Страна Аистов

      Блиндаж тряхнуло. Акутагава это почувствовал всей своей шкурой, даже кончиками волос, он в этом уверен. Раскрыв пошире глаза, пытался хоть что-то разглядеть в полутьме, через ресницы, которые слиплись со сна. В тусклом свете догарающих веток в печке, он смог, совсем немного, но оглядеть секундное замешательство в замеревших и проснувшихся товарищах.       Кашель пробил грудную клетку. Судорожно задышав, сжав воротник парки и оттягивая его как можно сильнее от горла, пытаясь схватить побольше морозного воздуха ртом. Он попутно сел, быстро двигая рукой по лавке, очень страясь сконцентрироваться хоть на чем-то.       Перед смертью все равны — он часто это слышал от святош и тех, кто веровал в христианство или католицизм. Но взаправду, осознал смысл этой фразы только на войне. Речь шла не об эмоциях, которые ты испытываешь перед собственной гибелью, нет, это скорее холодное принятие.       Ей не жалко солдат, детей и женщин. А может, наоборот, даже очень жалко. Смерти может-то и жалко уводить за собою юных, не знавших жизни людей, а вот им самим, вершившим суд налево и направо, было наплевать. Либо ты — либо они.       В глупые годы подростковой жизни, творил как и все, всякую ерунду. Раньше и характер у него был ого-го! Мать ставила в угол, наказывала, а ему ничего, все равно завтра полезет в драку, откроет бутылку пива зубами и свистнет с Мичизу с рынка пару персиков. Все одно — грешно, да весело. А тут по-другому. Все так же грешно, но теперь совершенно не весело.       Эрнст стоял с винтовкой в руках, норовил выскочить из блиндажа, когда балка накренилась от взрыва где-то совсем рядом. — Куда?! — Рюноске дернулся вперед схватив окопника за руку, оттягивая от выхода и крепче стискивая чужое запястье. Кашель все еще драл. Невыносимо. — Совсем рядом палят! Вылезешь убьют! — Они не могли так близко подобраться — не могли, но подобрались. Он дернулся в его руках, с опаской поглядел вверх, на брезент присыпанный землей и снегом сверху.       Ткань натягивалась и скрипела, как скрипят верхушки сухих деревьев, как скрипит старый стул и дешевый мел по школьной доске. Противный звук.       Все проснулись окончательно, от былой дремоты не осталось и следа. Стали толкаться, не понимая что происходит. Нет, понимая, но до конца не в состоянии сконцентрироваться и принять.       Вбежавший к ним Дитрих рявкнул сидеть тихо и не рыпаться, срочно тушить огонь в печке. У Эрнста взгляд растерянный, он слышал крики и голоса своих сослуживцев, определенно колебался между тем, чтобы остаться и проскочить под рукой танкиста. Из фляги потушил кто-то печь. Стало темно. Темно так, что глаза выкалывать можно, авось повиднее станет: ни очертаний, ни теней, никаких бликов.       Акутагава судорожно зашарил ладонью в воздухе, нервно и неровно дышал. Старался не задохнуться в кашле и панике, сдавливающих горло. От еще одного взрыва пару досок наконец громко лопнуло, правая стенка неуверенно начала валиться в бок. Мичизу помалкивал — удивительно. Но лучше бы говорил, так было бы проще его найти. — Ждите — мужчина слушал, в темноте слышал как трещит и скрипит по швам блиндаж, еще немного и весь он рухнет в промозглую землю похоронив под собой солдат.       Акутагава пытался определить Тачихару по дыханию, но его словно не было здесь. Всегда громкий, он почему-то не издавал ни звука, как задохнувшись. Когда же Дитрих сказал выходить, художника за плечо кто-то вытолкнул из блиндажа — Мичизу, у него взволнованно блестят глаза, волосы спрятаны под подшлемник, чтоб не торчали. Это для наводчика все едино серо, для других же, его друг как «красная» тряпка средь белых стен.       Рюноске слушал, — все стихло, — шел вперед медленно и опасливо озирался. Стало холоднее. После небольшой оттепели морозы ударили еще сильнее чем были. Земля, покрытая тонким слоем льда, была скользкой и неровной, от чего шаг становился неуверенным. Над головой громыхала, в своем обыденном величии, автоматная очередь и артиллерия врага. Все как тогда, все как всегда, но в танке звуки боя были тише, приглушаемые бронебойными толстыми стенами. В поле же, было все как на ладони.       