***
7 июля 2024 г., 12:12
***
Пристрели меня, как блудного пса Я в своей любви готов идти до конца Бей меня по морде до потери лица Я бродяжничать устал Родина - Би-2
В небольшом городке на отшибе вблизи леса самым значимым зданием была церковь. Почти все жители - набожные католики, приходившие на исповеди в свободное время. Всякий не реже раза в неделю заглядывал в маленькую кабинку исповедальни. Главный пастор - Лев - выслушивал прихожан и наставлял их на путь истинный, помогая разобраться в себе и сложной жизненной ситуации. Всех он знал лично, но был один постоянный незнакомец, которого в городе Льву встречать не приходилось. Он выслушивал, наставлял, но вопросов о личности не задавал - это не этично. Так продолжалось долго. Всякий раз незнакомец говорил откровенно страшные вещи и каялся во всех смертных грехах. Лев внимательно слушал, но не мог поверить и половине из сказанного, считая, что просто сильно несчастливый человек клянёт себя за какую-то старую оплошность. Однако всё меняется, когда поздним вечером, в пустую церковь вваливается нечто похожее на огромного волка, но явно не являющееся им. Ходит оно странно: в развалку, стуча по деревянному полу длинными когтями, немного поскуливая, будто ноги болели. «Нечто» дышит громко, пыхтит, задыхается, будто боится чего-то, а, возможно себя, своих поступков... Лев не уходит, не поддаётся панике, не бежит прочь, спотыкаясь о ноги и не молит о помощи. Он смиренно, терпеливо и смело ожидает, когда «Нечто» вымолвит хоть что-то или же нападёт. Лев считает если ему судьбой уготовлено умереть сегодня от лап неизвестного существа, то, значит, так распорядился Бог, на то его воля. «Нечто» скулит, издаёт носом хлюпающий звук, а после жалобно клацает зубами, пока на пол падают тонкие нити слюней, смешанных с чем-то грязно красно-чёрным. Вонь от полузверя ужасная, но больше всего выделяется смрад страха. Чего может бояться дикий зверь, сам являющийся причиной ужаса любого? Оно ступает медленно и не останавливается даже перед ступенями к алтарю, у которого стоял Лев. «Нечто» тяжело опускается на пол у самых ног пастора, издавая какие-то слишком очеловеченные стоны и корчась, словно у него перемалывались кости изнутри. Даже смотреть на это жутко, а представлять, что ощущает само создание ещё отвратительнее. Лев смотрел на него затаив дыхание и замерев. Подобное он видел впервые. Туловище твари сильно видоизменялось: конечности сокращались и словно бы разворачивались, в то время как заострённые уши и клыкастая пасть пропадали вовсе. Первое, что бросалось в глаза - рыжие огненные волосы, которые быстро заменили бурую шерсть на голове и холке. Шерсти становилось всё меньше, она осыпалась, открывая рыжеватую грязную кожу. Животное мучительно приобретало человеческий вид, издавая гортанное рычание, уже не похожее на звериное. — Святой Отец... Я согрешил... Как же я согрешил! — скулёж медленно перерастает в стон, протяжный, болезненный и печальный. Лев глядит в лицо полузверя, видит в глазах горькие слёзы, а во взгляде читается раскаяние, страх и отвращение к самому себе. Веки «Нечто» дрожат, губы, измазанные кровью и грязью, смертельно бледны, а на щеках красуются уродливые порезы, совсем свежие, не успевшие затянуться, но обнажившие тонкие волокна мышц. — Что случилось, сын мой? — Лев говорит мягко, ласково, по-отцовски нежно, без тени ужаса, будто на колени пал обычный человек, а не возможный зверь-убийца, унёсший ни один десяток жизней, того от Святого Отца требует долг. — Я... Я... — Полузверь всхлипывает, издавая звук похожий на рёв. — Спокойно, сын мой, скажи для начала, каково имя твоё, — спокойно говорит Лев, внешне уверенный, а внутренне дрожащий от страха. С каждой минутой «Нечто» всё больше походит человека. Спустя же не более пяти минут, после его захода в церковь, перед пастором был уже обнажённый человек, весь перемазанный кровью и чем-то склизким, покрывающим всё тело. Он тяжело дышал, сидя на коленях перед Львом, и, кажется, смотрел в пол, будто бы вспоминая. — Я М... Макс, — болевые звуки почти смолкли и тело перестало дёргаться и искажаться в страшных конвульсиях. — Помогите мне. — За какой же помощью ты обращаешься ко мне и к Господу? — вид, явно побитого, полузверя вызывает сочувствие, которое превозмогает страх, но Лев не опускается на колени, чтобы помочь, а выжидает, выдерживая отстранённое выражение. — Только к Вам... Он меня не принимает. Я не