнив, слегка пощекотал.               Тот тут же скрючился, обороняясь, и захохотал, слишком громко, так что пришлось на него снова шикнуть. Но в результате этого шуточного противостояния Гето очутился сверху, слегка полубоком, чтоб не придавить весом Годжо и не доставлять ему дискомфорт. Уложив голову ему на грудь, он услышал прижатым ухом биение его сердца.              — Ты хотел что-то попросить, — напомнил он сам, сгорая от любопытства, что же это могло быть. – Что ещё я тебе не отдал, Годжо?              — Свою полную честность, — не задумываясь, будто это давно крутилось у него на языке, ответил Годжо. – Хочу кое-что узнать о тебе, поэтому можешь ли ты ответить честно на любой мой вопрос?              «Черт побери».              Цокнув языком, поскольку ожидал чего угодно, но не этого, Сугуру поднял голову и уложил подбородок на мерно вздымающую грудь и смерил Годжо недовольным взглядом. На миг ему почудилось, что Годжо узнал о его маленьком секрете, спрятанном в подвале, но потом сразу же отмёл эту мысль прочь. Однако то, что Годжо заговорил о честности прямо сейчас, слегка озадачивало, отдавало нотками иронии.              — Согласен? – спросил, испытующе подняв брови, спросил Сатору.              — У меня есть выбор?              — Конечно. Честность – это не то, что я могу забрать насильно, — с внезапной мудростью ответил болван, кривя красивые губы в улыбке. – Но, обещаю, не спрошу ничего… дурного. Взамен я потом, когда захочешь, отвечу на любой твой вопрос. Ну как?              Сугуру чуть прикусил нижнюю губу, надавив зубами на ту самую ранку, до сих пор пульсирующую после поцелуев. Ему не очень хотелось соглашаться, по крайней мере сейчас, в этот период времени, когда ему пришлось скрыть от возлюбленного то, что скрывать не хотелось – но тогда Сатору непременно опять вляпается во что-нибудь, а Гето не планировал взваливать на плечи любимого человека сложные моральные дилеммы. Особенно после того, как Сатору уже взвалил на себя вину за смерть Кугисаки. Сугуру слишком хорошо знал, что это такое – нести подобное бремя.              Он мысленно пообещал себе, что, когда «проблема», сидящая в подвале, будет устранена, обязательно расскажет обо всём Годжо.              «Этот груз будет лишь мой».              — Хорошо, — сдался он, отбрасывая тяжёлые мысли. Им сейчас не было места в этой уютной постели, утопающей в нежности и мягком свете лампы. Не хотелось ничего портить, хотелось лишь бесконечно наслаждаться этим невероятным и почти нереальным для их жизни покоем.              — Здорово, — усмехнулся Сатору с таким выражением, будто ребенку разрешили поиграть в игрушку, о которой он давно мечтал. – Начнём тогда. Гето Сугуру, ты меня любишь?              — П-ф, — сморщился Сугуру, ожидая чего-то посложнее. – Конечно, люблю, болван. Каждой клеткой тела.              — Ну, это было для затравки, — расплылся в довольной ухмылке тот, и в его глазах появился хитрый огонек. – Теперь вопросы сложнее. Итак, Гето Сугуру… Зачем и когда ты проколол уши и нацепил эти странные серьги?              — П-ф, — снова повторил звук Гето. – Я уже как-то отвечал тебе на этот вопрос.              — Не-а, — не согласился Сатору, потянувшись рукой к его ушам и помассировав мочки с плагами пальцами. – Я тогда спросил, выдвинув несколько предположений, а ты просто ответил «да».              — Ну ответил же.              — Так не пойдет, — кисло сгримасничал Сатору. – Ты должен ответить развёрнуто и честно. Таков уговор.              — Ладно, — улыбнулся Гето, внутренне расслабляясь и радуясь, что его честность требуется лишь в таких незначительных – пока – вещах. Поцеловав сосок Годжо, так удачно подвернувшийся рядом, он поиграл с ним языком, а потом выдал: — Это случилось по пьяни. Я просто напился, ещё в первые годы самостоятельной охоты, в баре. Праздновали тогда что-то хорошее, вроде бы удачную охоту. Поспорил с Хайбарой, что сделаю. Вышел из бара – сделал, даже не помню где. Утром протрезвел и проклял Хайбару, хотел удалить, но тот убедил меня, что так лучше, так «загадочнее» или что-то вроде того. Пришлось оставить.              — А он был прав, — кивнул Годжо спокойно, несмотря на то, что при упоминании бывшего напарника Сугуру рот Сатору всегда вздрагивал, а уголки досадливо опускались. И если раньше Годжо, похоже, ревновал Гето, полагая, что их с Хайбарой связывали такие же близкие отношения, то сейчас, услышав историю полностью, по-прежнему ревновал – это ясно читалось по его глазам, но вот уже к чему? Возможно, к их совместному прошлому?              «Не стоит, болван. Так сильно я даже Хайбару не любил».              Сугуру мягко улыбнулся.              — Ещё вопросы?              — Да, — переключился тот. – Что насчёт чёлки? Зачем ты её обрезал?              — Не обрезал. Когда был на дикой охоте, тварь схватила меня за клок волос и отрезала его своим ногтём. И… — Гето прикусил язык, едва снова не упомянув Хайбару, и тут слегка удивился самому себе и тому, что раньше не замечал таких простых вещей: бывший напарник и друг, несмотря на то, что Сугуру всегда подсознательно считал его куда слабее себя, оказывал на него огромное влияние, проявлявшееся в таких вот мелочах, как решение оставить плаги или чёлку. Чтобы снова не увидеть, как уголки губ возлюбленного скуксятся, Сугуру ответил: — И я решил оставить так, мне даже понравилось.              — И точно ведь: ты так ещё красивее, — Годжо протянул палец и, намотав уже чуть отросшую и немного высохшую чёлку Гето на палец, чуть потянул, а потом освободил из тисков. Взгляд голубых глаз переместился на правую руку Гето, мягко поглаживающую его торс. – А тату? Только не говори, что по пьяни тварь набила!              — Нет, — улыбнулся Гето, уже ожидая такого вопроса. – Я начал набивать её у одного охотника-мастера ещё в начале своего пути. Это был долгий и утомительный процесс, но, когда я начал, я думал, никого круче и сильнее меня быть не может. Потом мой юношеский максимализм поубавился, хотя… Я согласен, если лучше меня, как охотник, будешь только ты.              — Почему дракон? А не миленькая обезьянка, к примеру? – пошутил Годжо, проведя пальцем по плечу, где красовалось сложное тату, и остановившись на месте, где побывали его зубы не так давно. Пару раз погладил, словно прося прощения.              — А если бы была обезьянка, я бы тебе так понравился?              — Хм, сложный вопрос… — усмехнулся Годжо, потом посмотрел в сторону, вспоминая что-то: — Помнишь перед нашим спаррингом я зашёл в раздевалку? Тогда увидел твою спину и этого дракона – и что-то во мне переключилось. Когда вышел, я понял, что хочу… проделать с тобой не совсем приличные вещи. Так что, если бы там вместо дракона была миленькая обезьянка, ещё вопрос, переключилось бы что-то тогда… Но то, что я бы поржал – это точно.              Гето рассмеялся такому искреннему признанию.              — Поэтому ты решил так поступить потом? Так бесстыдно намекнуть мне на то, что хочешь проделать со мной не совсем приличные вещи?              — Ну можно и так сказать.              Гето, почти счастливый от того, что услышал такое признание, взобрался на него, усаживаясь, и, опёршись руками о постель, слил их губы в долгом, мягком поцелуе.              — Спасибо, — прошептал он вполне серьёзно. – Тогда я хотел избить тебя до полусмерти, но сейчас говорю спасибо. Ты помог мне понять многие вещи.              — Какие?              — Что я влюбился в тебя, придурок, — не стал скрывать Сугуру, покрывая его лицо лёгкими поцелуями. – В меня как молнией шандарахнуло.              — Да неужели? – слегка сыронизировал Сатору. – И ты всё равно предпочёл бегать от меня? Может, это ты́ придурок?              — Да, я такой, я точно придурок, — не стал спорить Сугуру, снова поцеловав его и наконец ощутив, как сильно он устал за сегодня. Поэтому снова улёгся рядом, заставив Годжо повернуться на бок к окну, тесно прижавшись к нему и уткнувшись носом в загривок, отфыркиваясь от его коротких, мягких как пух волос, чтобы не лезли в ноздри. Его правая рука обвила возлюбленного, на что Годжо тут же накрыл её своей ладонью, ноги прижались к длинным ногам, а ступни — к уже согревшимся ступням.              — Я устал, Сатору, — проговорил он тихо. — Вставать уже через два часа. Глаза слипаются. Твои вопросы закончились?              — Остался ещё один, — не сдавался тот, и Гето негромко простонал. – Всего один. Но я тоже требую твою абсолютную честность.              — Хорошо, задавай. А потом давай поспим?              — Ла-а-дно, — пробурчал тот так, как если бы таких вопросов у него было великое множество, но его заставили выбрать только один. – Последний… Что включает в себя так называемая техника «антиГоджо», хм?              