Он занял свою позицию вдалеке от остальных, напряженно сжимал штурмовую винтовку в руках и стал прицеливаться в черные овальные головы. Мичизу стрелял поодаль, было слышно даже здесь. Сам он, отстрелить успел двоих, все еще судорожно дыша, молясь, — впервые, за всю свою недолгую жизнь уверовав в Бога из своего лилового сада, — чтобы этот Ацуши избежал смерти, не попался никому.       Спина напряжена, легкие продолжало сдавливать судорогой, Рюноске разглядывал бело-черное поле боя перед собой. Если бы не зима, если бы не этот снег, то он никого и не увидел бы. Темные силуэты в белоснежном мире его глаз были отчетливы и резки, их черные винтовки, черные лица — как чернильные кляксы на академических листах, тронутые наглой рукой преподавателя, который портил задуманное, еще не воплощенное.       Сзади его сдернули за плечи вниз и от неожиданности Рюноске свалился в окоп, навернувшись с мешков с песком. Отбросил так разрывной? Ощупал каску, лицо, шею, но ничего, никаких вмятин и ран — все цело. Повернув голову в сторону, сразу завидел белые волосы. В руках Ацуши сжимал нож, а на лице его читалось столько смятения и нерешительности, что, если бы не бой, художник его засмеял бы. Боится скорее всего. Решает, что ему делать, чего не делать, но медленно. Очень медленно для такого солдата как он.       «На улице пахло зимней свежестью и мандаринами. Он не любил цитрусы, но этот резкий и контрастный аромат придавал ощущение приближающихся праздников. — Мама! Лошадка! — он очень хорошо запомнил тот, слишком большой для него, пуховик, ту шапку на подвязках и варежки на шнурке. Помнил как сейчас — навсегда и навечно закрепив это воспоминание в голове металличесткой кнопочкой.       Черный жеребец, чернее всякой ночи, такой гордый — шагал вперед вороша и подкидывая копытами мягкий снег. Словно специально проходил возле деревянного заборчика размахивая стриженным хвостом и помахивая головой.       Рюноске засмеялся, убирая ладошки от забора, боязливо, но с живым интересом продолжая разглядывать животное. Красивое, статное. Оно такое невероятное, необузданное даже своими наездниками. Удивительное. — Пойдем, Гин надо с праздника забрать — Давай еще постоим? Ну пожа-а-алуйста — он улыбается матери, смотрит на жеребца с придыханием, с детской наивностью обещает себе стать наездником. Точно станет, обязательно.»       Он помнил Кранце-аллею, помнил и то, как сильно ненавидел туда ходить — слишком долго и далеко. Ему больше нравилось разглядывать лошадок у казарм на Обертайхом, это место было значительно ближе к их дому — трамвай останавливался почти у конюшен, нужно было только чуть-чуть пройти, минут десять от силы и уже можно наслаждаться видом породистых жеребцов.       Рюноске ударяет парня по ногам, откинув подальше собственный автомат. Хотел бы он, чтобы и его город превратили в пепелище или месиво? — Нет, конечно нет. Он так любил его. Любил и аистов, которые были извечными спутниками дорог до Пиллау, Раушена, Кранца, и других прибрежных городов. Черно-белые птицы приближали его к человеческому своим простым оперением — так ему всегда казалось.       Если заметят, что он перестал стрелять, то схватяться и прибегут, а может, и не заметят, но рисковать нельзя. Свалившийся с ног парень удивленно вскинул брови. Он явно не ожидал от тощего наводчика такой прыти.       Они дрались в пол силы. Акутагава не бил по лицу, в основном действовал с ноги — они у него посильнее рук были. А этот Ацуши, не плохо так вдарил в нос, еще и ударил как точку поставил, кровь быстро стала затекать в рот. Рюноске отпнул наконец от себя парня, вдохнул поглубже, сразу скривившись от металлического привкуса в глотке и подскользнувшись на кромке льда, свалился на спину.       Еще зебры ему нравились, тоже черно-белые. В зоопарке всегда зависал, когда разглядывал их и зарисовывал во время плэнеров в академии. Они забавные — по размерам с лошадь, но не цветные, а потому, казалось, что сев на одну, она привезет его в мир нормальных людей. Хоть что-то он видел так же, как и остальные, оно было редкое, но потому более ценное.       