Искажённые

Your fucker get up come on get down with the sickness

Madness is the gift, that has been given to me

      «Чудесно».              Погода сегодня была просто чудесной. Солнце грело достаточно, чтобы окутывать теплом. Мелкие капли дождя, оставшиеся на поверхностях крыш, вплетались в порывы ветра и дарили настоящую свежесть.              Тело слегка болело. Поясница стреляла временами, кости таза ныли – но тут уж ничего не поделать. Эта боль, как последствие их связи с Сатору – ничто по сравнению с тем, что давало ощущение близости. Сугуру уже знал – она скоро пройдёт, он выпил обезболивающее и теперь сидел за рулём своей машины, наслаждаясь порывами ветра через приоткрытое окно. Давал своему телу немного времени, чтобы либо привыкнуть к остаткам боли, либо дать лекарству выполнить своё предназначение. Двигатель был заглушён. В Старом городе, в этой его части, стояла потрясающая тишина.              Такой наверняка никогда здесь не было, когда мир ещё был в целости, а вируса Сукуны не существовало. Тут точно всё было полно звуками: шум скрипящих на рельсах поездов, хруст асфальта под десятками автомобилей, крики и случайные возгласы сотен прохожих, спешащих по делам, гомон пестрящих реклам и объявлений.              Сейчас это всё осталось лишь призраком прошлого. Ныне здесь царствовала тишина, прерываемая только отдалённым лаем собак и шумом ветра. Где-то рядом бился о крышу не отколовшийся кусок шифера, исполняя затянувшуюся песню заброшенности. Ни единой души вокруг. Ни одного человека, даже ни одного монстра.              Сугуру на миг посетило чувство, словно он вообще остался один во всём мире. Не сказать, чтоб это ему не нравилось – такая идея: остаться одному, избавиться от надоедливого окружения ничего не понимающих, погрязших в своём консерватизме и заблуждениях людей общины, способных лишь удовлетворять примитивные потребности, не задумывающихся больше ни о чём, только бы их привычную, устоявшуюся и законсервированную жизнь не трогали. В то же время оставаться совсем одному Гето не хотелось бы: в его жизни уже появились люди, которых он уважал и ценил, а одного из них полюбил настолько, что это как будто лишало его чувства владения самим собой, делая совершенно уязвимым.              Разве здесь и сейчас он не ради Сатору? Разве то, что он делал, сделал бы ради себя, а не ради Годжо?              Он не мог и не хотел оправдывать свои действия тем, что к этому его вынуждали чувства. Нет. Он прекрасно сознавал, что вынуждал себя к этому сам, но не видел иного пути. Он должен сделать всё возможное, чтобы защитить любимого человека, даже если тот его не просил.              «Такова любовь? Или я просто придумываю себе оправдания? Зачем я полюбил… так сильно?»              — Хватит, Сугуру, — пробормотал он себе. – Если уж решился, то делай. Пока есть время.              Инъекция сыворотки была перенесена на пару дней, но вот о том, что ему нужно в лагерь, пришлось соврать. Сатору писал, что поговорил с Тенген и хотел бы обсудить это. Ему придётся немного подождать, пока Гето не разберётся с тем, что задумал. Сугуру полагал, что у него будет чуть больше времени подготовиться, но, к сожалению, Сукуна нарушил его планы.              Всего шесть дней.              За это время он должен расколоть пленника, чтобы вытащить из него сведения и доказательства причастности Зенина к покушению, а также информацию о токсине. Если у них будет средство, способное блокировать способности – считай, Сукуна у них в кармане, и тогда через шесть дней у него и у Годжо будет огромное преимущество. Если такого средства не окажется, схватка будет тяжёлой, но всё же совместной. Он ни за что не позволит Годжо принять этот вызов на дуэль и отправиться на бой с Сукуной единолично.              «Никогда».              Дело оставалось лишь за малым: расколоть пленника, но, поскольку он ещё не получил нужную информацию от торговца Хакари, и неизвестно, получит ли, оставалось полагаться на старые, «добрые» методы.              «Смогу ли я?»              От этой мысли у Гето скрутило живот. Рука, лежащая на руле, слегка задрожала, и он сразу же сжал её в кулак, прогоняя эту уязвимость. Никогда ещё он не проделывал ничего подобного, и его волнение понятно. Но если это волнение увидит пленник – это провал, тот сразу же почувствует его слабость и начнёт противостоять ему решительнее.              Поэтому Гето закрыл глаза и пару раз глубоко вздохнул, избавляясь от беспокойства. Потом решительно схватил сумку с соседнего сиденья и, открыв дверцу, вышел. Огляделся, словно проверяя, не наблюдает ли кто со стороны, но конечно нет. Здесь было пусто, здание транспортного гаража, где был заперт пленник, располагалось на окраине. Неподалёку красовалась старая свалка, и там Гето увидел пару роющихся в земле грязных диких собак. В остальном же больше никого.              Не желая больше медлить, он уверенно зашагал к зданию и, на всякий случай обострив бдительность и сосредоточив немного проклятой энергии в руках, направился по уже знакомому пути: прошёл по грязному полу пустующего помещения, где стояла абсолютная тишина, если не считать звука его тяжёлых армейских ботинок, открыл замок двери, ведущей в подвал, предварительно проверив, не заходил ли кто, взял переносной фонарь и спустился по лестнице вниз. Прежде чем войти через вторую дверь в подвал, какое-то время вглядывался в непроглядную темноту помещения, пытаясь понять, нет ли там угрозы. Потом переместил руку с фонарём вперёд – и только тогда вошёл внутрь, снова встретившись с затхлым, будто в подземелье, запахом и убедившись, что пленник не сумел освободиться, а по-прежнему привязан к стулу.              Так как стул был пригвождён к полу, пленнику не удалось раскачать его, чтобы упасть набок, сломать его и попробовать освободить руки. Узел он тоже не сумел развязать: это был кандальный узел, который Сугуру в совершенстве научился вязать ещё в подростковом возрасте. Мужчина свесил голову вниз, отчего волосы полностью прикрыли его лицо, тело совершенно не шевелилось, и, если бы не едва-едва заметное движение груди, Гето решил бы, что тот уже мёртв.              «Но нет. Ещё рано».              Услышав шум, пленник очень медленно поднял голову, сильно прищурившись от дневного света, льющегося через дверь, и жёлтого мерцания фонаря. Взгляд его утомлённых, но по-прежнему острых глаз стал совсем тёмным. В нём зажглась ненависть.              Гето молча водрузил на верстак сумку и принялся доставать оттуда то, что собрал ещё утром в подразделении, пока никто не видел. Он знал, что, если заговорит первым, проиграет этот немой бой – ведь Призрак, как мысленно прозвал этого человека Сугуру, наверняка уже догадался, для чего здесь Гето.              Поэтому Сугуру, не намереваясь уступать в их противостоянии, почти лениво и с раздражающей педантичностью стал раскладывать принесённые предметы на поверхность: бутылку воды – при этом он заметил, что жажда, мелькнувшая в глазах пленника, была едва ли не безумной – небольшую аптечку, кое-что из еды, и самое главное – то, от чего у Призрака в глазах вспыхнула искра понимания, и, что важнее – мизерное, едва уловимое зёрнышко страха.              Разложив на кусочке ткани стопку продолговатых предметов, Сугуру поднял один из них и, повертев в руках, продемонстрировал пленнику. Тот злобно зарычал, явно намереваясь выругаться или обозвать его, но из его рта раздался только сиплый хрип: в горле и во рту у него совершенно пересохло, говорить ему было трудно. Его сильная жажда, вызванная в большей степени раной в бедре, которую Сугуру уже обработал, уберегла уши Гето от ругательств.              Отложив вытянутый предмет, Сугуру взял бутылку с водой и сделал шаг в его сторону.              — Не дёргайся, — предупредил он властным голосом, смиряя пленника колким взглядом. – Я дам тебе воды.              Тот, с трудом сглотнув, поднял голову выше. На его губах промелькнула усмешка, но она уже не жалила, как в прошлый раз. Это была усмешка, призванная скрыть отчаяние и затаённый, предательский страх внутри, ведь разница между сутками, проведёнными связанным в подвале, и тремя сутками, проведёнными там же и так же, для человека, лишённого свободы, была огромной.              «Через шесть дней она будет колоссальной. Но мне нужно вытащить из него сведения раньше. Вот только… Хватит ли у меня на это хладнокровия?»              Сугуру осторожно подошёл к пленнику спереди, ощутив терпкий и неприятный запах немытого тела, крови и пота, и, открутив крышку бутылки, левой рукой схватил пленника за подбородок, высоко подняв его, а правой – приложил бутылку к его уже совсем не насмехающимся губам.              Пленник пил жадно и быстро. Настолько быстро, что спустя пару глотков, не сумев справиться с потоком воды, отдёрнул голову и закашлялся. Гето терпеливо ждал, когда приступ кашля пройдёт, а потом повторил эту процедуру, позволив пленнику выпить почти половину, а, когда тот слегка очухался, оставшееся вылил ему на опущенную голову.              — Пришёл в себя? – спросил он ровно, снова отходя и отшвыривая пустую бутылку.              Призрак, пару раз сглотнув, стряхнул с длинных чёрных волос струи воды, как делают это собаки после купания. На его побледневшем в заключении лице снова расплылась ухмылка – и вот она уже растеряла те отчаянные нотки, что улавливались пару минут назад. В тёмно-синих глазах мелькнул гнев.              — Клянусь, педик, я тебя убью, когда освобожусь, — прошипел он всё ещё хрипло. – Лучше развяжи меня.              — Всему своё время, — совершенно не впечатлился этой угрозой Гето, стараясь говорить и делать всё как можно спокойнее. Он вернулся к верстаку и взял в руки один из продольных, тонких предметов. – Знаешь, что это?              — Догадываюсь.              — Когда-то, — проговорил Сугуру, рассматривая предмет в руках, — наши с тобой предки использовали этот вид пыток довольно часто. Быстро и не затратно. Но крайне эффективно. Даже во время Второй Мировой японские солдаты из Кэмпэйтай довольно часто применяли бамбук, чтобы разговорить американских или филиппинских пленников. И пусть в Токийской Общине пытки официально запрещены… Но мы-то с тобой знаем, что на войне законов нет. И что в секретных подвалах Общины остались ещё места, куда обычные граждане ни за что не заглянули бы по своей воле.              — И что? – устало хмыкнул пленник. – Будешь вгонять мне эти щепки под ногти?              — Совершенно верно, — кивнул Гето, еле сдержавшись, чтобы не сглотнуть и не выдать таким образом, как ему самому сложно принять эту данность. Он ни за что не должен был показывать пленнику свою слабость. – Но если ты ответишь на мои вопросы, то избежишь этой боли.              — Кишка у тебя тонка, — презрительно фыркнул Призрак. – Уж я-то в таком разбираюсь. И чувствую.              — Ошибаешься, — покачал головой Гето. – Ещё с месяц назад я бы сказал, что ты прав. Но сейчас… Сейчас ты угрожаешь тому, кто мне дорог. А значит, я переступлю через эту границу, если потребуется. Но зачем это мне и тебе? Просто ответь на вопросы.              Выждав небольшую паузу, Гето смерил пленника острым взглядом, покручивая в пальцах длинную узкую полоску бамбука.              — Кто тебе заказал убийство Годжо Сатору? Есть ли у тебя доказательства? И самое важное: что это за использованный тобой токсин и откуда ты его взял? Расскажи мне всё, и я убью тебя быстро. Живым ты отсюда всё равно не уйдёшь. Но я могу избавить тебя от боли.              Призрак какое-то время сверлил его взглядом, как будто раздумывал, а не согласиться ли. Но потом по его истощённому за три дня без нормальной еды и питья лицу растянулась ехидная ухмылка.              — Иди на хуй, — презрительно сплюнул он. – Отпусти – и тогда я всё расскажу. Либо убивай. Но не корчи из себя члена Отряда 731, а? У тебя всё равно яиц не хватит для подобного. А я тебе не вонючий марута, чтобы проводить надо мной эксперименты!              — Хм, — слегка удивился Гето, подняв уголок губ в насмешке. – А ты начитан. Много знаешь.              — Я особенно подробно изучал эту страницу истории, и знаешь для чего? – хмыкнул пленник, и внезапно Сугуру показалось, что инициатива плавно, медленно, но верно уплывает из его рук. Как будто не он был тут хозяином положения, а этот призрачный человек, привязанный к стулу. – Для того, чтобы знать, как лучше, медленнее и болезненнее убить, причиняя максимальные страдания. Поэтому-то и вижу, что ты не из того теста.              — Возможно, — не стал спорить Гето, понимая, что надо удерживать инициативу в своих руках. – Возможно, я не настолько жесток, как Ииси Сиро, чтобы извращаться в пытках и экспериментах. Но и ты, — Сугуру подошёл ближе, оставив между ними расстояние в полтора метра, присел на корточки и постарался придать лицу максимально безразличное выражение, а голосу – холодное, — тоже ошибаешься. Мне не нужно отрезать твои конечности и перешивать их местами, чтобы развязать тебе язык. Боль – вот универсальное средство общения. И поверь, чем усерднее ты будешь молчать, тем бо́льшему я научусь у тебя. Будешь моим первым подопытным.              Кажется, Гето произнёс это достаточно хладнокровно, чтобы на лице пленника промелькнуло сомнение – ненадолго, так как он быстро справился с собой. Но эта тень сомнения – даже не тень, а совсем не осязаемое, едва уловимое отражение страха перед болью – оно всё же появилось, отчего Сугуру усмехнулся.              «Кажется, у меня получится».              Любой, привязанный к стулу и ожидающий пыток, не смог бы сохранить полное бесстрашие. Даже такой опытный и умный убийца. Оставалось лишь испробовать надавить на обычные слабости, вроде боли, чтобы получить нужные ответы, поскольку использовать особые уязвимые точки Гето пока не мог: ему не хватало информации, и, пока этот тип Хакари из Старого города не даст ему её, оставалось полагаться лишь на самый примитивный способ.              Гето не спеша поднялся и снова вернулся к верстаку. Медленно и демонстративно выбрал две подходящие острые щепки, осмотрел их срубленные наконечники. Он никогда не проворачивал ничего подобного, но много читал о таком в исторических хрониках, сохранившихся в библиотеке. Он провёл за чтением множество часов своей юности, поскольку ничего из обычных развлечений для подростков ему не было доступно: его мысли и время занимали лишь тренировки, дисциплина и расширение знаний. Поэтому он прекрасно знал, где найти бамбуковое дерево, как правильно срубить и сделать ту самую щепку. Даже знал, как правильно вогнать её под ноготь – но всё только в теории.              «Самое время проверить это на практике».               Он перевёл взгляд на пленника. Тот, видя решимость в глазах напротив, слегка заволновался. Дыхание его чуть участилось, челюсти сильнее стиснулись.              Не сказав больше ни слова, Гето зажал щепки в кулаке и направился мимо стула, зайдя пленнику за спину. Тот сразу же дёрнулся, уже предчувствуя боль и как будто желая развязать крепко связанные узлы на руках и ногах, не позволяющие ему быть самим собой, делающие из него жертву.              Остановившись прямо за спиной Призрака, Гето какое-то время не шевелился, как будто нагоняя этим бездействием ещё больше липкого страха, но на самом деле перебарывая собственный страх, загоняя под ковёр совести моральные принципы, которых некогда придерживался, пытаясь встряхнуть увядающую под кислотой реальности решимость. Причинять человеку боль осознанно – не то же самое, что убивать тварь.              