Искажённые

      

I will take down the world and i will give it to you

My dark love

They will call me disturbed as my heart bleeds for you

My sweet monster

      Ожидание.              Оно изматывало. Сатору никогда не умел ждать.              С тех пор, как он увидел, кого привёз с собой Гето на машине, прошло уже два с половиной часа. Сатору миллионы раз порывался последовать за ними – и это ещё в первый час. К концу второго он понимал, что хочет уже не последовать – а ворваться в здание, разнести там стены, скрывающие от него Сугуру и его секреты, и, схватив любимого за грудки, вытрясти из него всю правду.              Он отчаянно боролся с собой. Проговаривал снова и снова, что вот так заявиться и устроить разнос – не дело; что он уже взрослый, а не ребёнок. Он ведь с самого начала принял решение, что хочет просто поговорить с Гето, выслушать его версию, попытаться понять… Разве не так поступают взрослые люди? Тем более люди, состоящие в такой, как у них, связи. А так выходило, что все слова, сказанные ими друг другу в минуты близости – всего лишь пустой звук? Что, когда дело коснулось первого же разлада между влюблёнными друг в друга людьми, всё сразу не важно? А как же доверие?              Вместе с тем дьявольский о́ни на плече, шепчущий гадости, настойчиво требовал ворваться внутрь, хотя бы для того, чтобы убедиться, что «Мэгуми в безопасности». При этом подкидывал в воображение омерзительные картины того, что Гето мог делать там с его учеником, отчего Сатору сжимал кулаки, проклиная себя за эти мысли.              Нет. Сугуру не мог сделать ничего, что навредило бы Мэгуми. Сатору старался верить в это всей душой, ведь это качество – доверие – казалось ему непреодолимой истиной, столпом существования любых чувств в любом виде между двумя любящими друг друга людьми. Или нет? Стоило этому столпу пошатнуться – и всё пропало. Поэтому нужно было приложить все возможные усилия, чтобы сохранить такую хрупкую, но основополагающую субстанцию, как доверие. Фундамент. Поэтому-то он и не врывался в здание, пребывая в ошеломленной нерешительности, но лелея это доверие…              Только вот что, если он ошибался? Что, если Мэгуми требуется помощь?..              — Нет, — шептал Сатору самому себе, сидя в машине и сражаясь со своими демонами. – Если я ворвусь туда, то только всё испорчу. Напугаю Мэгуми и разозлю Сугуру… Если Мэгуми пошёл с ним, то наверное… Ну, точно понимал и доверял Гето? Что вообще происходит?..              Снова эти картины, в которых коварный Гето Сугуру соблазняет его ученика.              — Нет, невозможно, — Сатору ударил по рулю, прогоняя их. Нервно сжал повязку с глаз в руках. – Сугуру так не поступит. Сугуру такого не сделает!              Куда делась прежняя уверенность, так самонадеянно заявленная совсем недавно Яге? Что верит Гето на все сто процентов? На словах-то он был хорош, доверял! А на деле? На деле был готов сорваться в ту же секунду, чтобы влететь внутрь здания со скандалом?              — Нет, я так не сделаю, — уговаривал он себя, но ожидание становилось невыносимым. – Кусо, кусо, кусо!!              Сатору резко вышел из машины и направился к зданию. Дождь на улице усилился, но не превратился в ливень, а по-прежнему надоедливо накрапывал сверху, словно даже погода решила поиздеваться. Не рубануть с плеча, устроив настоящий разнос в виде ливня, а издевательски цедить капли из туч, играясь с нервами людей и в частности с нервами Сатору.              Сжав мачете в руке, Годжо остановился напротив входа и замер. Он мог бы заглянуть расширенным зрением внутрь здания, считать информацию и понять, что там происходит. Сдерживал себя из последних сил.              Доверие.              Он подождёт ещё немного. Подождёт любимого, чтобы спросить у него в лицо, какого чёрта тут творится. И если окажется, что всё плохо…              Не окажется.              Сугуру не причинит вреда Мэгуми.              Сугуру просто… запутался?              Однако сейчас именно Годжо ощущал себя так, словно запутался. Как будто его со всей силы швырнули в заросли непроходимой чащобы, совершенно обнажённого, лишённого силы и способностей, и он, широко вытаращив глаза, бросался из стороны в сторону, пытаясь понять, куда идти. Но каждый нерешительный шаг причинял боль и сомнения, обуви не имелось, а земля была усыпана иглами сосен и острыми камнями. Тело же постоянно царапалось о сухие, наточенные проклятым воображением ветви, заставлявшие истекать кровью.              Неподвижно ожидая под дождём, Сатору быстро замёрз. Так, что губы затряслись. Как и мачете в его холодной, слабой руке.              Теперь, когда Годжо окончательно предал свою страсть к охоте ради любви, некогда преданное оружие, льнувшее к рукам, подобно любовнице, обратилось в ехидную змею, никак не укладывающуюся удобно в ладонь, строптиво изворачивающуюся, наслаждающуюся его ожидаемым падением.               Шум дождя и уличной тишины заполонил уши. Пахло свежестью, но во рту скопилась горечь. По лицу и голове стекали холодные капли, затекая за шиворот, волосы быстро стали влажными, но Сатору не отрывал взгляда от тёмного чрева впереди, словно это была самая страшная тварь в его жизни – это безмолвное, утопающее в темноте полуразрушенное здание, открывшее перед ним зияющую пасть, кажется, вполне безобидную, но Годжо, казалось, даже видел, как в темноте этой пасти прятались хищные, острые зубы возможного предательства.              Нет. Невозможно.              Сугуру просто запутался.              Годжо простоял так неизвестное количество времени и не догадывался, сколько простоял бы ещё, как вдруг монстр впереди оживился: внутри замаячил слабый свет фонаря, и Сатору, чьё бережно лелеемое уговорами терпение совершенно испарилось в эту же секунду, ощутил, как закипает гнев от этого пугающего ожидания. Он не стал маскировать этот гнев, не мог, не хотел, позволив проклятой энергии буквально накрыть его, пульсировать в нём и окружить его.              Двое, выйдя из здания, сделали пару шагов прочь. Но вот Гето заметил его и замер на месте. Мэгуми послушно, как будто получил приказ, сделал то же самое.              Какое-то время Сатору боролся с желанием вывалить на Сугуру сразу все обвинения подряд. Физически проглотил их с большим комком в горле. Тем не менее, когда открыл рот, сказать доверительно и спокойно не получилось вообще, вот ни разу:              — А теперь… Теперь ты должен рассказать мне, какого чёрта ты сделал?! И почему, мать твою, Сугуру… Почему ты втянул в это моего ученика?!..              Гето застыл в нерешительности. На его бледное, еле освещённое светом ручного фонаря лицо опустилась большая тень. Несколько мгновений он просто молчал, а потом медленно поставил фонарь на землю.              Эта медлительность раздражала куда сильнее, так что Сатору не выдержал, обратившись к ученику:              — Мэгуми, что тут происходит? Почему ты здесь?              К его удивлению, мальчик не ответил. Только сейчас Сатору с ледяным ужасом, охватившим его больше, нежели все дожди в его жизни до этого, осознал, что Мэгуми выглядит как-то странно: стоит не вполне естественно, глядит в одну точку, даже не на своего учителя, а куда-то в пространство, руки едва ли не по швам. Так настоящий Фушигуро Мэгуми никогда себя бы не повёл. От страшного понимания что-то внутри Сатору надломилось – и одновременно вспыхнуло тяжелейшей, почти дикой яростью. Зрение расширилось, и он увидел, что голову Фушигуро оплетают багровые нити проклятой энергии, тянущиеся не от кого-нибудь, а от Сугуру, его Сугуру!              — Зачем ты это сделал? – потребовал ответа Годжо, пытаясь перекрыть шум дождя.              — Сатору, — мягко протянул Гето. – Я всё тебе расскажу. Я хотел это сделать завтра же, но раз так получилось…              — Что ты сделал с Мэгуми?! – повторил Годжо, не веря глазам и ушам. Не веря настолько, что зрение стало обычным, едва ли не туннельным, сосредоточившись только на человеке напротив. – Зачем притащил его сюда в таком виде?..              — Постой, — Гето слегка протянул руку вперёд, прерывая вопросы и словно моля дать ему несколько секунд. Подошёл к Мэгуми и, сжав его за плечи очень бережно, заглянул ему в глаза и громко, так, чтобы услышал Сатору, велел: — Мэгуми. Иди в мою машину. Сядь на пассажирское место. Засни крепким сном. До самого утра. Иди.              Годжо, наблюдающий за ними в прежней неподвижности, сжал кулаки, стискивая мачете в правой руке сильнее. Особенно когда увидел, как без единого вопроса, отговорки, даже обычного слова, его ученик, подобно большой марионетке, за чьи нитки дёргала невидимая рука, развернулся и, даже шагая странно, направился к машине. Сделал то, что ему велели, без малейшего сопротивления. Уселся и тут же закрыл глаза – и Сатору ощутил, как давление проклятой энергии, опутавшее разум мальчика, прекратилось.              Гето, убедившись, что его приказ выполнен, развернулся к Сатору. В его слипшихся от дождя ресницах, что Сатору так полюбил целовать, мелькнули блики от слабо мерцающего света фонаря. Лицо скривилось, как будто ему было больно.              — Прошу, давай зайдём под крышу и поговорим, — предложил он примирительно. – Обещаю, я расскажу обо всём.              — Расскажешь обо всем? – вспыхнул Сатору. – Ты применил свою силу к моему ученику! Вытащил его за пределы подразделения и что-то скрываешь! Я с места не сдвинусь, пока не услышу, что происходит!              — Откуда ты узнал, где я?              — Сейчас я́ задаю вопросы! – рассердился Годжо. Ярость, бушевавшая внутри, совсем не проходила, а наоборот – превращалась в настоящую бурю. Нечасто он поддавался этой всепоглощающей бездне гнева: всё больше веселью от охоты или же страсти, но вот ярости? И сейчас, понимая, что любимый человек обманывает его, что-то скрывает и, что намного, намного хуже, использует свои способности на его учениках, он хотел и мог лишь одно – злиться.                     — Хорошо, — кивнул Сугуру, не подумав возразить. Он выглядел и, как Годжо очень хотелось бы верить, чувствовал себя виноватым. Слегка опустил голову, отчего влажная чёлка прилипла ко лбу. – Я не собирался причинять Мэгуми вреда. Но ты прав: я его использовал.              — Использовал? – процедил Годжо сквозь стиснутые зубы. – Каким образом?              — Чёрт, — убрав скопившуюся от дождя влагу с лица, выдохнул Гето с большим раскаянием. По крайней мере, так очень хотел видеть Сатору. – Помнишь тот торговый центр и убийцу из него? Так вот, я его не упустил. Я его одолел, а потом приволок сюда. Он в подвале, сидит там уже несколько дней.              — Почему ты не рассказал мне об этом?              — Я хотел. Но потом решил не взваливать на твои плечи вину за его смерть. Не хотел, чтоб тебя мучила вина за это.              — Позволь мне самому решать! – огрызнулся Годжо, чьи кулаки снова сжались от злости. – Планировал его убить?.. После того, как вытащил бы из него информацию?              — Именно. Не хотел омрачать тебя ещё и моими попытками… разговорить его, — кивнул Сугуру, нахмурившись.              — Почему ты просто не рассказал обо всём и не притащил его в подразделение? – не понимал Сатору. – Мы бы вместе подумали, как разговорить его!              — Он нас видел, — последовал сдавленный ответ. – Видел, как мы… как мы целовались, Сатору. Тогда, у кинотеатра. Так он узнал, что ты снял оболочку бесконечности. По этой причине я не мог притащить его в подразделение.              — Что ты тогда сделал? И причём тут Мэгуми? – всё равно не понимал Годжо, и даже теперь, когда картинка стала постепенно вырисовываться, ярость, не желая уходить, ядовитыми вспрысками пульсировала внутри и выплескивалась наружу. Сугуру явно ощущал это и точно видел.              — Я пытался расколоть этого человека несколько дней, — сокрушённо признался Гето, продолжая стоять неподвижно, как и Сатору, и мокнуть под навязчивым дождём. Пряди тёмных волос, выбившиеся из пучка, змеились по его крепкой, бледной и кажущейся почти белой в холодном свете фонаря шее. Лицо, ставшее угловатым и каким-то острым, скривилось от сдерживаемых эмоций.              Сатору сглотнул. Несмотря на то, что снаружи шёл дождь, а он сам промок до нитки, в горле пересохло, а в груди разверзлась пустота.              — Я даже… пытал его, — продолжал Гето сбившимся голосом. – Но ничего не выходило, он оказался для меня слишком силен! Но потом я получил информацию о нём. И понял, кто он такой.              — Откуда ты взял информацию? – спросил Сатору резко, уже зная ответ на этот вопрос. Но сейчас ему было важно, ответит ли Сугуру честно.              — Выкупил её у одного изгнанника, — ответил тот. Правда. – По отпечаткам пальцев он нашёл мне интересную информацию… Сатору, может зайдём в здание?              — Нет! Продолжай тут! — заупрямился Годжо. Если он позволит взять паузу, передышку, разрешит Гето увести себя в здание, то его ярость и злость тут же пропадут – и тогда, будучи совершенно влюблённым, а значит, слабым, уязвимым перед чарами этого человека, Годжо снова даст ему шанс себя околдовать. Что, если всё это было просто обманом? Что, если Сугуру проделал с ним то же, что и с Мэгуми?!..              Нет. Невозможно. Его чувства были слишком реальны. Эта боль была слишком реальна!              — Как скажешь, — качнул тот головой, смахивая влагу с волос. – Но мне уже холодно. А ты весь бледный и дрожишь!              — Я сказал: продолжай!! – рявкнул Годжо, и всплеск этой ярости рассказал Гето куда больше о его чувствах, чем любые слова.              — Хорошо, — выдохнул Сугуру, устало и сбивчиво, так как, кажется, от холода не только у Сатору зуб на зуб не попадал. – Только не кипятись. По отпечаткам пальцев информатор нашёл досье на этого человека. Оказалось, он из клана Зенин.              — Что?.. – нахмурился Сатору.              — Я тоже удивился. Я получил эту информацию только пару часов назад. Он из их клана, но сбежал много лет назад. Почти всю его юность над ним проводили эксперименты. Он совершенно не подвержен действию вируса, в нём нет ни капли проклятой энергии. Он сбежал от них, повзрослел и стал для Зенинов если не проблемой, то досадной ошибкой. Но зная, что этот человек – наёмный убийца, причём довольно хороший, Наоя связался с ним и заказал тебя. Это точно Наоя, убийца признался.              — Я всё ещё не понимаю, причем тут Мэгуми, - угрожающе протянул Сатору.              — В досье на наёмника говорилось, что у него когда-то родился сын, в Старом городе, но имени там не было, только возраст, — поспешно ответил Гето. – Зенины не искали его, то ли им явно было плевать, то ли он потерялся. Потому что иначе сопоставили бы факты так же быстро, как это сделал я. Я просто предположил, что этот сын мог быть искажённым, поэтому прошёлся по спискам искаженных детей с того года, ничего не рассчитывая найти. Но потом наткнулся на имя Фушигуро Мэгуми, вспомнил внешность мальчишки – и тут я кое-что заподозрил. Я поговорил с ним, заставил рассказать про своего отца – всё сходилось, вплоть до того, что кто-то неизвестный перечислял деньги на его счёт. Мэгуми уверен, что это тайный покровитель, что это его непутёвый отец… Тот, что сидит в подвале.              Услышав это, Сатору горько рассмеялся. Смерил Гето, удивленного этой странной реакцией, полным злой насмешки взглядом. Так как повязку Сатору снял уже пару часов назад, вложил в свой взгляд столько ярости, сколько мог, и частичку самой настоящей насмешки.              — Ты не настолько умный, Сугуру, как считаешь сам! – закончив смеяться, Годжо покачал головой. – Это не папаша его перечислял, придурок, а я! Я! Каждый месяц, вот уже несколько лет!              — Ты?.. – озадачился Гето.— Но… Зачем?              — Затем, чтобы пацан наивно верил, что есть какой-то тайный покровитель! Надеялся, что это его непутевый отец! У него никого не было, когда я забрал его в подразделение, а я слишком хорошо знаю, что такое – быть одному! Я был ему учителем, но также давал уверенность, что есть кто-то ещё, кто о нём заботится! Думаешь, слинявший папаша, бросивший его на произвол судьбы, вообще помнит его имя?!              — Но… — Сугуру поднял правую руку, обтянутую некогда свободной кофтой, но сейчас мокрой и прилипающей к коже, и приложил её ко лбу. – Тогда почему… Он же всё равно раскололся! Он не врал, клянусь тебе! Этот человек узнал Мэгуми – я уверен в этом! И ради того, чтобы спасти мальчишку, он готов заманить Наою сюда и…              — Постой! Ты что… Угрожал ему жизнью Мэгуми?.. – внезапно прервал его Сатору, выхватив из его речи то, что резануло по горлу. – Угрожал убить мальчика?..              Гето, сообразив, что сказал это сам и что отпираться нет смысла, убрал руку от лица. Его плечи слегка поникли, а чёрные от нехватки света глаза воткнулись в Сатору.              — Я не причинил бы ему вреда, клянусь, Сатору. Но я сделал так, чтобы наёмник в это поверил. И теперь он готов.              — Готов к чему?              — Сатору, он готов заманить Наою сюда, достать нам токсин и…              — И ты думаешь, что Наоя прибежит к нему сюда с токсином один, а не с группой своих громил?! – снова вспылил Сатору, разводя руками и повышая голос. – Думаешь, он сразу поверит ему? Думаешь, что сможешь справиться со всеми? Один? Без меня? Ты вроде умнее меня, Сугуру, но сейчас поступаешь поразительно тупо!..              — А что, мать твою, ты предлагаешь ещё?! – различив эту вполне осязаемую насмешку, вспылил Гето и подобрался. – Прийти к Старейшинам? Выложить им правду, добытую с помощью пыток?! Доверить этому ублюдку нашу тайну? Да он сразу же вывалит им всё, что увидел, про нас! Извратит истину так, как удобно ему!..              — А если он успеет предупредить Наою? – не соглашался Годжо. – Что, если обманет тебя?              — У меня была такая мысль! — прошипел Гето. – Я не настолько тупой, Сатору! Но ты не видел страх в его глазах, а я – видел!              — И ты решил, что у тебя есть право принимать такие решения одному?              — А что ты ещё предлагаешь?! – уже откровенно злясь, прокричал Гето. – Вверить нашу с тобой судьбу Старейшинам?..              — Я… — Сатору вдруг понял, что ответа у него нет. – Я не знаю! Но это нужно было обсудить со мной! С тем, кого, как утверждал, ты любишь! Разве в этом проявляется любовь, Сугуру? Разве без доверия друг к другу можно испытывать что-то подобное? Ты обманул меня!              — Прости, — Гето удручённо опустил голову. – Клянусь, я больше так не сделаю.              — Это всё? – прищурил Сатору глаза, не догадываясь, что они по-прежнему излучают гневный свет в темноте дождливой ночи. – Это всё, что ты скрыл от меня?              Гето крепко поджал губы и отвёл взгляд. Уже это указывало на то, что он скрыл что-то ещё.              — Говори, Сугуру, — твёрдо потребовал Годжо. – Иначе как я смогу снова доверять тебе?              — Если скажу, ты меня возненавидишь, — выдохнул тот, но, приняв решение, обречённо продолжил: — Это не всё. Я ещё кое-что скрыл.              Молчание, потянувшееся вслед за этими словами, втыкалось в каждую клетку шипом и, оставаясь в теле, пускало корни, оплетающие сердце. Взгляд Гето, полный если не раскаяния, то чего-то тёмного, невыносимого и непостижимого, выжигал Сатору до основания, превращая его надежды в пепел, тут же тающий под холодным дождём.              — Что ещё? – слабым голосом подтолкнул его к признанию Годжо, и всё его нутро вывернулось наизнанку от предчувствия, что всё услышанное ранее – ничто по сравнению с той правдой, что Сугуру ещё удерживал в себе.              Наконец Гето упавшим голосом выдавил:              — Я скрыл записку.              — Записку?              — От Сукуны. Шесть дней назад, когда он оставил тот… подарок в виде трупов перед подразделением. В мешочке с глазами была записка. Я скрыл её. И сжёг.              — Сугуру… — в ужасе протянул Годжо не веря ушам. – Что… Что в ней было?              Гето несколько секунд молчал. Его кадык на посиневшей от холода и дождя шее перекатился, но взгляд он не отвёл.              — Что если через шесть дней ты не явишься на свалку в Старом городе и не сразишься с ним один на один, то… получишь ещё шесть трупов.              — Кусо! — схватился свободной рукой за волосы Годжо, не в силах поверить, что любимый человек мог скрыть от него такую важную информацию. Потом, сообразив, поглядел на часы. Уже было далеко за полночь. Годжо быстро нашарил телефон в кармане, набрал Масамичи и приложил к уху.              — Сатору… — в это страшное мгновение его полной растерянности и дезориентации, Сугуру сделал шаг вперёд в желании приблизиться и, возможно, обнять, успокоить, попытаться объясниться. Но прежде чем Годжо успел подумать, его рука, сжимающая мачете, сама резко поднялась и угрожающе выставилась вперёд, преграждая путь Гето. Тот замер, недовольно стиснув челюсти, но больше не предпринимал попыток подойти. Мачете, издеваясь, блеснуло лезвием в свете фонаря.              — Сатору… — голос Масамичи, когда он ответил на звонок, был подавленным и встревоженным. – Только хотел звонить тебе… Ты дома?              — Нет, — ответил Годжо, глядя исподлобья на Гето и по-прежнему не опуская руку с мачете. – Масамичи… Что-то случилось?              — Да, кое-что, как раз еду туда, — последовал тихий и еле слышный из-за дождя ответ. – Если ты не дома, забирай Гето и езжайте на свалку в Старом городе! Мне позвонили полчаса назад. Там снова нашли несколько трупов. Кенто уже там, прислал фото. И это… Это страшное зрелище. Снова шесть трупов. И ещё странная записка.              — Какая? – что-то внутри Сатору резко рухнуло вниз, когда он услышал:              — «Я разочарован. Ещё увидимся». Сатору, ты понимаешь, что он имел в виду? Сукуна?              — Я свяжусь с тобой позже, — слабо проговорил Годжо, глядя лишь перед собой, куда-то в пространство. Одной рукой отключил телефон и убрал его обратно в карман. Мачете, всё ещё преграждающее путь и словно разделяющее их с Гето, сладко заныло в его руках, радуясь происходящему. Оно хотело быть единственной его любовью.              Но как бы Годжо ни был зол, опустошён и обижен, он заставил себя опустить руку. А потом продолжил буравить перед собой пространство невидящим взглядом, пытаясь осознать, что по незнанию стал причиной гибели ещё шести человек.              Ни в чём не повинных шести человек. Человек, которых мог бы спасти, если бы принял вызов Сукуны. Шести человек, которых сегодня не дождутся домой близкие. А всё потому, что Сугуру принял решение за него.              — Сатору, прости, — пробормотал тот, сделав шаг ближе. – Но я не мог допустить…              Годжо даже не дал ему договорить. Его охватила настоящая, безумная ярость. Та самая, что овладевала им крайне редко, и то только на охоте, но граничила почти что с безумством. И ненормальным весельем. Веселья сейчас не было совсем, но вот безумство вспыхнуло, поскольку Сатору сделал то, что никогда, никогда не позволил бы себе ещё с час назад. Накопившиеся за последние дни недоверие и обида совершили метаморфозу, обернувшись в злость, ярость и осуждение.              Шесть человек!              Отбросив мачете в сторону, он схватил Гето за грудки и агрессивно встряхнул его.              — Шесть человек, Сугуру!! – прокричал Годжо ему прямо в лицо. – Он убил ещё шестерых!! Как ты мог скрыть от меня такое?!              — Послушай, Сатору… — попытался что-то сказать тот, но в этот момент Годжо отшвырнул его, почти неосознанно вложив в этот жест проклятую энергию, отчего Гето отлетел на пару метров и упал на землю, прямо в мокрую, размягчённую землю.              Это не уняло ярости. Этого было недостаточно.              