Видимо, судьба у него впрямь такая — в дуло винтовок смотреть. Акутагава весь подобрался, замер в ожидании выстрела, когда выпрямившийся юноша нацелился на него подобранной, его собственной, штурмовой. Зажмурился, отвернулся глотая воздух глубже. Страшно! В этот раз уж точно не убежит, не хочет бегать и больше не может. Он нервно сжал пальцы рук, задержал дыхание страшась смерти, как боялись ее все люди на этой Земле.       Ему нравился замковый пруд, по которому он с мамой и сестрой гулял по праздникам. Нравилось ходить с семьей на Троммельплатц по выходным, когда там на пробу могли тонко-тонко нарезать сыра. Он любил смотреть на море с дюн, хоть воду саму недолюбливал. И навсегда запомнил один единственный балл-маскарад в Бирже, куда попал уже пятнадцатилетним баламутом. Там он с Тачихарой и познакомился, с этим рыжим идиотом Мичизу, вечной занозой в заднице, завсегдашним спустником по развалинам мира, в котором, они даже толком пожить не успели.       Над ухом громкий выстрел, а он цел. Ацуши с ног свалило сразу, он сник, не дергался, не крикнул даже. — Ты чего?! — Я винтовку уронил когда он меня скинул — Акутагава кое-как поднялся, подобрал штурмовой свой и пихнул друга в бок, пытаясь перекричать автоматную очередь — Давай обратно, я тут дальше справлюсь — Уверен? — Да, ты ему плечо прострелил       Друг убежал быстро, обратно к своим позициям, а Рюноске подлетел к юноше, наклоняясь ближе. Кровавое пятно расползлось в районе плеча, но ничего серьезного не было. Дышал парень спокойно, может только головой сильно приложился о ледяную землю.       Акутагава стянул со своей руки бинт, под которым всегда прятал цветы на запястье. Стянул с Ацуши ватник, свитер, растегнул на половину какую-то тунику, на нее похоже вроде, он не вглядывался. Стал ему быстро, настолько, насколько было возможно, перевязывать руку. — Уходить. Не я убить, другие       Юноша колебался. Понятно почему колебался. Не остановились бы эти танкисты среди окопов, не попал бы сюда именно он, то белобрысый не раздумывая убил бы первого попавшегося, а так, приходилось вечно вглядываться в лица, в простом желании не повстречаться. Сложно. Сложно это и страшно.       Когда он ушел, Рюноске перевел дух, хлебнул из фляги воду. Так выглядят «воспоминания перед смертью»? Он за пару секунд прокрутил в голове все, что было ему дорого. Ярким пятном всплывала морда Мичизу, когда они сидели на ступенях Биржи возле Прегели. Как он курил, пьяный присвистывал вглядываясь в огоньки Кнайпхофа.       Когда стихли автоматные очереди, а натиск поутих и только с дальных траншей слышались одиночные выстрелы, Акутагава пришел в себя окончательно, все раздумывая, но еще напряженно заглядывая в прицел.       Ацуши не дурак — ушел тихо и быстро как мог. Коребит его наверное, он был так близко чтобы пробраться в сердце, убить командира, лишить врагов уверенности и мобильности, но не смог. Художник тряхнул головой. Он бы тоже ушел, чего греха таить? Пускай, это и означало подставить своих, но в прямой конфронтации, когда его сослуживцам угрожает опасность напрямую, пойди белобрысый дальше, он прострелил бы ему ноги.       Когда все закончилось окончательно, то опускались сумерки. Рюноске не верил, что штиль настиг это бедное дырявое поле. Блиндаж разрушен, надо на скорую руку делать новый. Этим они и занимались до самой следующей ночи. Пришлось днем делить землянки с окопниками, чтобы хоть немного вздремнуть. Сон выходил нервозный, Акутагаву вечно выдергивали из дремы каждый шорох и каждый вздох. Так и не поспавший Тачихара ушел в караул, бурча и негодуя на все вокруг.       Хотел бы он обратно, в свое невинное детство, когда казалось, что ты все успеешь, всякое наверстаешь. К сожалению, спустя эти долгие года протекающие среди окопов и танков, он понял что наверстать того, чего никогда не изучал, попросту невозможно. — Ух-ты! — Мичизу верещал как дите, трепя за ушами веймаранера.       Тощеватый серый пес, высунув язык балдел в мазолистых руках солдата. Нетерпимая к новым людям порода, по какой-то причине приняла этого обалдуя за своего, а может привыкла кататься по ротам, окопам и лагерям. Хрен знает, животное не говорит, не поймешь. — Красивый — Рюноске боязливо ощетинился поглядывая на одного из шоферов — А зовут как? — Вольтер! — громко и очень довольно засмеялся грузный и нескладный мужик. — Давайте с тех грузовиков начнем, там вино вам поставили — Неплохо, а гробы? — В моем       Грузовики близко к окопам решили не подвозить, так что, мало того, что времени доносить всю провизию до офицерского блиндажа было делом долгим и муторным, так еще и Хайль с Мичизу вечно отвлекались на эту псину.       