Нужна была твёрдость как в действиях, так и в мыслях.              «Я смогу. Я должен».              Его холодное молчание сыграло ему на руку: пленник взволновался ещё сильнее, сцепил руки в кулаки, защищая пальцы, снова дёрнулся, пытаясь вырваться из пут. А уж когда почувствовал, что его левый кулак с силой разжимают – приложил все оставшиеся усилия, чтобы не позволить Гето сделать это, стал раскачивать стул изо всех сил, мешая Сугуру добраться до его пальцев.              Пришлось резко ударить его в висок ребром ладони, чтобы он слегка потерял концентрацию. Хватка стала чуть слабее, и Гето удалось разжать чужой кулак, обхватить своей левой рукой указательный палец пленника, а правой, сжимающей щепку, направить её острие прямо ему под ноготь. Примериться, ощутив, как напрягся пленник в ожидании неминуемой боли, а потом резко нажать.              Остриё с хрустом вошло под ноготь. Достаточно глубоко, чтобы Призрак, который явно сдержал крик от боли, всё же не сумел сдержать протяжный, подавляемый стон дикой боли.              — Сука!! Убью тебя! – заорал он в гневе, смешанном с болью, пытаясь стряхнуть инородное тело из своей руки, но, проделав это один раз, тут же прекратил – его разжатая левая рука буквально застыла в воздухе.              Гето, отошедший чуть поодаль, наблюдал за этим со смесью угрюмой решимости и непрошенной жалости.              «Этого мало», — он чувствовал это нутром. Такой человек, как этот наёмник, едва не убивший сильнейшего охотника, не расколется за пять минут, только лишь испробовав немного боли.              Левая рука, из указательного пальца которой торчала щепка, перестала двигаться вообще. Сугуру знал почему: любое, даже малейшее движение в воздухе, причиняло пленнику страдание, отчего он, привыкнув к первой порции страданий, лишь упрямо стискивал челюсти.              Ничего не спрашивая, Гето снова приблизился, схватил ту же руку и, несмотря на сопротивление, выраженное ругательствами, тряской тела и попытками сохранить остальные пальцы, повторил то же самое со второй щепкой, вогнав её почти наполовину в средний.              В этот раз пленнику не удалось сдержать крик. И гнева, который мог бы заглушить боль, было уже куда меньше. Вместо этого после резкого крика Призрак замычал от боли, совсем перестав шевелить рукой, из которой сейчас торчали зеленовато-жёлтые щепки, обагрённые у скрывшихся в плоти остриев кровью.              — Э-р-х-х… — прорычал Призрак, замерев всем телом. Любое движение отдавалось теперь мучительной агонией нервных окончаний, скопившихся под ногтями – и Гето, словно желая проверить это, приложил ладонь к щепкам и слегка надавил.              — Убери свои грязные руки, пидор!! – когда боль из острой превратилась в тупую и пульсирующую, сквернословие вернулось к пленнику вместе с его яростью. – Клянусь, убью тебя и твоего дружка!! А он хотя бы в курсе, чем ты тут занимаешься? Разве благородному охотнику на чудовищ пристало пытать человека?!..              — Ты тоже чудовище, просто другое. И ты, человеческая тварь, едва не убила моего возлюбленного, — ответил ровно Гето, снова надавив на щепки. Называть вещи своими именами в компании другого человека оказалось невыразимо приятно. Несмотря на то, что его начало слегка подташнивать от осознания собственных действий, вместе с тем разум охватило поразительное спокойствие, как будто он, сделав маленький, пробный шаг за черту дозволенного, внезапно столкнулся с тем, что ничего, абсолютно ничего не изменилось вокруг – ни даже в нём самом, – а лишь укрепилось.              Ещё пару минут назад он полагал, что испугается и даст заднюю. Что, ступив за эту черту, он увидит, как мир схлопнется, небеса упадут на землю, а внутри разгорится пламя из стыда и ужаса.              «Ничего подобного».              Пусть к горлу и подступала тошнота, а перед глазами плясали блики безумия, в его голове стало по-настоящему тихо и ясно, все прочие чувства, будь то вина за смерть Хайбары, страх за Годжо, ненависть к системе, расплодившей столько ошибок – всё в миг замолкло, отступило на задний план и пришло чёткое, восхитительное осознание: «я всё делаю правильно».              «Я должен был сделать так намного раньше – переступить эту невидимую черту».              Довериться собственным эмоциям. Позволить ярости, которой он всегда сторонился и пытался контролировать, течь по его венам. Быть может, тогда Аманай была бы жива, если бы он прислушался к своей интуиции и убил бы Сигэмо намного раньше, чем тот вообще причинил девушке вред? Быть может, и Хайбара тогда остался бы жив? Или, если нет, то вдруг стоило сражаться тогда до конца, плевав на страх и грани дозволенного, лишь бы только выкурить предателей-крыс из своих облюбованных нор?              Только тогда его путь не привёл бы его к Сатору… Но что, если потом, когда он, заглянув за занавесу мрака и тьмы, в ужасе отпрянет, попятится назад, позволит своей совести снова заставлять его уступить, искать компромисс, слушать других, но не слышать себя – что, если потом он так же будет сожалеть об этом, оставшись с трупом любимого человека, пусть и с очень чистой, нетронутой совестью? Разве тогда он не пожалеет о своей нерешительности?..              Вырвавшись из столь сложных раздумий, Гето, продолжая постукивать пальцем по тупому основанию щепок, тем самым вгоняя их чуть глубже и вызывая боль, сказал:              — Расскажи мне о том, кто тебя нанял. Когда и как. И откуда взялся токсин.              — Пошёл на хер, — как и ожидалось, этой порции боли было недостаточно, чтобы развязать ему язык, но Сугуру на большее и не рассчитывал. Тяжело вздохнув, он поднялся и подошёл к верстаку, принявшись складывать все вещи обратно. Призрак, чьё лицо побледнело сильнее и покрылось потом, отчего к вискам прилипли волосы, смерил его едва ли не самым презрительным взглядом.              — Что, всё?.. – усмехнулся он слабо, но крайне надменно. – Сдулся уже? Поди, блевать уже потянуло, ха? Как я и говорил. Такие как ты, пидоры, все неженки, да и откуда взяться яйцам, когда вы друг друга трахаете?.. Этого мало, чтобы расколоть меня, ублюдок извращенский!              Гето, обретя это поразительное спокойствие внутри, пропустил его слова мимо ушей. Лишь усмехнулся, поправил чёлку и, собрав все вещи, развернулся.              — С чего ты взял, что пытка уже закончена? – насмешливо спросил он. – Всё же ты читал куда меньше моего. Вогнать щепки – лишь первая стадия. Самая болезненная, как кажется на первый взгляд. Но настоящая пытка у тебя ещё впереди, Призрак.              — Что?.. – не понял он, нахмурив тёмные брови. – О чём ты говоришь?..              — О том, что к завтрашнему дню, когда я снова приду к тебе, ты прочувствуешь все оттенки боли. Что может быть хуже резкой, острой боли днём? Только долгая, пульсирующая, стучащая боль в течение всей ночи, от которой ты не сможешь избавиться. Не надейся привыкнуть к ней: щепка под твоим ногтем будет постепенно расслаиваться, причиняя новые оттенки страданий. Когда я завтра приду к тебе, снова задам те же вопросы. И если снова не получу ответ – буду вгонять по две щепки в день. У меня ещё пять дней в запасе – как раз хватит на все твои пальцы. А вот когда через два-три дня начнётся заражение тканей… хм, вот тогда как бы не сталось, что ты начнёшь меня умолять вытащить их, прекратить твоё мучение. И может быть, тогда мысль о смерти станет для тебя куда привлекательнее, чем сейчас.              С этими словами Гето взял в руки фонарь и направился к выходу.              Когда смысл слов дошёл до пленника, как и осознание, что в двух его пальцах остались инородные предметы и никто не собирался их вынимать, он снова дёрнулся от жгучей ярости. А потом скорчился, так как от малейшего движения боль в пальцах становилась невыносимой.              — Тварь! – крикнул он вдогонку Гето. – А что скажет твой любовничек, когда узнает, какая ты мразь?!              — Понятия не имею, — признался искренне Сугуру с выдохом, уже сжимая ручку двери. – Скорее всего, придёт в ярость. Возможно, возненавидит или испытает отвращение к тому, что я совершил… Но самое главное: пусть лучше возненавидит, чем погибнет от рук такого чудовища, как ты, — Гето решительно закрыл дверь, закрывая замок. И уходя, тихо добавил: — Или от рук Сукуны.              Он слышал, как пленник выливает на него тонну грязных ругательств, но, когда поднялся по лестнице и закрыл вторую дверь, шума практически стало не слышно. Сугуру твёрдым шагом направился к оставленной за зданием машине и, выйдя наружу, обнаружил, что стало очень пасмурно, как будто собирался дождь. Он намеревался вернуться в подразделение, но что-то остановило его.              Вернувшееся чувство стыда и раскаяние за свои действия. Он попросту не знал, как посмотреть в глаза Сатору так, чтобы тот не ощутил произошедшую в нём перемену, не почувствовал, что Гето что-то скрывает.              Удивительная истина о самом себе, открывшаяся Гето, требовала времени, чтобы её обдумать. И желательно без Сатору. Нужно было понять, как действовать дальше и как – а это было неизбежно – рассказать Годжо обо всём после того, как у него на руках будут необходимые доказательства.              Добравшись до машины, Гето протянул руку, чтобы открыть дверцу, как тут, увидев кое-что, оцепенело замер. К ручке была привязана грязная белая лента. И всунут клочок бумаги.              Сугуру тут же огляделся, принявшись внимательно всматриваться в окружающую его заброшенную пустоту, даже попытался прощупать окружение с помощью проклятой энергии, сотворив иллюзии быстрых, многочисленных существ, расползающихся в виде змей вокруг – но всё было тихо. Кто бы ни прикрепил к его ручке очередное послание, поблизости его уже не было.              Они следили за ним? За его машиной? Добрались аж досюда? Что, если они найдут его пленника?              Навряд ли им это нужно: всё-таки сделка есть сделка, но то, что они нашли его здесь и сумели оставить послание так скрытно – это настораживало. Как он и говорил когда-то, Старый город совсем не был безлюдным. В нём кипела своя, особенная жизнь, пока Сугуру не понятная.              Он быстро развернул записку.              «Через пять дней. На том же месте. Данные будут».              — Отлично, — прошептал Гето, ощутив, как по спине пробежались мурашки от предвкушения. Если у него будут данные, то все его действия будут скоро оправданы и обретут результат. Оставалось лишь вести себя так, чтобы Сатору ничего не заподозрил – и пусть сама мысль об этом была ненавистна, а от собственной лжи становилось противно, уж лучше так, чем поединок один на один с Сукуной, в котором, вполне возможно, Годжо проиграет.              И тогда Гето никогда не простит себе того, что не приложил все усилия, чтобы защитить любимого.              Сжав кусок бумаги, он отбросил его в сторону. Потом развязал ленту и втоптал в грязь. И лишь после этого позволил себе уехать.                     

***

             Что-то не так.              Сатору ощущал это на каком-то подсознательном уровне. Вот уже несколько дней он практически не виделся с Сугуру, так как тот снова установил между ними дистанцию – и это было понятно. Они виделись мельком только в подразделении, и за эти шесть дней у Годжо тысячу раз возникало желание перехватить его где-нибудь в укромном месте корпуса, сотни раз – позвонить и спросить напрямую, и десятки – спуститься вечером вниз на третий этаж, прижать его к себе и спросить, что происходит. Или в обратном порядке, это не важно.              Возможно, ничего и не происходит. После того странного послания, когда подразделение лишилось шестерых разведчиков, о Сукуне не было ни единой весточки. Ни о нём, ни о его подручном Махито, ни даже о каких-либо тварях. Они все как будто затаились в ожидании чего-то. Вот только чего?              Пару раз за эти дни подразделение направляло охотников на рейды, но Сатору с Гето не привлекали. Масамичи объяснял это тем, что «там ничего особенного, Сатору, просто с десяток падальщиков, Нанами справится, ему надо возвращаться в строй после ранений». И Кенто справлялся в компании своего бывшего ученика Ино, иногда ездил Кусакабэ. Справлялись и вправду без особых проблем, почти играючи. Поэтому Яга и не видел необходимости посылать туда кого-то из охотников уровнем повыше: ни Оккоцу, ни Гето, ни Годжо не были задействованы, — может, ещё и потому, что Масамичи «берёг» всех троих для охоты покрупнее?              Но ничего не происходило. После того, как Тенген пообещала провести своё тайное расследование, не только твари затаились, но как будто и все из Совета. Не происходило ровным счетом ничего, и Сатору испытывал досаду на себя и на директора за то, что пришлось рассказать обо всех своих подозрениях Тенген. Что, если это действительно было ошибкой?              После провала плана «Казе» — вполне ожидаемого – Старейшины созывали новую встречу, однако никого из охотников там не было, не пригласили даже Ягу. Его вообще не посвящали ни в какие детали, всё вокруг было словно в каком-то подвешенном состоянии, и, на удивление, затаились не только твари, но и Зенины. Наоя больше не появлялся в подразделении. Говорили, что он находился в своем семейном особняке в квартале «звезданутых» в Новом городе, куда никто особо не совался, и планировал уехать в свою «райскую» деревню чуть позже. Сатору хотелось верить, что это никак не связано с его разговором с Тенген, ведь тогда получалось, что она просто пожурила пальчиком у физиономии Зенина и велела ему на время залечь на дно. И на этом всё?              Годжо надеялся, что отъезд Зенина никак с этим не связан, но понимал, что его надежды скорее всего пусты. Он хотел бы обсудить это с Гето, поскольку Сугуру всегда выдавал что-нибудь крайне рассудительное, но тот вёл себя отстранённо, постоянно был занят, привлечённый к помощи в волонтёрских лагерях. Директор поручил ему наблюдать за лагерями, и, если промелькнёт, прошмыгнёт или просто покажет нос что-то подозрительное, сразу же сообщать.              Поэтому большую часть времени в эти дни Сатору попросту слонялся по подразделению, выбешивая своим бездельем Сёко. Она даже, не вытерпев, пригрозила ему «засунуть эту пилу ему в задницу» — а это была настоящая серьёзная угроза, поскольку пила Жигли у Иэйри «была только одна и то сама достала!».              Несколько раз она подавала ему идею тоже помочь в лагерях волонтёров, как и «твой красавчик», но Сатору сразу же отказался. Заниматься волонтёрской помощью казалось ему невообразимо скучным — настолько, что, не имея под рукой своего текущего источника дофамина по имени Сугуру, Сатору начал тосковать по другому источнику – охоте. Так тосковать, что даже напрашивался пару раз на вылазки разведчиков с Мэй Мэй в Старый город, чтобы «найти Сукуну», но быстро понял, что занятие разведкой ему вообще не подходит.              «Вороны» умели сидеть и прятаться на крышах, терпеливо ожидая неизвестно чего. Сатору не мог просидеть на пятой точке больше десяти минут, не видя перед собой цели. Он мог бы выслеживать тварь много часов подряд, теша свою кровь азартом охоты – но высидеть без дела, просто наблюдая за кварталами?               Скукотища смертная!              Он пожаловался на это Сугуру в столовой, когда они один раз пересеклись на обеде, но тот просто понимающе улыбнулся с такой теплотой и любовью, что Годжо готов был простить ему сразу всю его занятость. Потом, вспомнив, где находится, Гето сразу же спрятал улыбку и этот свой взгляд, уткнувшись в тарелку.              — И что же мне делать? – жаловался Сатору, заканчивая обед.              — А что ты хотел бы делать в отсутствие охоты?              — То, что я хочу делать, тоже невозможно, потому что заниматься этим один я не хочу, — протараторил Годжо, прожигая его взглядом из-под повязки. – А тот, кто мог бы присоединиться, постоянно занят.              Гето, сообразив, о чём речь, коротко огляделся. Но поблизости никого не было.              — Ну извини, — хмыкнул он. – Директор попросил мониторить хотя бы пару дней состояние лагерей, порасспрашивать изгнанников, может, кто что видел.              — Кусо! Мне уже настолько скучно, что я готов разделить с тобой это бремя.              — Думаю, от тебя там будет только больше вреда, чем толку, — покачал головой Гето, и Сатору потребовались все его силы, чтобы удержать свою руку и не убрать с лица возлюбленного чёлку. Вместо этого он сжал ладонь в кулак. Урок с Зенином, когда перед спаррингом он слишком красноречиво схватил Сугуру за руку, был усвоен.              — На тебя все начнут таращиться, — пояснил Сугуру в ответ на его молчание, а потом понизил голос до шепота: – Ты слишком красивый.              Такой непритязательный комплимент, подобные которому обычно отвешивал Сатору, заставил улыбку на его лице настолько растянуться, что Годжо даже испугался на мгновение, сможет ли он стянуть её обратно. Ему часто говорили о его красоте, в юности за ним постоянно бегали поклонники всех возрастов и полов, однако только сейчас Сатору по-настоящему прочувствовал удовольствие от совершенно банального комплимента. Всё дело лишь в том, с чьих губ он слетал.              — Если продолжишь в том же духе, мне придётся перехватить тебя где-нибудь в коридоре и затащить в кладовку, — сказал Сатору, уже мысленно воображая, какая кладовка для этого сгодится.              — Тише, болван, — шикнул Гето, заканчивая обед и намереваясь уйти. – Мне пора.              — Стой, Сугуру, — понизил голос Сатору, стараясь не пялиться на него. — …Придёшь ко мне сегодня? Или… могу ли я прийти?              Тот, выдохнув, снова оглянулся по сторонам. Помолчал какое-то время, а потом отрицательно качнул головой.              — Сегодня не получится, — так же тихо ответил он. – Дождёмся выходных.              — Опять будешь пытать меня дистанцией?              — Это обоюдная пытка, болван, — мягко усмехнулся Гето. – Всё, я пошёл.              Сатору не стал задерживать его, лишь тяжело и глубоко вздохнул. Иногда ему казалось, что внутри него с каждым часом всё сильнее сжимается пружина от вынужденной разлуки с любимым, все туже и крепче, но скоро она достигнет своего предела и выстрелит. Её напряжение ослабевало лишь тогда, когда Гето оказывался в его руках, но то, что им приходилось постоянно контролировать себя – не только избегая прикосновений, но и вообще стараясь следить даже за словами, интонацией голоса и взглядом (хотя тут Годжо имел преимущество в виде повязки), становилось всё невыносимее. Годжо уже почти привыкал к этому, но чем больше привыкал – тем больше сжималась пружина.              Виной всему был не Гето и не его желание дистанцироваться ради отвода глаз. Он-то как раз поступал и действовал крайне логично. Виной всему несвобода. Сатору, никогда раньше особо не задумывавшийся об этом, сейчас как никогда остро ощущал эту нехватку свободы в выражении себя и своих чувств. И совершенно не знал, как к этому относиться.              Тот разговор состоялся три дня назад и завершился неожиданно. Как только Гето ушёл, к столику Сатору, коротко поклонившись, подошёл Оккоцу. Выглядел он как всегда бледным и невыспавшимся, с большими глазами, опущенными уголками вниз, что придавало ему всегда печальное и страдальческое выражение лица, с синими кругами под ними. Чёрные волосы были уложены достаточно аккуратно, выпадая лишь небольшими прядями на высокий бледный лоб, губы плотно сжаты.              Оккоцу всегда нравился Сатору. Он нашёл подростка несколько лет назад совершенно разбитым и склонным к суициду, абсолютно дезориентированным и буквально умоляющим прикончить его. А всё потому, что сила, открывшаяся ему уже в довольно позднем для этого возрасте, поражала воображение. Годжо и сам был не промах, однако он считал, что при должных тренировках и усердии когда-нибудь Оккоцу мог бы с ним сравниться. Но тот, кажется, не особо стремился к этому, справляясь с охотой теми силами, которыми обладал – и их было уже намного больше, чем у обычного охотника.              — Годжо-сенсей, вы позволите? – получив разрешающий кивок, юноша уселся напротив.              Стоило ему приблизиться, и Сатору снова ощутил, как сгустилась вокруг атмосфера, налившись проклятой энергией – это при том, что Оккоцу, несомненно, изо всех сил старался контролировать свою уникальную способность. Она заключалась в том, что проклятая энергия вокруг него скапливалась, привлекаемая из других источников в большом радиусе, притягивалась к нему, словно металлический песок к магниту, и, чем меньше он себя контролировал, тем больше энергии аккумулировалось рядом – и вскоре, когда концентрация становилась настолько высокой, что буквально отравляла воздух вокруг, это мог почувствовать даже обычный человек .              Когда он нашёл Оккоцу в здании заброшенной школы в Старом городе, тот был в шаге от того, чтобы совершить самоубийство: так тяжело ему было постоянно сдерживать энергию. Самое страшное проявлялось в том, что при очень большой концентрации энергия становилась словно живой, будто бы обретая сознание и, несмотря на то, что это было невозможно, Сатору сам сталкивался с тем, что в этой энергии словно бы проявлялась какая-то сущность. Очень агрессивная, еле контролируемая, которая убивала людей вокруг, пока Оккоцу, не без помощи Годжо, не научился её контролировать. Хотя так ли это было невозможно? Теперь, когда вирус обрёл сознание в теле мальчика Итадори Юджи, можно ли считать «Рику» вымыслом сломанной, растревоженной и впечатлительной психики юноши?              Юта пару раз называл эту сущность «Рика», всегда скрытно, но Годжо это слышал. Причём Оккоцу старался отрицать то, что дал этой сущности имя, и уж тем более отрицал, что это имя некогда принадлежало его близкой подруге, погибшей от вируса много лет назад. Она как и все люди была заражённой, и, как и у всех подростков, риск обращения был у неё выше, чем у взрослых. И, к сожалению, она обратилась не в падальщика, а в самую настоящую тварь, пытавшуюся убить Оккоцу. Юноше пришлось собственными руками прикончить её, едва не погибнув. Такое испытание серьёзно надломило его.              Если бы Сатору не нашёл его и не научил контролировать энергию, как некогда Масамичи учил его контролировать своё зрение, чтобы попросту не сойти с ума от потока информации, Оккоцу скорее всего долго бы не протянул. Сейчас, обретя устойчивую почву под ногами, он обучился охоте и находил в этом свою отдушину, но по-прежнему был крайне нелюдим, осторожен и очень мало улыбался – практически никогда.              При этом при большой концентрации проклятой энергии вокруг, той самой, что Юта прозвал «Рикой», навыки юноши позволяли ему на короткий срок считывать способности других и, на свой выбор, применять их. Не все, конечно, пока мизерно: в таких тренировках Оккоцу никогда не удавалось скопировать силы самого Годжо, – но Сатору готов был поклясться, что рано или поздно тому это будет под силу, и, возможно, перед ним сейчас сидел ещё не проснувшийся траппер, который сможет не просто контролировать энергию, притянутую к нему, но и буквально высасывать её из окружения, как делал это сам Годжо.              