Губы Сугуру, глаза которого уже были закрыты в сладкой дремоте, растянулись в ухмылке. Запах тела Годжо и его волос отдавал ментолом – его собственным гелем для душа, и Сугуру вобрал в ноздри как можно больше, прежде чем тихо ответить:              — А ты хитрец, Годжо Сатору… Медленно пробирался к этому вопросу, чтобы я расслабился. И вот как теперь тебе не сказать? Если Кенто-сан узнает, что я раскрыл их «очень секретную технику», мне не скажут спасибо.              — Скорее, он задушит тебя собственным леопардовым галстуком, — хохотнул хитрец. – Но я никому не скажу, что мне она известна… Итак, что же это за волшебная техника такая, а?              «Болван. Любимый болван. Прекраснейший болван».              — Ничего особенного, — выдохнул Гето в его шею сзади, нежно целуя кожу. – Нужно просто мысленно перечислять в голове ругательства в ответ на твои провокации. Например, я всегда думал так в ответ на твои попытки задеть меня: «Болван. Дурак. Придурок. Идиот…» — ну и так далее. Знаешь, помогало.              — И всего-то? – с досадой протянул Сатору. – Я слегка разочарован! Думал, там что-то заумное, записанное у Кенто в блокнотик по пунктам!              — Уверен, он по пунктам записывает ругательства, делая вид, что занят очень важным делом, — отозвался Сугуру, всё ещё не открывая глаз и предаваясь этому лёгкому разговору в полудремоте.              — До сих пор так делаешь? – Годжо заворочался и перевернулся на другой бок, уже лицом к нему, и принялся таращиться своими едва ли не божественными глазами на лицо Сугуру. Тот подглядывал за ним из-под полуопущенных ресниц, а потом снова плотно закрыл глаза.              — Да, — ответил он тихо. – Но уже по-другому.              — Как именно?              Уголки губ Гето приподнялись.              — Теперь повторяю что-то вроде: «Болван. Любимый болван. Прекраснейший болван».              — Тоже помогает? – голос Сатору стал раздаваться откуда-то издалека – Гето понял, что проваливается в сон. Мягкая большая рука легла ему на голову и погладила его волосы.              — Очень, — ответил Сугуру из последних сил. – Помогает напомнить… как сильно я тебя люблю, Годжо Сатору.              — Спи, я разбужу тебя, — раздалось последнее, что Гето услышал прежде, чем провалиться в сон.                     

***

                    Нежное прикосновение.              Сугуру, ещё пребывая во сне, чувствовал, как кто-то мягко и трепетно гладит его по волосам и по лицу. Выбираться из сна было невыносимо мучительно – он ведь только закрыл глаза!              — Сугуру, — послышался знакомый голос прямо в ухо, и вот кто-то поцеловал его в щёку. – Мне не хочется тебя будить, но, если я этого не сделаю, ты будешь меня ругать. Так что вставай.              «Не хочу… Хочу остаться тут, в твоих объятиях, навечно».              Гето пришлось буквально вытащить себя из крепкого, очень глубокого сна и посмотреть на потолок, освещённый первыми и ещё поэтому слабыми лучами восходящего солнца. Потолок, хоть и напоминал его собственный в квартире, слегка отличался расположением лампы, так что Сугуру, пару раз проморгавшись, всё-таки вспомнил, где находится и чьи руки продолжают его гладить по голове.              Удивительно, что Годжо даже поставил будильник и проснулся первым. Кажется, он заражался не только умными мыслями, но и чуточку пунктуальностью и ответственностью. А вот Сугуру был близок к тому, чтобы подцепить от него безрассудности, раз пришёл к нему ночью и ещё остался.              — Встаю, — протянул он с неохотой, поднимаясь и вырываясь из тёплых объятий. – Сколько времени?              — Полшестого утра, — устало улыбнулся Годжо, и Гето заметил, что его глаза изрядно покраснели.              — Ты что, совсем не спал? – нахмурился Сугуру, принявшись одеваться. Его одежда была аккуратно сложена на тумбе, хотя Гето помнил: он точно отшвыривал её прочь на пол, когда раздевался.              — Подремал немного, — Годжо упал на подушки и наблюдал за его действиями. – Поеду к девяти. Ещё есть время поспать.              — Главное, не проспи – у тебя сегодня встреча с Тенген и лекции, — усмехнулся Гето, поднимаясь и замирая, чтобы боль в пояснице не была столь острой.              — Ты как? – сразу же обеспокоенно отозвался Годжо.              — Буду в норме, мне нужно уходить, — Гето, найдя свою резинку для волос и уже одевшись, быстро стянул волосы в пучок и стал пробираться к выходу. Сатору тут же подскочил и в чём мать родила последовал за ним. Схватил за руку и притянул к себе, крепко обнимая. Сугуру обнял его в ответ, но ненадолго.              — Некоторые охотники встают в шесть, так что мне пора, — прошептал он, пытаясь отстраниться, но руки Годжо держали слишком крепко, будто и вовсе не собирались никогда отпускать. – Сатору…              — Да, понял, — выдохнул он с печалью, сжав его лицо и впиваясь в губы. Гето пришлось насильно прервать поцелуй и поспешить надеть свою обувь. Сделав это, он прислонился к двери, чтобы послушать, всё ли тихо в коридоре. Потом, убедившись в отсутствии звуков, повернул голову:              — Помни о своей клятве.              — Какой клятве? – сразу же нахмурился Сатору, действительно позабыв уже. Сугуру прищурил глаза недовольно – и это позволило Годжо сразу же вспомнить. – Ах, об этой… Ну да, помню. Никакого сумасбродства насчет Сукуны. Так?              — Так, — кивнул Гето. – Я пошёл, — он повернул замок, но, прежде чем открыть, снова повернулся, улыбнулся мягко и тихо, почти одними губами прошептал: — Люблю тебя.              Годжо сразу же растянулся в широкой, почти торжественной ухмылке.              — Взаимно. Болван, любимейший зануда, прекраснейший придурок.              — Чёрт, я ещё пожалею о том, что рассказал тебе, — прошептал Сугуру и, бросив ещё один очень томный, ласковый взгляд, осторожно открыл дверь, выглянул наружу, убедившись, что никого нет, и очень тихо вышел, чувствуя себя едва ли не преступником. Хорошо ещё, что на этажах не были установлены камеры.              Снаружи было прохладно, так что Сугуру, ступая мягко и тихо, пробрался на лестницу и принялся спускаться. Добрался до своей квартиры и, закрыв дверь, наконец смог глубоко вздохнуть.              Ему это не нравилось. Вот так красться по ночам и утром, словно он совершал что-то ужасное, был преступником.              «Преступник в их глазах… Но я не совершил ничего ужасного. Просто полюбил».              Если он хотел как можно дольше сохранить в тайне то, что происходило между ними, если хотел защитить Годжо – должен был делать подобное.              Лучше было бы вообще всё прекратить, отстраниться, хотя бы на время, чтобы снизить риски. Но… он просто не мог. Ему казалось сейчас почти невозможным жить как раньше и не хотеть быть рядом с Сатору, не обнимать его, не целовать и не принадлежать ему. Всё слишком, слишком усложнилось и запуталось, он угодил с головой в этот омут, падал в бездну.              И пока падение не завершилось смертельным столкновением, ему нужно было сделать так, чтобы Сатору был в безопасности.              Пройдя к своему прикроватному шкафчику уже в своей квартире, Гето открыл его и извлёк из книги, которую читал, спрятанную записку. Это была тонкая продольная полоска бумаги, в засохшей крови и слизистой жидкости, которую он нашёл накануне в мешочке с шестью глазами и которую, прочитав, тут же спрятал.              Красивым, почти каллиграфическим почерком Сукуна вырисовал иероглифы: «Через шесть дней жду тебя на свалке в Старом городе. Поиграем один на один? Проверим, кто сильнее? Если не появишься – жди ещё шесть трупов».              Снова прочитав записку, Сугуру решительно сжал её в руке, а потом, дойдя до раковины, нашёл зажигалку и поджёг уголок.              Глядя, как она быстро сгорает, он с горечью во рту понимал, что, если Годжо узнает… а он узнает, скорее всего, уже через шесть дней, когда снова получит шесть трупов – он будет очень, очень зол. Но Сугуру не испытывал ни капли раскаяния. Если бы записку нашёл его возлюбленный, он бы тут же начал готовиться к тому, чтобы через шесть дней принять этот вызов – слишком наглый, слишком сумасбродный. И ничто не остановило бы его, даже просьбы и мольбы Сугуру.              Возможно, даже данная клятва не остановит его, если этот вызов повторится. Но Гето ни за что не позволит Сатору сразиться с Сукуной один на один.              «Нет. Ни за что. Никогда».              Только не сейчас, когда Сукуна стал слишком силён. Иначе – Сугуру чувствовал это где-то на подсознательном уровне – всё могло закончится очень плохо.              Поэтому времени оставалось очень мало. Всего шесть проклятых дней.