Собака красивая, спору нет, серая, короткошорстная, но была такой, блять, взвинченной! Кидалась под ноги, тянула за брюки, норовила залезть в какой-то огромный рюкзак одного из шоферов. Псина даже делала несколько безуспешных попыток стащить паек Манштейна. Неадекватная и бешенная собака.       Акутагава устало присел на корточки когда, перед тем как тащить гробы, объявили перекус. Свезло, что они первыми пайки получили, хоть что-то приятное. Собака лезла своей слюнявой мордной и к нему в лицо, в еду, тыкалась мокрым носом в озябшие руки, и его дергало в отвращении и рефлекторном страхе.       Ненавидел он собак, — всей душой, — самые страшные животные. Как раз от того, что: «собака — друг человека», его и коребило. У этого друга хрен знает, что на уме, ну вот стрельнет в мозг, да кинеться откусить тебе палец. Поэтому, отсев от псины, он поудобнее уселся в пустом кузове одного из грузовиков. Ну ее нахер, пусть с этими дураками играет.       Что не могло не радовать помимо пайков, вина и скорого прибытия гуласчканоне, так это коробочка презервативов в кармане, ее он обменяет у приехавшего Бортмана на сигареты, а те у Дитриха на карандаш. Перекусив и размяв затёкшие конечности, последний шофер, тот самый хозяин псины, подозвал его. — Тебя как звать? — Клаус — Собак боишься? — Просто не люблю — В общем, Клаус, полезли в кузов, будем гробы из него подавать, быстрее будет, не хочу до темна здесь задерживаться, в ночи ехать не охота без света       О, да! Он был счастлив! Не придеться пихать эту собаку сапогами. Да храни, этого шофера, Бог, если он есть конечно.       Запрыгнув в кузов, Рюноске неуверенно обошел один из гробов, вставая ближе к краю, чтобы удобнее было подавать. Первые два пустых гроба унес Мичизу с Хайлем и Манштейн с Зейдманом. Оставалось третий передать Гроссману и Бортману, да самим один гроб перехватить. Два оставшихся шофера отказались этим заниматься, грелись в своих заведенных грузовиках, курили в кабинах и даже не пытались высунуться — ну и пошли они нахуй.       На них штук шесть определили, маловато конечно, но лучше так, чем на морозе сколачивать из дефицитных досок самодельные. Рюноске удобнее перехватил деревянную пустую коробку. Не лакированый гроб, крышку которого приходилось придерживать всей ладонью чтобы не упала, выглядел ужасно. Их наскоро-сколоченные из гнилых деревяшек и того, выглядели приличные этих. Совсем государство не ценит их. Обидно даже стало.       Гул из леса поднялся такой отчетливый и громкий, что давил на барабанные перепонки с такой силой, что захотелось зажать уши руками или провалиться под землю. Псина залаяла задрав голову и ощетинилась: короткая шерсть за загривке ее вздыбилась, на морде появились складки. Бортман, кажется, первый среагировал, Рюноске в этот момент отвернулся, да и запоминать в такой ситуации, куда кидается солдат — ненужное занятие. Все что он запомнил, так это округлившиеся глаза Гроссмана, то, как он расцепил пальцы, от чего деревянный гроб без второй поддержки упал, стукаясь днищем об открытую перегородку кузова, а крышка свалилась в снег. А еще, отчетливо он запомнил жар на спине и затылке, успел на секунду обернуться. Он не понял зачем, но кажется, чтобы убедиться, что шофер сейчас выскочет.       