В любом случае, этот его ученик был крайне талантлив. Но при этом крайне угрюм.              — Ты что-то хотел, Оккоцу-кун? – спросил Сатору. – Что, «Рика» опять бунтует?              — Прошу вас, сенсей, не называйте эту сущность так, — нахмурил тонкие брови юноша. Его белая охотничья куртка по цвету почти сливалась с бледной кожей. Когда Оккоцу шили форму, в отделе снабжения закончилась чёрная стандартная ткань. Поэтому сшили временно из белой – и так и прижилось. – Вы же знаете, мне это не по душе.              — Хорошо-хорошо, — улыбнулся уголками рта Сатору. – Тебя что-то беспокоит?              — Хм… и да, и нет, — нерешительно ответил юноша, пряча взгляд. Кажется, то, что его беспокоило, вызывало в нём смущение. – Я хотел спросить… по поводу нового охотника Гето Сугуру.              — И что же? – одно имя возлюбленного заострило всё внимание Сатору, как клинья, и от внимания Юты, похоже, это не укрылось. – Что-то не так? Я заметил, вы очень отчуждённо общаетесь.              — Вы же знаете, Годжо-сенсей, мне до сих пор тяжело общаться с людьми, — кивнул Юта. – Но вы правы: при случайных встречах с Гето-саном я стараюсь вести себя как можно незаметнее.              — И почему это?              — Не знаю, как вам объяснить, — попытался всё же сделать это Оккоцу, и на его щеках промелькнул еле заметный румянец, который тут же съела привычная бледность лица. – Но в его присутствии... когда он рядом… — вздохнув, он понизил голос и наконец сдался: — Хорошо, назову это «Рикой». Так вот, в его присутствии «она» как будто настораживается, становится злой и агрессивной. Словно чувствует… угрозу.              — Гето – сильный охотник, — нахмурился Сатору. Ему не очень нравилось слышать это, так как невольно затрагивало человека, которого он любил всей душой, но, как учитель, он был обязан выслушать своего студента и принять его слова к сведению. – Может, «Рика» это и чувствует?              — Возможно, — озадачился тот. – Но тогда почему в вашем присутствии «она» спокойна? А вы ведь куда сильнее, чем Гето-сан.              — Не знаю, поди разбери эту твою «сущность», — усмехнулся Сатору, чуть расслабившись. – Может, она просто поняла, насколько я восхитителен? И не устояла перед моим непрошибаемым обаянием? – и, вспомнив недавний комплимент, добавил самонадеянно и шутливо: — И моей потрясающей красотой?              — Всё бы вам шутить, сенсей, — насупил брови Юта без осуждения, но с лёгкой снисходительностью. – Я серьёзно. В присутствии Гето-сана «Рика» как будто становится агрессивнее, мне приходится прилагать куда больше усилий, чтобы удерживать её в узде. В последние дни… «она» стала ещё более злой. А вчера, на тренировке на стадионе, когда там появился Гето-сан, мне едва удалось утихомирить её, мне даже показалось, что я слышу одно слово в ушах. Хотя, конечно, это невозможно. Но я как будто слышал.              — И что же это за слово? — полюбопытствовал Сатору.              Прежде чем ответить, Юта неловко потупил голову.              — «Берегись», — ответил он тихо. — «Берегись, берегись, берегись» — «она» постоянно повторяла это.              — Хм, занятно, — Годжо окинул взглядом воздух вокруг, как будто хотел увидеть эту самую «Рику».               Сейчас вокруг Оккоцу было вполне сносное количество энергии, при такой концентрации эта сущность не проявлялась, но Сатору вдруг стало любопытно: если он откроет своё зрение и попросит Оккоцу призвать эту «Рику», что он увидит? Пару раз он видел «её», и это было лишь очень тёмное облако чёрной энергии, в которой как будто что-то сидело, не решаясь выползти и показаться ему, но что, если за эти годы, что прошли с начала обучения Оккоцу и за которые он научился контролировать свою силу, что-то изменилось? Смогла бы эта сущность ответить, почему её так взволновал Гето?              Хотя Сатору, которого Гето очень, очень сильно волновал, не видел в этом ничего странного. Сугуру был сильным охотником, его способность «собирать» чужие страхи могла восприниматься остальными как угрожающая, способность внушать людям свою волю – уж тем более, это почти запрещенная сила, а его багровый, ни на что непохожий сгусток проклятой энергии был удивительно прекрасен и настораживал одновременно… Неудивительно, что «Рика» так впечатлилась.              — Даже обидно, что при мне «она» такое не говорит, — притворно сокрушаясь, с нотками обиды проговорил Сатору, сводя всё к шутке. – А я ведь сильнейший. «Она» совсем не боится меня?              — Думаю, «она» знает, что вы не причините мне вреда, — на губах Юты всё же мелькнуло нечто, похожее на слабую улыбку. – Хотя, если помните, в первую нашу встречу, «она» пыталась вас убить.              — Да, занятное было знакомство, — предался Сатору приятному воспоминанию, в котором эта сущность отшвыривала его от Оккоцу каждый раз, когда он пытался приблизиться, и, если бы не оболочка бесконечности, защищавшая его, он уже после первого такого швырка все кости переломал. – Не стоит волноваться, Оккоцу. Су… Гето-сан просто новенький, «Рика» его не знает, ощущает в нём угрозу, ведь его способностям и я могу позавидовать. Но уверяю тебя, он не причинит ни «Рике», ни тебе, да вообще никому вреда.              — Вы так уверены в нём, сенсей? – глаза Юты чуть прищурились.              — Абсолютно, — просто ответил Годжо, стараясь, чтоб его улыбка в ответ выглядела не особо счастливой, а, скорее, сдержанной. – Тебе не стоит его опасаться. Ведь нам всем рано или поздно предстоит сражаться бок о бок против Сукуны.              — Этот Сукуна, — нахмурился Юта. – Он действительно силён?              — Не сильнее меня, — заверил Годжо, будучи совершенно в этом уверенным, хотя где-то, в самой глубине, очень-очень далеко, внезапно зашевелилось странное, непривычное сомнение. – Но он очень опасен, так что будь осторожен. Уж если «Рике» и злиться в чьём-то присутствии, то только в присутствии Сукуны. Ну или в моём… Даже жаль, что меня «она» уже не воспринимает как очень опасного человека.              — Ваша самоуверенность, сенсей, за месяцы моего отсутствия никуда не делась, — вежливо покачал головой Юта.              — А то, — пожал плечами Сатору.              — Но при этом вы сами изменились. Стали как будто… счастливее.              — Я счастлив, что на свете появилась тварь, которую очень сложно убить.              — Это послание от Сукуны, — задумался Оккоцу. – Вам не кажется, что оно… какое-то бессмысленное? Словно мы не уловили его суть? Словно чего-то не хватает?              — Да кто ж поймет эту тварь, — отмахнулся Годжо, внезапно ощутив, как засосало под ложечкой. Совсем недавно ему почти так же говорил Сугуру, желая успокоить его, в ответ на его слова о том, что говорил Сукуна в Сибуе.              Действительно, кто ж поймёт эту тварь с комплексом бога? Так, кажется, сказал Гето? Но при этом забыть его слова, услышанные в Сибуе, для Сатору было сложно.               «Моя лучшая тварь», «тварь, что разломала мир на части». Что́ он имел в виду? Был ли в его словах какой-то смысл?              Тот разговор с Оккоцу если и не насторожил Годжо, то стал подпиткой в почве для того, чтобы посеять семена обоснованных сомнений. Семена же бросила в эту почву последующая неожиданная встреча.              Вчера Годжо всё же напросился с Мэй Мэй на разведку, так как бездельничать становилось невыносимым, как и терпеть постоянное отсутствие Сугуру. Эта зависимость от Гето стала и пугать, и раздражать, но он никогда не променял бы её на другую.              Мэй Мэй с двумя «воронами» осматривала пригород Адати, и Сатору прибыл с ней. Так как Годжо изначально не мог быть тихим и сидеть в разведке без дела, Мэй Мэй поручила ему осмотр территории, и Годжо потратил на осмотр расширенным зрением почти полдня, так как площадь района была огромна. Но несмотря на его попытки найти или увидеть хоть какой-то след, ничего не обнаружилось.              