Гето быстро сел, стряхивая грязь с одежды, и принял такую реакцию со всем возможным пониманием. Но увидев, как Годжо приближается к нему и снова замахивается для удара, сначала попробовал остановить:              — Сатору, постой!.. – но прервался, так как чужая рука стала резко опускаться – и Гето, несмотря на желание прекратить эту бессмысленную драку и совсем не удивляясь ей, рефлекторно блокировал удар.              А потом понеслось!..              Увидев, что Гето сопротивляется, Сатору ещё больше рассвирепел, что было для него крайне непривычным: отвешивая снова и снова удары, он атаковал, чувствуя, как пелена гнева застилает глаза. В ушах пульсировали только слова: «шесть человек», «шесть трупов»… Гето еле успевал уворачиваться, а потом, заблокировав очередной удар, контратаковал – и Годжо ощутил, как повалился на землю, прямо в грязь, и извалялся в ней.              — Годжо, приди в себя!! – прорычал Сугуру, не нападая, но и, кажется, ни капли не раскаиваясь в том, что стал причиной смерти шести незнакомых ему людей. Сатору это выбесило ещё сильнее, он быстро вскочил на ноги и, уже не продумывая ни тактики, ни стратегии, что было для него вполне обычным – просто с рыком бешенства бросился вперёд на человека, которого так любил, но который обманул его – шесть! шесть! шесть! – и снёс его с ног.              Гето упал на спину, а Сатору, взобравшись на него сверху, замахнулся для удара и опустил кулак на лицо. Ярость бушевала в нём так, как никогда раньше, лишая связных мыслей, кроме одного горького, невыносимого осознания:              — Шесть трупов, Сугуру!! – заорал Сатору в бешенстве, опустив на его лицо ещё один удар. – Я мог бы спасти их! Я мог бы убить Сукуну! Я мог бы!...              Что ещё он мог бы сделать, Годжо сам не успел придумать, так как в этот момент он почувствовал, как тело Гето в мгновение расслабилось, ослабело, словно он мысленно приказал себе не сопротивляться и принять всё то, что ему уготовили. Рука Годжо, уже занесённая для очередного удара, зависла в пространстве. Обвинения застыли на дрожащих губах. Дождь уже почти не ощущался, но тела обоих тряслись от холода. А тело Годжо ещё и от ужаса – он не смог бы описать это чувство по-другому. Ужас от того, что стал причиной смерти невиновных людей. Ужас от того, что упустил шанс спасти их. Ужас от себя, ведь он был так зол…              Он опустил кулак и уронил взгляд вниз: бледное лицо Гето с чёрными, понимающими и готовыми принять всё, что уготовано, глазами-углями, покрывалось каплями дождя. Губы приоткрылись в желании снова извиниться. Одна из них была треснута, кровь уже смешивалась с каплями дождя. Но вместе с тем… В этих углях напротив сквозила решимость и нечто другое, то, что так и разозлило Сатору. Сугуру испытывал вину за то, что обманул его, но при этом - ни капли вины за то, что пожертвовал ради этого чужими жизнями!              Может, отголоски вины просто не видно ? Может, их слишком быстро смывало дождём?              Сатору резко склонился, сжав лицо Гето в грязных ладонях и почти прикоснувшись дрожащими губами к его губам.              — Прости, любимый, — проговорил он с раскаянием, резко встал и поспешно отошёл. Ярость внутри ещё кипела, и он выплеснул её на ближайший куст, а рядом – на перевёрнутый мусорный бак. Тот, подхваченный телекинетической энергией, с громким шумом отлетел прочь и, врезавшись в стену здания, сплющился, как картонка.              Злость ушла так же стремительно, как и вспыхнула. Вместо неё разверзлась бездна опустошения.              Сатору замутило. Он прижал одну руку к стене здания, опершись немного, а вторую приложил ко рту.              — Шесть трупов, Сугуру, — проговорил он уже без гнева, но с горечью, обретшей материальный вкус на его языке. Вкус крови, боли и разочарования. – Он убил ещё шестерых! Ты должен был, должен был мне сказать!..              Гето поднялся, мокрый, грязный, бледный, однако с прежней решимостью в глазах.              — И что бы ты сделал, а, Сатору? – с вызовом выпалил он. – Я знаю что! Ты бы примчался без подготовки через шесть дней на ту свалку! Без плана, без тактики, без возможности помочь тебе, ведь Сукуна хотел один на один! Ведь это благородная дуэль! И знаешь, что случилось бы? Он убил бы тебя! Разорвал бы на две части! Вспомни, Годжо: он почти не уступал тебе в Сибуе! Сражался на равных. В какой-то момент мне даже показалось, что он сильнее тебя! А прошло уже столько времени. Представь, как силён он сейчас! И ты подверг бы свою жизнь опасности! Я не мог допустить этого!              — Это моя жизнь, Сугуру! – громко возразил Годжо, прогнав тошноту и пронзая Гето взглядом. – Ты был не вправе решать за меня! Ты обещал не действовать за моей спиной!! И уж тем более ты не имел права жертвовать этими людьми ради меня!              — Я знаю, — твёрдо ответил тот, подходя ближе и стирая с лица не то влагу, не то грязь, не то слезы. По крайней мере, его глаза покраснели. – Знаю, что такого права у меня не было! Но я не мог допустить, чтобы тебя убили, Сатору! Я не собираюсь за это извиняться! За то, что люблю тебя так сильно, что сама мысль о твоей смерти сводит меня с ума! А если бы он вызвал на эту дуэль меня? Ты бы позволил мне пойти вот так просто?..              — Конечно, нет!              — Тогда к чему всё это? – развёл руками Гето. Из его носа тонкой струйкой полилась кровь. Он быстро стер её рукавом и так уже грязной кофты.              — Да мне бы в голову даже не пришло скрыть от тебя такое! – не удержался Сатору и ударил кулаком в стену, снова вложив энергию, отчего та треснула и прогнулась. – Я бы не стал врать тебе! Не стал бы обманывать! Я бы пришёл к тебе сразу, показал записку – и мы бы вместе решили, что делать!              — Да, так бы ты и сделал! А знаешь почему? Потому что я не стал бы как дурак ломиться в драку с Сукуной, осознавая все риски и понимая, что у меня нет шансов! – подхватил Гето, стиснув зубы. – Но ты! Ты же другое дело! Ты сам это понимаешь! Наисильнейший! Наиважнейший! Ты знаешь, что шансы у тебя есть, ты не привык сдерживаться, Сатору! Ты самоуверен и безрассуден, ты считаешь себя сильнее всех! А оттого ты сразу кидаешься в пасть тигра, даже не беспокоясь о том, что, если ты погибнешь, в эту же минуту погибну и я! Я не могу потерять тебя, как Хайбару! Я не переживу этого! Поэтому ситуации у нас разные, Годжо Сатору. Вспомни: тебя едва не убили в торговом центре! Что, если бы у Сукуны был такой же токсин? И что, если он окажется у нас? А он может оказаться, это же настолько важное преимущество, что не воспользоваться им было бы глупо! Этот токсин мог бы не только отобрать, но и сохранить твою жизнь! Ради того, чтобы обезопасить тебя, я был готов на этот обман, был готов пожертвовать этими шестью незнакомцами и, если надо, ещё пожертвую! И я ни капли не сожалею об этом и не пожалею в будущем!              С этими словами Гето резко развернулся и, подхватив фонарь с земли, уже почти догорающий, направился в сторону своей машины.              — Куда это ты собрался? – окрикнул его Годжо.              — Отвезу Мэгуми в подразделение! А завтра вернусь, заставлю этого подонка в подвале выманить Наою с токсином и убью его! И того, и другого! Мне надоело ничего не делать!              — Сугуру! – снова позвал Годжо, решив действовать по-своему и не дать любимому совершить новые ошибки. Он оторвался от стены и приблизился. Снова смерил его взглядом, давая Гето возможность прочитать в своих глазах уже не ярость и злость, а эту самую решимость, уже собственную. – Я сам всё сделаю. По-своему.              — Сделаешь что?              — Я сам поговорю с подонком в подвале.              — Зачем с ним говорить? Он уже согласен на всё, лишь бы сохранить Мэгуми жизнь!              — Сугуру, ты просишь меня понять твои мотивы и простить за обман, — выдохнул Годжо. – Я готов это сделать, чтобы вернуть утраченное доверие между нами! Поклянись больше не нарушать его! Поклянись сначала говорить со мной, прежде чем действовать! Я же прошу в ответ довериться мне.              — Хорошо, — кивнул тот, нахмурив брови и слегка усмехнувшись. – А ты помнишь о данной мне клятве? Помнишь? О том, что не выйдешь безрассудно один на один против Сукуны? Ты готов сдержать её, Годжо? Если да – тогда и я готов поклясться, что больше не обману твоё доверие.              — Так вот почему ты взял с меня ту странную клятву, — осознал Сатору, вспоминая тот вечер. Гето едва ли не на коленях умолял его дать эту клятву, едва ли не шантажом. Тогда Сатору отнёсся к его словам шутливо, не понимая, к чему они. Но мысль, что уже тогда Сугуру скрывал правду, при этом так сильно беспокоясь о нём, прошлась внутри с болезненным, мучительным скрежетом. – Клянусь тебе, Сугуру. Я не брошусь в омут с головой.              — Ладно, — удовлетворённо ответил тот, слабо, как будто пытаясь проглотить комок вины, страха и сдерживаемых слез. – Тогда и я клянусь тебе, что больше ничего от тебя не скрою. Сатору… — он посмотрел на здание. – Только не убивай его слишком рано. Пока не убивай. Говори, угрожай, что угодно. Но если ты убьешь его, не получив токсин, мы лишимся преимущества.              — Я понимаю, — ответил Годжо. – Предоставь это мне, Сугуру. Езжай в подразделение и позаботься о Мэгуми. Согрейся. И жди меня у Сёко. Нам надо всё обсудить. И… Прости меня за это, — он подошёл ближе и, подняв ладонь, погладил его по щеке, где уже разрастался синяк от удара. – Но если ты снова пожертвуешь людьми ради меня или впутаешь моих учеников… Я за себя не ручаюсь.              Сугуру поднял ладонь и накрыл ею руку сверху.              — Как и я не ручаюсь за себя, если ты нарушишь свою клятву, Годжо, — прошептал Гето, поежившись от холода. – Буду ждать тебя у Сёко-сан.              Сатору проводил взглядом, как Гето, мокрый до нитки, кое-как отряхнулся, смахивая лишнюю влагу и грязь, и сел в машину. Рядом, пребывая в глубоком сне, как и приказано, сидел Мэгуми, откинув голову с плотно закрытыми глазами. Его лицо в момент сна приобрело совсем уж детские черты.              Когда Гето уехал, Сатору с тяжёлым вдохом нашёл мачете и поднял его с земли. Потом решительным шагом направился в здание.              Он уже знал, что сделает. Теперь, когда Сугуру втайне от него взвалил так много на свои плечи, Сатору решил, что настала его очередь разделить это бремя.                     

***

             Шесть. Шесть. Шесть.              Шесть человек.              Сатору никак не мог выбросить это из головы. Пусть, кажется, после ссоры они с Сугуру нащупали точку примирения, эта цифра, от которой во рту появлялась странная, горькая сухость, несмотря на дождь вокруг, сверлила его мозг с противным, зудящим звуком.              Проводив уезжающий автомобиль взглядом, Годжо ещё какое-то время всматривался в темноту, проглотившую человека, столь дорогого ему. Стиснул челюсти, сжал мачете крепче и решил наконец спрятаться от дождя в здании.              Там было суше, но так же холодно, темно, неприятно. Сатору какое-то время стоял посреди пустого помещения, не совсем понимая, где находится. Боль в правой руке на костяшках пальцев отдавала лёгким нытьем, мачете ощущалось необыкновенно тяжело. Только сейчас Годжо вспомнил, что забыл надеть перчатки, которые могли бы защитить его руки от мозолей и разбитых костяшек.              Это открытие помогло ему осознать, что он чувствовал сейчас, кроме остывающего гнева и недоверия. Растерянность. Он совершенно не понимал, как ему следует теперь вести себя с Сугуру, как реагировать на то, что он сделал. Он мог принять его мотивы, они действительно были крайне логичны и по-настоящему разумны.              В подвале сидело их преимущество. То, что они могут обернуть не только против Зенина, но и против Сукуны – если поймут, какой токсин использовал убийца. Ради этого Гето пожертвовал не только шестью незнакомцами, но и притащил сюда Мэгуми. Пусть он и уверял, что не причинил бы мальчишке вреда, сам факт того, что он вторгся в разум мальчика… Сатору был неприятен.              Так нельзя.              С другой стороны, почему нельзя? Сам Годжо использовал все свои способности на полную катушку, включая и то, что мог вытягивать проклятую энергию прямо из тварей. Он чувствовал, что может стать ещё сильнее: в нём как будто зиждилась уверенность, что есть ещё нечто, и оно ждёт своего часа. Куда более разрушительное, чем всё, чем он уже обладал. Сатору намеревался этим пользоваться.              Так почему Сугуру было нельзя пользоваться тем, что было у него?              Но способности Гето другие. Они тоже обладали разрушительной мощью, не такой, конечно, как у Сатору, но всё же как охотник Гето был очень силён. Вместе с тем… способности Сугуру больше отдавали чем-то психологическим: коллекционирование и манипуляция страхами, создание иллюзий, влияние на разум. Всё это было весьма полезно – но при этом крайне страшно, покрыто каким-то туманом хитрости, овеяно мглой лукавства, окутано призрачной дымкой…              Обмана. Вот, что не давало Годжо покоя. Если он сам нёс разрушение и опустошение, то Сугуру сеял обман, потерю контроля над разумом и подчинение. Сатору не знал, не мог даже объяснить себе, почему разрушить стены и снести здания казалось ему чуть более честным, чем влиять на разум Мэгуми и заставлять его делать то, что он не хотел.              Даже если принять тот факт, что Гето всё же не собирался причинять вред его ученику, а лишь использовал его… Само слово «использовать» для Годжо казалось неприятным, хотя, справедливости ради, он сам мог выкинуть что-то подобное. Достаточно вспомнить хотя бы Кугисаки и её визит в подразделение, где Сатору, тот, ещё прошлый, тот, что был до Сибуи, использовал её любознательность и любовь к жизни и общению для того, чтобы она согласилась стать охотницей. Это решение подписало Нобаре смертный приговор, так чем же сам Годжо лучше? Тем, что после смерти ученицы особенно болезненно стал воспринимать все посягательства на безопасность своих учеников?              — Блядь, — тихо выругался Годжо, проведя ладонью, покрытой уже засохшей грязью, по своим мокрым волосам. В пылу драки они с Гето повалялись в размокшей земле и лужах, и теперь вид Сатору наверняка оставлял желать лучшего. Однако ему было сейчас не до этого.       …Шесть человек. Шесть семей, оставшихся без отца, матери, сына или дочери. Шесть, или даже больше, возможных сирот. Шесть жизней, оборванных лишь потому, что Гето Сугуру слишком его любил.              Сатору было сложно принять это, но он поклялся себе, что попробует. Боль в правом кулаке напоминала о том, что он так долго и отчаянно добивался этого человека, так сильно полюбил его не для того, чтобы сейчас набить ему физиономию, быстро сдаться и отвернуться от него за его ошибки. Несмотря на эту цифру, что стучала до сих пор в висках, будто набатом – шесть, шесть, шесть – Годжо не собирался взваливать на Сугуру весь груз ответственности, освобождаясь от него сам. Они оба виноваты в этих смертях. Им вместе нести этот груз.              Но та тропинка, куда они свернули, слишком извилиста. Утопает в сгущающемся мраке. Чтобы Сугуру не заблудился там один, Сатору решил сделать всё возможное, чтобы осветить ему этот путь и, если получится, вывести на более правильную и безопасную дорогу. Для начала он должен хотя бы разобраться с наёмным убийцей.              Знать бы только как.              Приняв такое решение, Годжо огляделся в поисках нужного пути, и твёрдыми шагами направился в сторону подвала, прекрасно ориентируясь в темноте. Освещения здесь, конечно, не было. Поэтому Гето использовал фонарь, но сейчас тот остался на улице, да и Сатору в нём не нуждался. Он отчётливо видел всю окружающую обстановку: лестница, ведущая вниз, обшарпанные стены, протекающая крыша, от поднявшегося на улице ветра ветки рядом разросшегося дерева стучали где-то в отдалении по стеклу, и Годжо даже улавливал эту тихую вибрацию, прокатывающуюся по стенам и затухающую в отдалении. Видел он и маленькие сгустки проклятой энергии крыс и прочих грызунов, прятавшихся в тени здания. Слабо окутывающую его самого дымку проклятой энергии, вызванной его яростью, но сейчас оседающей на его оболочке бесконечности, которую он поддерживал с тех пор, как вошёл в здание.              