Жарко. Жарко. Жарко. Так жарко. Он задыхался, пытался дергать пальцами в руковицах. Над ним лаяла собака, громко и надрывисто, капая слюной на лицо. С вселенской усталостью у него получилось раскрыть глаза, сразу нервно хватаясь за снег, скребя его пальцами и испуганно раскрыв рот, псина так близко, что может запросто перекусить ему глотку. В ноге стреляет, руки неприятно затекли в плечах. Весь он припорошенный снегом, лежал в подтаявшем сугробе. Мокро. Теперь стало холодно. — Клаус! Ты жив?! — у Бортмана басистый голос был, хриплый и такой неприятный в обычное время, но сейчас показался настоящим спасением, господи, он так счастлив, что этот сраный нацист жив! Он так счастлив, что и сам оказался живым. — А? — он хрипит, легкие вновь сжались из-за судороги. Развернувшись корпусом слишком резко, от чего псина запнулась лапами о его бока и отпрыгнула, закашлялся, прижав руку ко рту. Снежинки с руковицы попадали на лицо и в глотку, вынуждая закашливаться еще быстрее — Живой! — Мичизу его из снега за шкирку выдернул, согнав перед этим собаку подальше. Рюноске повалило вперед и завалившись на друга, крепко ухватил за спину, позволяя придерживать себя. — Как повезло что тебя Вольтер в сугроб затащил и снегом закопал! Бортман сказал, что у тебя парка загорелась!       Он орал так громко, истерично сжимал его в объятиях и нервно дышал в самое ухо. Собака присела у самых ног, прижала опавшие уши к голове, заскулила опустившись полностью телом на протоптанный снег.       Гроссман погиб, ему в шею отлетело каким-то металлическим куском от грузовика. Упал на землю, голову руками закрыл, и, вот видимо не рассчитал, что машина могла взорваться. Шоферы все погибли, погорели просто, а Рюноске успела спасти собака.       Он хлопал пса меж ушей сидя в блиндаже у батальонного врача. Тот ему повязку на бедро наложил, сказал, что жить будет и что ему очень повезло — чудом не схлопотал ожог лица. Ему только спину обработали и сверху бинт нацепили.       Брови и ресницы выгорели, стали почти невидимыми, часть волос тоже побелела, но хорошо, что не сгорели вовсе. Собака, положив голову ему на колени скулела тихо, жмурилась и жала уши к затылку, оплакивала так смерть хозяина.       Акутагава и сам зажмурился, глотая ртом теплый воздух от печки, пытаясь забить им все свои легкие. Спина болела, ныла и чесалась. В животе мерзкое чувство медленно скапливалось, такое отвратительное и гнилое — его хотелось выблевать.       В землянке окопников все молчали. Гроссмана похоронили почти там же, где он и умер, в одном из тех гробов, который успели донести до офицерского блиндажа. Акутагава его не знал, точнее, не общался с ним за все время ни разу. Кивали друг другу, жестами все показывали, словно немые, но понимающие. Жалко, но тут ничего не поделаешь, такова жизнь-подлянка, с ней нужно свыкнуться.       За несколько дней собака к нему почему-то привязалась. Отвращения к ней явственного больше не ощущалось, но от слюней и покусывания все так же дергало. Псина успокоилась, не лаяла громко, только тяфкала и скулела, вокруг ног вилась, пыталась радостно махать хвостом, когда Мичизу ей услужливо протягивал колбасы.       Нацепив штурмовик за плечо, брякнул товарищам тихо, что прогуляется с собакой, лишь бы в окопах не гадила. Они с ней взаправду «гуляли»: брали на дежурки, ходили с ней к озеру за водой — все что угодно, только бы псинка побегала. И вот, под таким незамысловатым предлогом, он ушел. Мичизу только пристально так посмотрел вслед, Хайль попросил быть аккуратнее, Бортман был на дежурке, но отвесил бы шутку, Отто пытался обыграть пришедшего к ним Эрнста в карты.       Землянку он нашел быстрее, чем свои собственные окопы, когда потерялся в пурге. Постоял у входа, послушал, а потом вошел. Ровно две недели прошло, он считал. Вольтер ощетинился, зарычал. Ах. Дуло. Опять оно. Неизменное правило его жизни. — Это ты — Мы договориться — А собака? — Убрать оружие и он успокоиться — Ацуши недовольно фыркнул убирая автомат и подмечая, что собака притихла, но напряженного взгляда с него не спустила. — Откуда псина? — Досталась. Так получилось — Рюноске пожал плечами, словно это было чем-то само-собой разумеющимся. Прошел вглубь землянки и сел на лавку возле белобрысого, попутно снимая с себя штурмовик и пихая его под лавку — Вольтер — Красивый — Да       Они сидели какое-то время молча. Танкист разглядывал печку с ужасным названием и огонек в ней. Собака устроилась возле нее, следила за чужаком, спать не планировала, старалась не моргать. Разговаривать им было не о чем, но в тишине сидеть было совсем тоскливо и тяжко: — Что у тебя с лицом? — но получив удивленный взгляд, решил объясниться, жестикулируя — куда брови дел с ресницами? Убежали? — Попасть в огонь — он не очень хотел это обсуждать. Да и, Ацуши знать не обязательно, что́ там происходило у них, на их территории. — Ну я уже понял, что ты опять решил сдохнуть — он усмехнулся постучав по руке — чернеть начал — Что? — Он как-то весь почернел. Я уж думал что все, капут, сдох ты. Да нет, потом обратно голубым стал.       