достоин Его милости, — Макс крупно дрожит и шумно дышит, заполняя собой всю затихшую церковь. — Не говори так, Господь любит всех своих детей, что бы они не совершили, — произносит привычную для себя фразу Лев. — Меня Он ненавидит, ненавидит... Иначе я б не стал чудовищем, уродом! — в полуистерике скулит Макс, закрывает глаза грязными, исцарапанными ладонями, ногти на которых лоснятся, подворачиваются и даже кровоточат. — Пути Господни неисповедимы. Мы не знаем, за что Он даёт нам испытания, но мы должны их преодолеть, чтобы стать лучше и не поддаться грехам, сын мой, — Лев всё же опускается на корточки и гладит Макса по грязной щеке, ласково так, несколько по-отцовски. Тот громко шмыгает носом, цепляется избитыми пальцами за чужую рясу, смотрит в пол, дрожит и поджимает губы. — Я поддался... Я согрешил, как же я согрешил, Святой Отец! Меня не простят, я не заслуживаю прощения, я не заслуживаю, — воет Макс. — Господь всегда прощает и даёт второй шанс, если покорная душа сама жаждет искупления. Я вижу, ты страдаешь, не это ли твоё искупление? — Лев пытается заглянуть в чужие глаза, но Макс не поднимает их, часто моргая и жалостливо хмурясь в пол. — На то Его воля. Он наставил тебя на этот путь, значит так угодно Ему. Широкие плечи Макса покрыты россыпью веснушек, а на спине виднеются порезы, словно сам волк пытался когтями содрать с себя шкуру. Грязь и более мелкие царапины говорили о том, что будучи зверем, он долго пробыл в лесу. Если абстрагироваться от запаха крови и земли, то можно было почувствовать хвою. — Разве Бог... Он хочет, чтобы кто-то так страшно умирал? — Макс шмыгает и лишь сильнее дрожит, сжимая в руках полы рясы. — А что свершилось сегодня, что отличает этот случай от остальных? Почему ты только сейчас пришёл к Нему просить о милости сразу? — Я согрешил, я согрешил, страшно согрешил. Вы, Святой Отец, не представляете, как... Не могу сказать, это не прощается.... — Господь способен простить всех, коль человек осознал и раскаялся. А ты, сын мой, раскаялся искренне. Господь примет тебя в Свои объятия. — Значит, мне стоит умереть? Я жизни не заслуживаю... Мне стоит утопиться... Да, утопиться, тогда я избавлю землю от себя. — Самоубийство - не выход, а трусливый побег от раскаяния. Господь этого никогда не простит, сын мой. Я вижу, ты сильнее, чем простой побег. Лев ласково, нежно, аккуратно трогает копну грязных рыжих волос, перебирая пряди, успокаивая и будто баюкая, как маленького ребёнка, пришедшего к родителю после кошмара, после побоев от деда, после неудачи. Страх перед возможным убийцей танцевал в сердце, сковывал лёгкие, но верность долгу - быть слугой Господа - сильнее любых ужасов. — Любое создание Божие достоино жизни, даже если считает иначе. Ты не плохой, ты просто запутался в себе, но ведь осознал внутреннюю злобу. Раскаяние и признание своих ошибок - главные шаги к прощению, — видеть кровь, предположительно человеческую, Льву приходилось не часто, оттого дышать и не рассматривать пришедшего было тяжело - противный ком подступал к горлу. Страх нельзя было показывать. Звери чувствуют его, и доверие на страхе не выстроить. — Разве ты не веришь Его словам и решениям? — Я верю. Верю. Просто разве... Должны жить такие твари... Как я? Разве смерть от лап животного - Его Воля? — Макс поднимает на Льва жалостливый и потерянный взгляд, находящийся на грани того, чтобы разрыдаться. — Его Воля, верно. Но ты ведь не животное. Ты - человек, а значит и ты заслуживаешь прощения и второго шанса, — аккуратно вытащив из чужих волос ветку, Лев отбросил её в сторону и положил ладонь на плечо Макса. — Тебя необходимо отмыть и уложить спать. Сейчас уже совсем поздно, поэтому можешь остаться, а утром мы продолжим. — Как я могу остаться с Вами-то? Вы... Вы ж в опасности будете! Я могу вновь потерять себя, вновь... Вновь навредить... А Вы добрый, В-Вы единственный, кто во мне человека видит! Я не могу Вас сгубить, я не могу лишить землю такого доброго человека, как Вы! Не могу! Господь мне этого точно не простит! — Макс дрожит, трясётся, как лис, загнанный охотничьими псами в угол и готовящийся принять свою жалкую учесть. — Сын мой, — Лев делает короткую паузу, глубоко вздыхает, отчего ноздри широко раздуваются, втягивая запах крови, грязи и пота. — Ты в первую очередь создание Бога, а Он готов дать второй шанс каждому своему творению. И сейчас пред тобой новое испытание - не лишить меня жизни, сдержать