Чего он не видел – так это сгустка энергии человека внизу. А ведь он там точно был, этот человек, по словам Гето. Вообще ничего. Слепая зона, невидимое пятно. Если такой человек подойдёт к нему снова со спины – Сатору это даже не почувствует, поскольку с детства слишком привык доверять своим глазам, опираться на проклятую энергию, и очень мало доверял обычному зрению и слуху. Остановившись на лестнице, Годжо порылся в кармане и, найдя свою повязку, хотел по привычке нацепить её, влажную и неприятную, на глаза. Но вовремя остановился. Глубоко вздохнул. Если он не видел этого человека, полагаться на своё расширенное зрение не стоило. А значит, ему придётся глядеть на пленника собственными, обычными глазами.              Эта мысль была неприятна. Сатору не хотел обнажать свои глаза перед этим человеком, вообще перед чужими. Но и надевать повязку тоже не стоило – нужно было положиться на человеческие глаза. Поэтому, немного подумав, он всё же принял решение и опустил руку.       Снова постарался раскрыть не только зрение, но и прочие чувства, особенно слух – и уловил-таки слабое сердцебиение человека в подвале. Ровное, как если бы он провалился в сон или беспамятство. Очень тихое, как если бы даже сердце у него было призрачным.              Призрак.              Нужно полагаться не только на свои способности. Но и на обычную интуицию, говорившую сейчас, что пленник, даже связанный, представляет опасность. У Сатору уже созрел план, которому нужно следовать. Точнее, он просто чувствовал, что нужно идти именно этой дорогой, вывернуть из мрака, увидеть свет, но знал, что Сугуру… Ох, Сугуру будет очень зол на него за это! Но это именно то, что должен был сделать Сатору, чтобы вывести любимого человека на другую тропу.              Вложив в руку энергию, Сатору рывком сорвал с запертой двери внизу замок. Звук этого действия прогремел, словно раскат грома, в тишине ночи и слабом шипении уже утихающего снаружи дождя. Сердцебиение человека за дверью слегка участилось: пленник очнулся от спасительного беспамятства и теперь ощутил прилив тревоги.              Хорошо.              Сатору осторожно открыл дверь и вошёл внутрь, осматривая помещение. Оно было небольшим, практически пустым, не считая большой стойки верстака слева, где не находилось ни единого инструмента, и стула в центре, прикованного к полу. Стула, на котором, подняв тяжёлую голову и глядя в темноту, ясно улавливая силуэт, но не видя точно, пленник уставился на Годжо, сразу же сообразив, что перед ним не Гето.              — А… кажется, вот и второй… — прохрипел он слабым голосом, ухмыляясь. Вместе с тем скрыть от внимательного взгляда Сатору свою зарождающуюся тревожность он не смог, быть может, не слишком старался, поскольку вокруг была тьма, а то маленькое дополнение к расширенному зрению, что Годжо мог видеть в темноте так же хорошо, возможно, оставалось для пленника неизвестным.              — Или ты первый? – продолжил с насмешкой тот. – Ты первый или второй? Верхний или нижний? Извини, я в ваших пидорских делах не разбираюсь…              Шутейка так себе. Сатору, не ведясь на эту слабую, почти жалкую провокацию, молча стоял у входа, внимательно разглядывая пленника. Когда тот пытался убить его в торговом центре, разглядеть особо не удалось. Всё произошло слишком быстро, воспоминания оказались сейчас размыты, стёрты, но что он точно запомнил, когда этот человек вонзил ему нож в плечо – так это слегка искривлённые превосходством губы, в правом уголке которых располагался вертикальный шрам. Сейчас, разглядывая его в темноте, Сатору понял две вещи: Мэгуми и вправду был поразительно на него похож, словно одно лицо, лишь вырванное из разных десятилетий, и то, что, несмотря на общую слабость, пленник готов был цепляться за жизнь и сражаться до конца.              Похвальное качество для того, кого одолели в бою, приволокли сюда и держали связанным больше шести дней. Кажется, Сугуру давал ему пищу и воду, судя по тому, что мужчина всё ещё мог дерзить. А запах пота, вони и немытого тела ясно свидетельствовал, что Гето не отвязывал его от стула, приковав к нему каким-то мудрёным узлом, даже чтоб сводить в туалет. Весьма неуважительно по отношению к человеческому достоинству, но крайне осмотрительно в отношении собственной безопасности.              Осмотрев пленника, Сатору молча зашёл ему за спину и взглянул на его перебинтованную руку. Что бы не имел Сугуру в виду, сказав, что пленника трудно разговорить, но он явно всеми возможными и доступными ему способами пытался это сделать. Использовал какую-то пытку, судя по перебинтованной руке – вгонял щепки под ногти.              Сатору снова ощутил тошноту и неприятный спазм в груди, но быстро подавил их. Он не мог и не хотел осуждать любимого человека, тем более что тот уже не один раз спасал ему жизнь, и, если бы не Сугуру, то этот ныне пленник, а ещё недавно – заказной убийца попросту продырявил бы его, Годжо, голову пулей. Так кого тут нужно было жалеть, а кого благодарить?              Сатору никогда не убивал человека, если не считать заражённых, чье обращение уже было не остановить. Никогда не пытал человека, но да: иногда, когда у него было особое настроение, он убивал пойманную тварь не так быстро, как мог бы, растягивая удовольствие от собственного превосходства и силы. Так в чём же была разница? Она вообще существовала?              Годжо быстро натянул ему на глаза собственную повязку. Тот слегка дёрнулся, но воспротивиться этому не мог. Однако заволновался, не видя ничего.              — Эй ты, — позвал он с тяжёлым осязаемым беспокойством. – Слушай, у нас с твоим… приятелем уже заключено соглашение.              Сатору ясно ощущал страх. Пленнику следовало бояться: Годжо мог одним лишь взмахом мачете снести ему голову. Что очень хотелось сделать, ведь наёмник так коварно пытался его убить. А ещё едва не убил Сугуру, оставив на его груди свою иксобразную метку, шрам от которой теперь каждую их близость будет напоминать о том дне и об этом человеке. Сам Сатору ещё недавно поклялся себе, что найдет и убьёт его.              А теперь, стоя у него за спиной, спрашивал себя, почему до сих пор не убил.              Резким взмахом лезвия он перерезал узлы веревок на ногах пленника. Тот инстинктивно вздрогнул, услышав стон лезвия и ощутив взмах сквозняка.              — Выходим наружу, — приказал Годжо. – Вставай. Снесу тебе голову там.              — Эй, так не пойдет, — заволновался, сглотнув пересохшим горлом, тот. – У нас с твоим… ну, другом заключена сделка. Я ещё кое-что должен сделать! С места не сдвинусь, пока не поговорю с ним!              — Ты кажется, не понял, — Сатору, перебросив ловким движением мачете в левую руку, правой схватил пленника за одежду сзади и резко потянул вверх, заставляя его подняться. Тот инстинктивно послушался, но Годжо слишком рано отпустил – и мужчина, не удержавшись на ослабевших за несколько дней плена и затёкших от крепкой перевязки ногах, боком рухнул на пол с ещё связанными руками. Выругался. Попытался подняться на слабые ноги, ничего не видя, но выходило плохо – и вместе с тем по сведенным от ярости челюстям ощущалось, что он ни за что не сдастся. Если и погибать, то сражаясь. Его решимость заставила Годжо на мгновение усомниться в принятом решении. Что, если он ошибается?              Но он уже выбрал путь, по которому им следует идти с Сугуру, чтобы вновь обрести понимание.              — Поднимайся, я сказал! – рявкнул Годжо без намёка на всегдашнюю смешливость или хладнокровную весёлость. Сейчас ему было совсем, совсем не до них. Его слегка трясло, он замёрз, промок, кулаки, как будто назло, болели сильнее обычного, напоминая и укоряя за то, что поднял руку на человека, которого любил, а шёпот в ушах по-прежнему отбивал цифру: «шесть, шесть, шесть».              