Акутагава смотрел в его светлые глаза, в узкие волчьи зрачки. Значит, цветок оказывается чернеет, когда кто-то из них на грани смерти? Хотя, эта информация была для него такой ненужной, сравнимо с тем, чтобы узнать какая погодка прямо сейчас в Голландии. Какая разница, если этот парень мертв для его глаз всегда?       Разговор все еще не клеился. Не то чтобы художник как-то обижался на него, нет, все понимал. Он смотрел на собаку, будто она могла подкинуть идейку, но Вольтер молчал, лишь глазел на них. Казалось, что он тоже осуждает, но благо, ему не дали человеческой речи, захочет — не расскажет никому. — Я бы хотеть подучить русский — Я репетиторством не занимаюсь             Рюноске на это заявление закатил глаза, а потом улыбнулся достав презервативы из кармана — так и не обменял их ни у кого. Ацуши выглядел в этот момент обескураженным и усмехнувшись, взял металлическую коробочку повертев. — Че ты, щенок, решил ноги раздвинуть? — у Ацуши ужасно длинный язык. До кончиков пальцев бесило. — Нет, не оскорблять — А че ты мне их пихаешь тогда — Оплата — белобрысый засмеялся, казалось бы, даже искренне. И в глазах что-то такое доброе заблестело, зрачки немного расширились. Рюноске повел неуверенно плечами и почувствовал, что лицо горит. Ему коробочку обратно в ладони пихнули — Я еще теми не пользовался. Ай! Да хрен с тобой, давай подучу тебя, крысу       Рюноске картавил, не воспринимал твердый знак, абсолютно не понимал что такое «ш» и «щ», нет, в немецком что-то отдаленно-похожее на «ш» было, но такое, как мясной рулет и собака. Он звук «л» выучивал два месяца, еще месяца три ему понадобилось чтобы освоить мягкие окончания, а тут его в омут, еще это «ж» страшное, от которого его коребило. Ацуши смеялся, его, кажется, забавляло происходящее. — Не так уж сложно! Бур-жуй-ка! — Буршуд… Буршу… — Бур-ж, ну давай — Рюноске недовольно отвел глаза и прижал ладони к лицу. Тяжело, он прям физически устал от этого — Хватить… Я устать — Акутагава помассировал виски пальцами и озябше потянулся. Ногам холодно, хоть печка и грела хорошо. Он зыркнул на нее как на главного врага народа, с ее сраной «ж». Ацуши рядом смеялся, притянув за плечо и шутливо похлопывал. — Да ладно тебе! Наверстаешь, ставлю пять за старания       Рюноске придвинулся к теплому телу и неуверенно отвел взгляд. Вообще, он думал над этой встречей. Долго придумывал о чем им говорить, если слов он многих не знает, а общих тем, кроме войны, не находилось. Но видеть улыбку, взгляд расслабленный и слушать смех, было приятно. Он качнул головой, прижавшись к чужому плечу, чувствуя как пальцы на его собственном предплечье сжались. — Ты это, того, давай без этого — белобрысый стал его отодвигать от себя, разглядывая нахохлившуюся в загривке собаку — да ну тя! Тихо ты, сумбурник — Он Вольтер — Рюноске неуверенно посмотрел на Ацуши — а что не начинат? — Да вот это свое — он махнул руками неопределенно, косясь на собаку — нежности свои       Художник раздраженно выдохнул сквозь сжатые зубы. Раздражало. То подпускает к себе, то отталкивает. То, что там, за этой землянкой, пусть там остается. У них нет никакого будущего, а потому, хотелось зацепить хотябы настоящее кончиками пальцев. Именно поэтому Акутагава в наглую садиться к нему на бедра перемахивая одной ногой и упираясь коленями в лавку, только поэтому, правда, других причин не находилось. — Опять оскорблять? — Да блять — Ацуши судорожно вдохнул, втянул воздух как последний раз и со свистом выдохнул. Упёрся лбом в его грудную клетку и нервно сцепил руки в кулаки.       Ну пусть сам с собой поборется, Рюноске не принципиально, подождет. Он столько раз был присмерти и выходил только слегка поломанным, что уже слабо верил, будто везение бесконечное. Не получилось с девушками из паба, когда он в учебке был? — Ничего! Вот сейчас и наверстает, пока не поздно, пока никто не наступает, пока он в танк не сел, перечислять можно много, а момент всего один, такого больше не будет. — Ладно — сдался наконец, руки на его бедра опустил, стягивая пальцами брючину — но соб… Вольтер меня, если честно смущает — Sei nett, komm raus — Рюноске буркнул через плечо, не поворачиваясь.       