Сукуна, все твари и даже падальщики словно в воду канули. После мощной миграции, случившейся пару недель назад, и обширной зачистки охотниками, казалось, будто Старый город наконец-то очистился. Но Сатору понимал, что это далеко не так. Просто… никого не было, словно все твари попрятались по щелям, как по приказу. Было ли это возможно? Мог ли Сукуна отдать им такой приказ?              До появления Сукуны никто не мог предположить, что тварями или падальщиками можно управлять, ведь это означало бы, что какая-то часть мозга у них ещё была жива. Не та, что отвечала за голод и агрессию, а именно за подчинение более сильному хищнику. Но об изменениях и потенциальном «умственном прогрессе» обращённых Гильдия догадывалась уже давно, а события в Сибуе наглядно это показали. Однако Сукуна, похоже, мог контролировать даже примитивнейших, у кого от долгого жалкого существования даже мозг мог быть полусгнившим?               Сатору, закончив осмотр, вернулся к позиции разведчиков и за небольшим перекусом высказал эту тревожившую его мысль, на что Мэй Мэй устало вздохнула:              — Кое-что про это слышала. Как говорят, тут дело не только в мозге и его способности функционировать, «думать», сколько в заражённых клетках. Это как у колонии термитов, где королева выпускает феромоны, её подчинённые это улавливают и действуют так, как ей нужно. Без непосредственного «приказа», а чисто по биологическим причинам…              — Никогда не поверю, что ты сама пришла к такому умозаключению, – произнёс насмешливо Сатору, жуя бутерброд, что разведчики паковали с припасами. Некоторые из них разведывали территорию много часов, а то и дней, так что запас еды и воды, лекарства, связь и лёгкое оружие у них всегда имелись.              Мэй Мэй сидела напротив на небольшом складном стульчике с выпрямленной, как на светской вечеринке, спиной и ела бутерброд, предварительно нарезав его маленьким ножичком, смерила его холодным недовольным взглядом одного глаза. Второй скрывали волосы.              — Ну спасибо, Годжо, за такую некомплиментарную оценку моих умственных способностей.              — Не сердись, — с извиняющейся ноткой исправился он. – Но вряд ли в свободное время ты сидишь за умными книгами и изучаешь принципы поведения термитов. Или я не прав?              — Прав, конечно, — хитро усмехнулась она, а потом в её глазу мелькнули хитрые огоньки. – Не люблю читать книги. Не то что твоя половинка, да?              Ну вот опять. Опять она за своё! По-прежнему не оставила свои попытки докопаться до чего-то, что ей мерещилось? Или она уже была уверена в том, что ей не мерещилось? После событий в торговом центре Годжо не был на сто процентов уверен, что ни он, ни Гето не допустили очередную ошибку, когда были так обеспокоены друг другом.              — Иэйри действительно очень умная, — осторожно ответил он, заканчивая перекус и отпивая воды из бутылки.              — Ах, — Мэй Мэй вдруг театрально закатила глаза. – Милейший мой Годжо, ну хватит ломать комедию! Этим ты ещё больше умаляешь мои умственные способности. Я всё прекрасно вижу.              По спине Годжо пробежал холодок. На такой разговор он явно не рассчитывал, и, если б знал, что Мэй Мэй снова заведёт эту шарманку, то ни за что не напросился бы на разведку с ней. Отложив бутылку, он какое-то время молчал, понимая, что женщина терпеливо и с лукавой ухмылкой ждёт его реакции.              Ни за что. Первым он никогда не раскроет свой секрет. Если для него было вполне естественно не отрицать свою связь с Гето перед Сёко, ведь в ней он был абсолютно уверен и которая и послужила главным катализатором их отношений, то с Мэй Мэй следовало вести себя куда осторожнее, намного осторожнее! Она казалась после стольких лет знакомства если и не надежным, то вполне разумным человеком, но была одна черта, что заставляла вести себя с Мэй Мэй настороженно. Её меркантильность. Поэтому-то Яга и не включил её в круг доверенных лиц, когда Сатору рассказал им о подозрениях насчет Зенина, поэтому-то сейчас Годжо испытывал изрядные опасения перед тем, какой ответ от него ожидала разведчица. Быть может, её холодная расчётливость и меркантильность тоже были напускными, как его собственные насмешливость и развязность? Но у Сатору ещё не было возможности убедиться в том, что Мэй Мэй действительно на его стороне.              Поэтому, после небольшого молчания, он пожал плечами.              — Не понимаю, о чём ты, Мэй Мэй-сенсей, — намеренно он использовал это обращение, которое не использовал уже слишком давно. Но много лет назад Мэй Мэй обучала его некоторым премудростям разведки, ещё тогда, когда он был юн, и это намеренное напоминание должно было напомнить и ей, что они не просто коллеги, и, в случае чего, заставить отступить.              — Ох, Годжо, — выдохнула она, закидывая в красивый усмехающийся рот отрезанный кусочек бутерброда с помощью взятых с собой палочек. – Я, конечно, понимаю, почему ты продолжаешь принимать меня за дуру, не умеющую сложить дважды два, так же как и понимаю твоё недоверие ко мне, но учти: если бы я хотела сдать вас с Гето, то сделала бы это сразу, ещё после тех ужасных находок в грязных подвалах Сукуны. Тогда я не была уверена, прощупывала тебя как могла – и вроде бы ничего не нащупала. Но! — она торжествующе указала пальцем вверх, а Сатору от напряжения весь похолодел, — Та ужасная охота в торговом центре расставила всё по своим местам!              — И что же она расставила по местам? – с небольшой угрозой в голосе повторил Сатору, лихорадочно соображая, что же ему делать в такой щекотливой, но крайне опасной ситуации. Уж лучше бы Масамичи держал эту речь в тот день на крыльце, чем хитрая и, возможно, коварная Мэй Мэй.              — Я ничего не слышала, но многое видела, — упиваясь своим превосходством, заявила Мэй Мэй. – Видела, как ваши взгляды пересекались, полные тоски и тревоги друг за друга. Видела, как ты капризничал, не желая уезжать без Гето, и волновался за него. Видела, как Гето пожирал тебя глазами в беспокойстве за твою жизнь. Видела, как он прикасался руками к твоему лицу, натягивая тебе повязку на глаза. Не слышала, но видела, как что-то нежно шепчут его губы, очень близко к твоим, наверное, нечто очень интимное…              — Хватит, — резко оборвал Сатору, изменившись в лице. Он мог бы попытаться свести всё к шутке, отнекиваться до последнего или сделать вид, что ничего так и не понял – но недооценивать умственные способности Мэй Мэй в третий раз не стоило. Да и не вышло бы у него сохранить беспристрастность, его буквально поймали за руку при попытке спрятаться в тени. Весьма неудачной попытке, словно он только что попал под яркое пятно прожектора. – Можешь не продолжать. Чего ты хочешь, Мэй Мэй? Ты ведь неспроста завела этот разговор. Значит, тебе что-то нужно.              — Кое-что, возможно, действительно понадобится, — расплылась в победной улыбке она. – Пока даже не знаю что́ именно. Но уверяю тебя, мне абсолютно безразлично, с кем ты спишь, Годжо.              — Если бы это было так, ты бы просто промолчала, — Годжо ощутил, как ему стало крайне неуютно здесь и сейчас, как тело его напряглось от затаённого страха и даже стыда от столь неожиданного разоблачения и своего неумения противостоять этому. Он пару раз размышлял о том, как ему реагировать на подозрения окружающих, даже мелькали мысли о том, как противостоять людскому осуждению, если их отношения с Гето будут раскрыты, но как поступить сейчас? – Раз ты завела об этом разговор, значит, тебе не всё равно.              — Знаешь, я даже обрадовалась, когда поняла, что к чему, — завершив трапезу, Мэй Мэй с поистине королевским изяществом всё убрала в сумку, поднялась со стульчика и подошла к краю крыши здания, где они находились. – Потому что тогда мне стало всё понятно. В частности, почему ты так и не ответил на мои намёки продолжить наш флирт на другой территории. Мне даже стало легче. Я́-то думала сначала, что ты, наглец, считаешь меня недостаточно заслуживающей внимания. Это меня злило.              Сатору, сидя у стены прямо на полу, слегка откинул голову назад и переплёл пальцы рук. Не стоило говорить Мэй Мэй о том, что раньше, до Гето, у него были девушки и что, в принципе, он никогда не испытывал к женскому телу омерзения или холода. Оно тоже его возбуждало, пока охота полностью не поглотила все его мысли – а уже потом появился Гето. Так что справедливее было бы считать, что Сатору влюбился не в тело, а в личность конкретного человека – и ему было плевать, какого он пола.              — Успокойся, Годжо, — махнула Мэй Мэй рукой, опёршись руками о парапет крыши. Её длинные волосы, которые она заплела в большую косу, подёрнулись ветром. – Я не собираюсь открывать эту вашу тайну общественности. Поверь, в верхах общины, куда я часто бываю приглашена на их так называемые «вечера», я повидала многое. Самое главное правило: не попасться. А если уж попался – используй связи. Нет связей – пеняй на себя. Этим-то я и занимаюсь долгие годы: завожу связи. И ты, как сильнейший охотник и как единственная, пожалуй, надежда против Сукуны, мне ещё нужен. Как и Гето. А ещё вы мне просто оба нравитесь, с вами куда приятнее общаться, чем, например, с Зенином.              — Очень хорошо, что ты это понимаешь, Мэй Мэй, — ледяным и без капли насмешки тоном ответил Сатору, слегка расслабившись, но в то же время сознавая, что должен сделать всё возможное, чтобы заключить соглашение с Мэй Мэй, ради которого она и подняла эту тему. А если не получится… Он был готов сделать всё, что потребуется, чтобы защитить своего любимого. При этой мысли сцепленные ранее пальцы выскользнули из замка, и ладони сжались в кулак. Он поднялся. – Потому что в ином случае… Мне придётся только убить тебя, Мэй Мэй. Ты ведь сама прекрасно знаешь, что я могу сделать это почти играючи.              — И что, дурак? Будешь убивать всех, кто об этом прознает? – фыркнула она, но в её единственном видимом из-под причёски глазу мелькнул вполне обоснованный страх.              — Если потребуется, то да.              — Как все запущено! — покачала она головой. – Тогда вам для начала, голубки, надо перестать так смотреть друг на друга. Уверена, что ваша ширма по имени Сёко отвлекает внимание, и тебе безумно повезло, Годжо, что она любит тебя настолько, чтобы играть эту роль. Я бы никогда не согласилась. Но тогда и вам надо следить за собой втрое тщательнее!              — Кому-нибудь ещё говорила? – кулаки всё же разжались, и Сатору чуть свободнее вдохнул, ощутив порыв ветра на лице. Тугой узел напряжения в теле слегка ослаб.              — Нет, конечно, — буднично пожала она плечами.              — Кто-нибудь ещё знает?              — Я мысли не читаю, Годжо, но, кажется, нет, — фыркнула она. – Просто мы, женщины, видим чуть больше, чем остолопы-мужчины.              — Ну да, конечно, — теперь уже фыркнул Сатору. Он чуть приблизился к Мэй Мэй и встал в паре шагов от неё.              — Хочешь сбросить меня с крыши? – хохотнула она, хитро улыбнувшись.              — Если пообещаешь хранить молчание, то нет, — улыбнулся Сатору. – Но такая мысль у меня промелькнула в голове. Потом бы сказал, что это сделал Сукуна, так как ты потребовала у него оплаты за сверхурочные.              Мэй Мэй, услышав это, расхохоталась. Ветер на крыше высокого здания был довольно сильный, заглушая порывами как и их разговор, так и её смех.               — Обещаю хранить это в тайне, — ответила она. – Если ты пообещаешь, что поможешь мне, если – если, повторю – моя жизнь окажется в опасности. Не думай, что я буду хранить вашу тайну просто из любви к твоей и Гето милым рожицам, Годжо, как это делает дурочка Сёко. Если я попаду в неприятности и моей жизни будет что-то угрожать, я рассчитываю на твою помощь. Так понятнее?              — Идёт, — кивнул Годжо. – И не называй мою «девушку» дурочкой.              — Хм, — Мэй Мэй вдруг приблизилась и потянулась к его уху губами, томно обхватив пальцами его плечо. – А знаешь, Годжо… Как представлю тебя и Гето, таких красавчиков, вдвоём, так сразу сердечко начинает биться сильнее… Я бы на это посмотрела, так что, если вам вдвоём вдруг станет скучно...              — И это я́ ещё «грешник» в глазах общины? – хмыкнул он, слегка уводя голову в сторону, туда, где мягкие губы и томный шёпот Мэй Мэй его бы беспокоили меньше. Он ощутил, как на щеках вспыхнул румянец.              Мэй Мэй, довольная его реакцией, громко расхохоталась и отпустила, а потом отошла. Извлекла из сумки разведчика небольшую рацию и какое-то время была занята, проводя перекличку среди своих подчинённых. Сатору, получив эту минутку, попробовал урезонить вспыхнувшие внутри стыд, гнев и облегчение после этого неожиданного признания и куда более неожиданного диалога.              Он сам был слегка ошарашен тем, что вообще смог произнести такие слова: «…в ином случае мне придется убить тебя, Мэй Мэй». Был ли он действительно способен на такое? Что, если бы Мэй Мэй, узнав его тайну, не отнеслась бы к этому столь рационально, заключив эту сделку? Существовал ли риск, что она могла использовать это ради своей выгоды?              Ответ на последний вопрос был положительным. Годжо знал, что Мэй Мэй будет хранить молчание до тех пор, пока ей ничего не угрожает. Но если такое случится, она натянет поводок, который только что накинула на его шею, да натянет так, что пережмёт горло. И потребует оплаты за молчание.              Однако если её хватка окажется слишком сильной и будет угрожать тем, чья жизнь для Сатору – в первую очередь жизнь Сугуру – была дороже жизни Мэй Мэй… То Годжо не исключал и то, что его слова окажутся правдой, хотя будет всеми силами надеяться, что этого никогда не случится и Мэй Мэй достаточно умна, чтобы так же рационально оценивать и все риски. Не в её интересах быть врагом сильнейшего охотника.              Разложив всё по полочкам, Сатору почувствовал, как его слегка отпустило. Уже два человека были в курсе их отношений с Сугуру – и обе женщины. За одну он мог ручаться на все сто процентов, с другой следовало вести себя осторожнее. Как и осторожнее вести себя самому. С тех пор, как они с Сугуру отдались на волю чувствам, приняв их, они допустили уже много ошибок – и сейчас, когда первая страсть улеглась немного, стоило бы куда пристальнее и внимательнее следить за собой. Или же теперь, когда страсть и влюблённость послужили причинами зарождения другого чувства, более глубокого и более крепкого – той самой любви – риски того, что они совершат ещё больше ошибок на этой почве, наоборот, только растут? Потому что ни в одной мысли прошлого Сатору — того, другого, кто жил только ради охоты — никогда не мелькало даже намёка на его готовность пойти на крайние меры ради безопасности близкого человека.              На что он вообще готов ради Гето? Он обещал ему разрушить все виселицы, лишь бы уберечь его, но что, если с виселицами надо будет уничтожать и палачей, кем бы они ни были? Готов ли он к этому?..              — Годжо! – вдруг окликнула его Мэй Мэй, и её встревоженный голос заставил Сатору в мгновение отбросить ненужные мысли и подобраться. – Мои «вороны» задержали кое-кого подозрительного! Надо проверить! Ты со мной?              — Наконец-то, — улыбнулся во всю ширину лица Сатору, который от безделья, отсутствия охоты и под напором этих угнетающих мыслей уже потихоньку начинал сходить с ума. – Идём, скорее!