Эта ночь выдалась ужасно долгой, и Сатору отчего-то подозревал, что она только началась.              Он снова схватил пленника за одежду и потащил к выходу. Тот попробовал сопротивляться, даже хотел оттолкнуть и бежать с завязанными глазами, но всё же ослабел за эти дни: ноги не слушались от долгой неподвижности, руки были связаны и повреждены, отчего его конечности сводило судорогами, от голода и жажды у него явно преобладало обезвоживание, да и не видно ни черта. Сугуру давал ему минимум, лишь бы не умер, и он ослабел, не представляя физической опасности. Но даже в таком состоянии это был опытный, крепкий наёмный убийца, и, едва ощутив свободу, он попытался вырваться из захвата с помощью заученного приёма, но Годжо не позволил: резко опустил ему на лицо кулак, порадовавшись новой вспышке боли в костяшках, перекрывшей предыдущую, ту, позорную.              Пленник снова упал, сознание не потерял, но ослабел, так что Сатору удалось вытащить его из подвала и вывести наружу. Дождь уже перестал, но поднялся ветер.              Прямо у входа перед зданием, где они с Сугуру ещё недавно сцепились от переполнявших их эмоций, Годжо резко остановил пленника и надавил вниз, ставя на колени. Голова пленника, метавшаяся из стороны в сторону, ясно выдавала его мысли: он предчувствовал смерть, поэтому искал любую возможность, чтобы ухватиться за неё и выбраться живым. Использовать что угодно, чтобы выжить. Выждать момент.              Поэтому сначала он решил отсрочить свою казнь, оттянуть момент и заговорил, почти развязно:              — Эй, не стоит кипятиться, приятель!.. Мы с тобой не с того начали, тут я соглашусь. Как и с твоим бойфрендом, да? Но с ним мы смогли договориться. Сможем и с тобой, почему нет?..              Годжо молча стоял за его спиной, сверху вниз глядя на этого странного человека. Он по-прежнему «не видел» его в паутине проклятой энергии, ни его сгустка, ни его органов, ни стремящейся по его венам крови – ничего. Словно чёрная дыра, лишённая и капли вируса, поглощала свет. Единственное, что он мог – это слабо, очень слабо слышать звук биения чужого сердца, и этот звук был учащённым, взволнованным, но вместе с тем крепким. Несмотря на страх смерти, этот человек его не боялся и до последнего собирался цепляться за свою жизнь.              Сатору никогда не убивал людей. Только падальщиков, тварей и тех, чьё заражение невозможно уже остановить. При этом он даже не задумывался ни о чём лишнем: перед ним всегда был его враг, обезображенный вирусом как внешне, так и внутренне. И охота на этого врага на много лет стала смыслом его жизни, единственным вкусом, который он ощущал. До встречи с Гето.              И что теперь? Может ли он позволить себе убить пусть и необычного, но человека, не затронутого никакими признаками заражения?              — Эй, — снова попробовал уговорить его пленник, пытаясь расцепить связанные верёвкой конечности и корчась от боли, поскольку одна его рука была повреждена и причиняла ему мучения. Кожа на ней, выглядывающая из-под перевязки, стала совсем синей, почти мертвецки. – Зачем меня убивать? Позвони своему другу! Обсудим всё вместе! Клянусь, я никому ничего не расскажу про вас! И сдам Зенина! Что вы там хотели? Заманить его? Да без проблем!.. Только дайте мне время!              Он снова попробовал вырваться, но Годжо, схватив его за плечо и вложив в руку проклятую энергию, заставил его вновь опуститься на колени и придавил вниз, используя свою телекинетическую мощь. Пусть этот человек и был невидим для самой энергии, но сопротивляться внешнему воздействию физически не мог. Удостоверившись, что сопротивление подавлено, Сатору рассеял энергию.              Интересно, несмотря на то, что этот человек непостижимым образом являлся слепой зоной для проклятой энергии, подействует ли на него опустошение разума? Так было бы намного легче. Просто стереть из его разума все мысли, воспоминания, намерения. Сделать его глупцом, пускающим слюну от созерцания хмурого неба, где не проглядывало из-за туч ни единой звезды. Опустошение всегда помогало убивать тварей, проникая в их разум и очищая его – и пока они пребывали в таком «очищенном», пустом состоянии, легко наносить решающий, смертельный удар по жертве.              Но, кажется, здесь опустошение не поможет. Иначе стал бы Сугуру заморачиваться? Его способности тоже не действовали на этого человека.              — Чего тогда тебе нужно?.. – уже не тая ненависти и не пытаясь договориться, прошипел мужчина. – Убить меня хочешь? Ну давай тогда, чего застыл?!..              Мачете, уже зажатое в правой руке Годжо, опустилось лезвием на плечо мужчины. Пленник, узнав этот жест – как если бы примерялись, чтобы нести ему голову одним махом – в напряжении застыл.              — Прежде чем сделаешь замах, — вдруг уже без ненависти, а почти равнодушно проговорил он, — пообещай мне кое-что, Годжо Сатору.              — Хм, в твоём ли положении требовать с меня обещания? — усмехнулся наконец Сатору, ощущая в себе сильное, как никогда, желание убить этого человека. Из-за него всё пошло не так. Всё изменилось. Перевернулось. Сугуру пришлось обманывать и переступать через себя, сам Годжо едва не умер, а Мэгуми…              — Не отдавай моего сына Зенинам, — проговорил тот жёстко. – Ни за что не отдавай его.              Сатору ощутил, как засосало под ложечкой. Он глубоко втянул свежий морозный воздух ночи ноздрями.              — Ты бросил его и его сестру, – с таким же морозом ответил Годжо. – Ты хоть знаешь, что девочка бесследно исчезла? Я про неё ничего не знаю. А Мэгуми едва не погиб от холода, если б его не передали охотникам. С чего бы тебе сейчас о нём волноваться?              — Я знаю, что я хуёвый отец, — процедил тот сквозь зубы. – И ты прав: я их бросил. А когда вспомнил об их существовании, сын уже был у охотников, да я и вздохнул с облегчением. Никогда не хотел быть родителем, но так вышло. Когда вы забрали пацана, я только порадовался, что лишился головной боли! Но я всё же иногда узнавал про него, когда бывал в общине Токио. Я не ввязывался, не мешал – просто наблюдал. И получая подтверждение, что он жив, с облегчением сваливал обратно по своим делам. Я был рад, что Зенины не интересовались пацаном. Но если они про него узнают… то превратят его либо в подопытную крысу, каким был я, либо сделают из него такого же тупого фанатика, как Наоя. Я даже кровь-то им свою продавал, чтоб не искали моего пацана и чтоб проверять, не ищут ли! Потому что сумасшедший Наоя способен на многое.              — Сумасшедший Наоя, у которого ты принял заказ на меня, — напомнил Годжо, переместив лезвие ближе к шее, почти прикасаясь острым краем к коже.              — Тут всё просто, — хмыкнул тот. – Я на мели. Мне нужны деньги, а Наоя знает, что я их очень даже люблю. И что хорошо справляюсь с заказами. Предложил мне за тебя очень много… Ну так что, Годжо? Не отдашь Мэгуми ему?              Сатору какое-то время молчал. Потом спокойно произнёс:              — Не волнуйся, горе-папаша. В отличие от тебя и от моего отца, бросивших своих сыновей, я не бросаю своих учеников. Я не причиню Мэгуми вреда.              — Тогда руби уже быстрее, — почти что недовольный от промедления высказал претензию пленник и замер, ожидая удара.              Сатору глядел на него своим привычным, нерасширенным зрением, и видел, как напряглось его тело, а на шее выступила вена от того, что пленник, похоже, сильно сцепил челюсти. Лезвие мачете, прижатое к его коже, оставило тонкий кровавый порез. Один точный удар – и месть за себя и за Сугуру будет свершена. Однако к чему тогда они оба придут? Какую тропу выберут?              