Собака подняла голову с лап, взглянула на них неодобрительно, чихнула под нос подимаясь и засеменила на выход. Умный пес. Очень умный, главное чтобы к окопам не пошел, а то художник уж точно не объясниться.       Ацуши не решался. Такой он вот, оказывается — боится начать, лавку рукой одной сжимает, смотрит мимо и «краснеет». Акутагава позабавившись фыркнул. Н-да, а кажется всегда таким невозмутимым и язвительным, а тут как мальчишка смущается. — Боятся? — Нет, точнее… — он сразу показался меньше: плечи опустились, взгляд мимо взволнованный, зрачки дрожат, губы жмет. Рюноске понимает, он сам в первый раз, когда белобрысый его повалил, испугался. Вдруг кто-то забредет, вдруг кто-то узнает? — Gut       Подняв чужую голову за подбородок пальцами, посмеялся открыто, первый к чужим губам прижался.       Любовь ли это? Наверное все же нет. Это просто не было чем-то важным — давать происходящему название. Когда руки Ацуши скользят по спине и дышит он уже в шею — разве обязательно это как-то обозначить? Рюноске просто нравилось, вот и все, выдумывать было не обязательно.       Шинель с него стянули, скинули на пол — парку пришлось разрезать на тряпки, она проженная на спине была. Ремень с поясом звонко брякнули о лавку, падая с нее. Свитер куда-то в сторону кинули, тунику следом за ним. Акутагава откинул голову к верху, позволяя парню вылизывать шею. Эх, не мылся ведь давно, воняет от него наверное. Еще и вши из одежды так просто не выведешь, но ничего, потерпеть можно.       Оставаясь в майке и брюках, его стало потряхивать, отстранив белобрысого, уложив ладонь ему на лицо, отвернулся. — Ты одеть       Он смолчал, снял с себя ватник и все то, что на нем было, остался в одних галифе. Танкисту все же пришлось встать и оставшуюся одежду снимали порознь. Ровненько отставляя зимние сапоги к стенке, он выпрямился ловя на своих ногах смеющийся взгляд — Гольфы? Серьезно? — он хохотнул, пытался не заржать в открытую, от чего художник нахохлился. Вроде стыдно, а с другой стороны, чего такого? Носки как носки, только до колен. — Хватить смеяться! — Ты в них как мальчишка на сеновале, давай снимай — Нет, холодно       Рюноске сложил руки на груди, поведя плечами и приблизившись немного к печи. Он ждал когда этот болван наржется. Ей-Богу, словно с Мичизу трахнуться решил, они даже чем-то похожи, когда не так напряжены. — Хорошо-хорошо, иди сюда       Наверное, это все же не любовь. По крайней мере, явно не та, о которой сочиняют стихи, поют песни, пишут картины, снимают кино. Тогда, как же это называется?       Акутагава нервно царапает ему плечи отросшими ногтями, переминается с ноги на ногу пока его целуют и шарят по телу руками. Прелюдии на том и ограничились, надо было уже торопиться. Он так и не поспал нормально за эти несколько дней ни разу. Синяки под глазами делали лицо еще болезненней, чем было. Иногда, попадавшая прохлада пробивала, покрывая муршками тело, но пальцы Ацуши теплые, ладони горячие. Сам он весь горячий. — Ты окоченеешь так       Белобрысый отстранился и нахмурился, глядел, как немца рядом с ним трясется и далеко не от возбуждения. На Рюноске насильно нацепили первый попавшийся свитер, прижали ближе и разместившись опять на лавке, он позволил стянуть в кулак короткий ежик белых волос.       Растяжка болезненная, на одной слюне и молитве, пускай, как показала смерть шофера, молитва была абсолютно бесполезной — Бога нигде не было. Он должен был чувствовать себя унизительно, ведь так наверное нужно себя ощущать, отдаваясь врагу? Но… Так ли это на самом деле? Это ведь не кто-то совершенно чужой, а может, цветы ничего и не значили, только подкрепляли дурость одного немецкого никудышного танкиста, который просто не желал думать о чем-то, что могло подкрепить его неправоту существенным аргументом.       