себя в руках и приготовиться к исповеди на завтра. Коли ты сможешь пройти это, то очистишься, докажешь Богу, что ты готов встать на путь исправления. Макс замирает, преданно глядя в такие светлые и добрые глаза Льва, крепко сжимая его рясу и словно внутренне борясь за ответ и то, стоит ли верить словам. Страх причинить вред был слишком силён, но привязанность и доверие, заслуженные пастором за молчание о каждой грязной проповеди, толкали на то, чтобы остаться. Макс сдавленно скулит и утыкается лбом в колени своего спасителя, всецело вверяя себя в руки священнослужителя. — Простите меня, Святой Отец, — он шумно дышит и, кажется, даже всхлипывает. Страх отступает на второй план, но не исчезает, его лишь заменяет жалость. Лев сглатывает и осторожно гладит по грязным волосам, пытаясь успокоить зверя. Осознание того, что могло случиться что-то страшное, будь на его месте другой служитель трепетала совсем рядом, вызывая мелкую дрожь. — Ты заслужил прощения, сын мой, — Лев не убирал руки от возможного убийцы, пусть и отвращение к запаху было велико. — Спасибо, Господи, спасибо... — словно заведённый ребёнок повторяет и повторяет Макс, из чьих глаз текут слёзы не горечи, а облегчения. Снова тёплая рука касается грязной щеки, Макс благодарно и доверчиво прикрывает глаза, чуть вытягивает шею, демонстрируя самое уязвимое место, и всем видом показывает, что его жизнь покоится в ладонях священника, и лишь тому решать, как поступать далее. Вариантов несколько: первый - усыпить беспокойное существо, а после пустить пулю ему в лоб; второй - сдать мужикам, готовым разорвать на часто того, кого не способны понять; третий - исполнить свои обещания, не предав возможного убийцу. Лев был слишком миролюбив и добр ко всему живому, поэтому не мог себе позволить вершить какой-либо "суд" самостоятельно. Для него не стояло вопроса: «Что делать с "монстром"?» - всё было предельно ясно. Лезть в чужую душу намеренно он не будет, зато запасётся терпением, чтобы дождаться, когда "зверь" откроется сам. — Я не Господь, сын мой. Не стоит так кланяться мне. Я не имею власти над судьбами, — Лев укладывает обе руки на плечи, наставляя подняться на ноги. — Нужно промыть раны, иначе они не заживут. Покорно поднявшись, Макс сильно ссутулился, ступая следом за пастором без пререканий. Он держался на небольшом расстоянии, словно опасаясь находиться слишком близко. Лев идёт твёрдо, уверенно, не выдавая истинных эмоций. Они не нужны при исполнении долга, они мешают прислушиваться к Божьим законам и заставляют постыдно нарушать их. Когда-то давно - в юности, покрытой туманом времени - Лев не умел отделять чувства от своей миссии, порой не был объективен и совершал страшные ошибки. Однако они в прошлом, отныне Лев - совершенно иной человек, понимающий, что его эмоции не важны. Он всего лишь посредник для общения между раскаявшимися несчастными и Богом, готовым принять своих сыновей и дочерей в объятия поддержки и принятия. Миссия Льва - обеспечить это, а не судить. Он провожает Макса в безопасное место, не нарушает обещания своего и вскоре начинает готовить воду, чтобы отмыть полузверя, рассмотреть его раны и понять, насколько они ужасны. А суд... А судом для Макса станет разговор с Богом. Специально для Макса Лев наполняет большой таз и готовит чистые тряпки. Он кивает на бадью и полузверь послушно усаживается на дно, скрываясь в воде не более, чем по грудь. Лев поливает его сверху, внимательно рассматривает раны, ссадины и приговаривает о том, что столько боли терпеть живое создание не должно. Макс молчит, позволяя мокрым тканям огладить тело и больные места. Рычание раздаётся с его стороны только когда неожиданно воду выливают прямо на голову. Странное и несильно приятное ощущение. — Всё в порядке, сын мой, не бойся. Позволь мне промыть твои волосы - в них столько грязи и ветвей... — Лев не одёргивает рук, лишь принимается перебирать тёмно-рыжие копны, наблюдая, как испуг на чужом лице сменяется смирением. Макс готов раскаяться, принять новое испытание и приложить все усилия, чтобы справиться и одержать победу над внутренними демонами. Не то, чтобы Макс беспрекословно, всем сердцем верит в Бога и его непостижимые замыслы, но в красивые слова священника - да. Он будто говорит правду, отчего забитое сердце трепыхается и готовится снова открыться миру. Не может же человек, обмывший, выслушавший и обогревший предать? Макс уверен, что его не предадут.***