Выдохнув, Годжо сделал тот самый взмах. Но вместо того, чтобы снести пленнику голову с плеч, опустил мачете вертикально, разрубая веревки на руках, а потом резко снял с него повязку. Мужчина сильно вздрогнул, но, сообразив, что ещё жив, так и застыл, поражённо глядя, как Годжо обошёл его спереди и, сделав еще один замах, резко выпустил мачете из рук. Оно с лёгким свистящим звуком воткнулось в землю, прямо перед пленником и, чуть качаясь от силы удара, приковало к себе непонимающий взгляд убийцы. Взгляд синих глаз, слишком похожих на глаза его Мэгуми.              — Я дам тебе право выбора, — проговорил Годжо, замерев неподалёку и внимательно наблюдая за реакцией пленника. Он не мог считывать его расширенным зрением, поэтому приходилось полагаться только на обычные, человеческие чувства. – У тебя есть три варианта…              — Ха, – вдруг хмыкнул пленник тихо, усмехнувшись. – Да вы два ебучих сапога пара со своими тремя вариантами.              Сатору, чуть нахмурившись, не стал спрашивать, что тот имеет в виду. Продолжил:              — Заткнись и слушай. Первый: можешь взять мачете и напасть на меня. Попробовать завершить заказ, и, раз ты ослаб, обещаю, я не буду применять свои способности. Сразимся как обычные люди. Но если я одолею тебя, то тогда без промедления убью.              Годжо на мгновение замолчал, замечая, как пленник, оторвав взгляд от мачете, взгляд, в котором снова запылала жадная надежда на спасение и – что неприятно – жажда победить врага, переместил его выше, теперь с интересом и даже любопытством разглядывая Сатору, как будто увидел что-то диковинное.              — Второй вариант, — заговорил Годжо. – Помоги мне уничтожить Зенинов. Тогда Мэгуми ничего не будет угрожать, как и тебе. Ты отомстишь им, если поможешь мне разрушить их клан целиком, они стали слишком опасны для охотников. И будешь свободен, при условии, что не причинишь больше вреда ни мне, ни моему… возлюбленному, — не стал Сатору подыскивать других слов, тем более что Призрак уже знал, какие их связывают отношения, поэтому называть Сугуру так было логично и почти что легко, — также ты будешь действовать с нами сообща. Ради свободы от суда общины и моего суда, — Сатору сделал яркий акцент, — ты раздобудешь мне тот же токсин, что дал тебе Наоя, тот, что может блокировать способности. У тебя неделя. Принесёшь мне его в Старый город, встретимся в полночь у моста Рёгоку через семь дней. Так я пойму, что теперь мы союзники, а не враги. Ты дашь показания на Зенинов, чтоб убрать их со сцены и лишить влияния, и ни слова про меня и Гето. А я убью Сукуну с помощью токсина, чтобы Сукуна не убил все человечество и тебя, и Мэгуми в том числе. А потом мы разойдёмся по разные стороны и больше никогда не пересечёмся. В твоих же интересах, если я убью этого монстра. Знаешь, кто это?              — Кое-что слышал, — тихо прохрипел пленник, все ещё глядя на Годжо с любопытством, но и опаской. – Твой… возлюбленный, — он словно выдавил это слово, — будет недоволен.              — Я сам с ним разберусь, — отрезал Сатору, чувствуя, как раскраснелись щёки от холодного, пронизывающего ветра. Или с непривычки слышать это слово из чужих уст? – Ещё пару часов назад, встретив где-нибудь, я незамедлительно убил бы тебя. Но, как считает мой возлюбленный, нужно извлекать из тебя выгоду. Просто он не готов довериться тебе, а я, возможно, как дурак, готов дать тебе этот шанс.              — Неожиданно, — хмыкнул убийца, снова бросив опасный взгляд на мачете перед собой, но пока не предпринимая никаких попыток взять его в руки. Вместо этого он стал медленно, чуть неуклюже подниматься на ноги, понимая, что казнить его прямо сейчас не собираются. С лёгкой гримасой боли он выпрямился, встав во весь рост, и Годжо сразу же кольнули сомнения, а не допустил ли он ошибку. Но если предстоит бой, то он, как и обещал, не будет использовать способности.              Наконец, расправившись и размяв кости, убийца ухмыльнулся и спросил:              — А если я просто скроюсь от тебя, наплевав на твои условия? Об этом ты не думал?              — Это как раз третий вариант, — чуть пожал плечами Годжо, тоже расправив плечи и всем своим видом показывая, что не боится принять вызов. — Если ты так сделаешь, клянусь, я найду тебя и убью. Но перед этим… У меня будет долгий разговор с Мэгуми.              Пленник нахмурился, но ухмыляться не переставал.              — Ты сказал, что не причинишь ему вреда.              — Я и не собираюсь, — вздохнул Годжо. – Просто с ним поговорю. И всё расскажу ему о том, кто ты есть и как я тебя встретил. Скажу, что дал тебе новый шанс поступить правильно по отношению к сыну, но ты, как всегда, просто сбежал. Уверен, после этого я развею остатки всех его иллюзий насчёт пропавшего отца. Он мне поверит. Я уже его сенсей, тот, кто вытащил его из ада нищеты и голода и тренировал много лет. Я сейчас его единственный родной человек. Возможно, скоро даже заменю отца.              — Что, если мне плевать на это?              — Тебе не плевать, — покачал головой Годжо, внимательно прожигая его взглядом.              Призрак несколько бесконечно долгих минут молчал, глядя на мачете. Годжо терпеливо ждал, уже настолько свыкшись с холодом от ветра и влажной одежды, что почти перестал обращать на это внимание. Долгая ночь только продолжалась.              Молчание слегка затягивалось, а наёмник ещё не принял решение. Годжо почти физически ощущал его жажду победить: схватить мачете и броситься в бой, мстя за плен и унижения. И Сатору был готов встретить этот вызов, хотя понимал, что даже в таком ослабленном состоянии пленник все ещё представлял угрозу. Потому что в отличие от тварей, с которыми Годжо пересекался все эти годы, этот Призрак был умён. Хитёр и коварен, мог предугадывать действия врага, использовать не только свою физическую силу, но и пытливость ума, как и собственную смекалку.              Вот тот шевельнулся, но прежде чем он оповестил о своём решении, Годжо произнёс:              — Есть ещё кое-что, что ты должен понимать. Касательно второго варианта. Если ты его примешь, мне кое-что будет нужно от тебя. В знак готовности сотрудничать.              — И что же?              — Наоя должен думать, что ты мёртв, — ответил Сатору, пожав плечами. – Мне нужно доказательство. Твоя левая рука всё равно уже повреждена, возможен сепсис, если не лечить. Ты никогда не сможешь восстановить её прежнюю чувствительность, пальцы станут бесполезными. Поэтому я собираюсь забрать твою левую кисть в качестве доказательства твоей смерти и предъявить её Наое. Так и тебе будет легче выкрасть токсин – если он будет уверен, что ты мёртв. Он обязательно проверит ДНК. А ты так продемонстрируешь мне готовность сотрудничать.              — Ну ты и ублюдок… — прошептал наёмник, скорчив в негодовании лицо и поглядев на свою левую кисть, перебинтованную недавно, но явно потерявшую способность двигаться.              — Ублюдок, который готов поверить тебе и отпустить тебя, — холодно напомнил Годжо. – А ведь хотел просто снести тебе голову. Можешь выбрать и третий вариант. Но тогда… Клянусь, я найду тебя и уже говорить с тобой не буду. И ещё… — Годжо выдержал паузу. – Если хоть на киро приблизишься к Гето и тронешь хоть один его волосок – сделке конец. Я просто тебя убью. Ну, так что ты выбираешь, Зенин? Последний бой, сделку или привычное, трусливое бегство?              Тот, смерив его взглядом прищуренных, угрожающих глаз, сделал шаг вперёд и потянулся к мачете правой рукой. Потом сжал его рукоять и резко выдернул из земли, как будто готовясь к бою.              Сатору уже внутренне подобрался, готовясь к тому же. Но вот Призрак замер, а потом быстрым движением сделал замах и бросил его. Лезвие уткнулось в мягкую землю у ног Годжо.              — Тогда руби посильнее, чтоб за один раз, — напряжённо проговорил он. – А убивать я смогу и одной рукой. И больше никогда не называй меня Зенином!              Подойдя к небольшому пню, торчащему из земли, он протянул левую руку и расположил кисть так, чтобы можно было отрубить одним взмахом.              Сатору какое-то время глядел на него, потом подошёл и, резко замахнувшись, выполнил удар.