Он не пытался поиграться в любовь и чувственность когда с болезненным выдохом опустился на чужой член и беспорядочно задвигал руками по плечам Ацуши. Нет, совсем нет, он не пытался. И тянулся к нему, лишь бы получить тепла физического, душевное он оставил в родном янтарном крае, ничего страшного, еще наведается за ним.       Первые движения отдавали спазмами и звенящей тишиной в голове. Больно было, но совсем не так, как от сломанной руки или ожога на спине. Боль эта слабая, тихая и вообще ничего не значащая в сравнении с тем, что он за эти пару лет успел прочувствовать на своей шкуре.       Потом стало капельку легче и проще, и царапал он спину белобрысого рефлекторно, жался носом к плечу и весь выпрямился как струна. Ощущая чужие руки на пояснице, бедрах и заднице, он не противился, принимал происходящее как должное, как что-то, что могло иметь смысл — как нечто важное.       Стало теплее, даже жарче. Они шумно дышали прерывая треск веток в печке и шума ветра за пределами землянки. Акутагаву вело, он сцеплял иногда руки в замок на чужой спине, когда чувствовал подушечками пальцев что-то влажное отчетливее. Кровь, но Ацуши явно ему простит этот маленький косячок. Он ведь прощал его за длинный язык, хоть никто и не просил.       Белобрысого в какой-то момент все же переклинило. Сколько он сдерживался и почему, художник даже спрашивать не хотел, не его это дело. Но сиплое поскуливание от нервных и дерганых толчков сдержать не смог.       Мыслей в голове по-прежнему не было никаких — пустота, такая блаженная и долгожданная, наконец нагнала его. Ничего не мучало, ни о чем не хотелось вспоминать. Он хватался за солдата кусая собственые губы, неровно и учащенно дыша. Поддрагивал в его руках, когда тот слишком сильно сжимал ребра, до синяков, забираясь ладонями под свитер.       Позорные всхлипы сами вырвались из глотки. Сперва один, потом второй, а дальше — больше. В какой-то момент Ацуши сжал его бедра настолько крепко, что Акутагава начал даже вырываться. Кажется, такой жест тому очень не понравился, потому что он навалился сверху, заставляя вжаться поясницей в колени, резче двигая бедрами, кусая в шею, в районе сонной артерии. — Стой… — Рюноске зажмурился, пытаясь остранить от себя парня. Ноги дрожали, а мышцы болезненно ныли — Ацуши, мне больно…       Белобрысый что-то невнятно прорычал на ухо. Он перетерпел этот резкий порыв, всего пару минут и Ацуши замер, потерся носом о чужую шею, судорожно вдыхая. Рюноске прикрыл глаза отстраняясь от его плеча. Пытался двинуть дрожащими ногами в гольфах, но те не поддавались.       Недовольно оглядел носки, все еще не понимая, чего так ржал над ним. — Ты как доска с гвоздями — Спасибо за комплимент       Акутагава обиженно отвернулся передергивая плечами и опуская руку на низ живота, слабо нажимая пальцами. Все еще сводило мышцы, было мокро от собственной спермы, которая явно запачкала свитер. Господи, лишь бы это был свитер этого дебила, на цвет их вещи одинаковые. — Вот наберешь пару килограммчиков, так тебе цены не будет — Рюноске на это заявление заворчал. Клацнули по полу когти, Вольтер неуверенно потряс головой заходя и словно сощурился недовольно. — Я очень надеюсь, что он просто по случайности вовремя забрел       Никакого феерического оргазма не было. Сплошь неприятная и мокрая близость тел, мерзкое пошлое дыхание на ухо, да болезненный спазм. Как ни крути, а в таких условиях и рамках нынешнего времени, это единственное, на что можно было рассчитывать. Удивительно только то, как сам Рюноске кончил от этого действа. Даже не заметил. Видимо сказывалось очень долгое воздержание и сонливость.       Он тоже был не железным, просто близость с кем-то его не очень устраивала. Рука вполне справлялась с еще одной грешненькой прихотью, но в вечном окружении товарищей, такие обыденные вещи казались слишком абсурдными для воплощения. И Ацуши выглядел теперь приятно расслабленным и довольным, чтобы пожалеть об этом решении.       Хрен бы с ним, один раз живут. Кто знает, заметит ли однажды Рюноске, что цветок на его руке почернеет, когда он будет в танке и вдали от этих окопов.       Чужое тело оказалось лучше перрвитина, водки, вина и свежего хлеба. Навевало чем-то тоскливым и он жался к нему неуверенно, нерешительно. Все разглядывая на чужом предплечье черный бутон.