Страна Аистов

      Вольтер вился у самых ног заведенной юлой. Разглядывал новые металлические детали и пытался понюхать, едко воняющую, банку краски для танков, от которой его гонял Дитрих, топая ногой по траве, от чего звук выходил не таким грозным, как хотелось бы.       Мама учила прощать, терпеть, любить и уходить, когда считаешь нужным. И Рюноске очень старался этим правилам следовать, но как понять, когда тебе нужно простить, а когда уйти? Ответа на этот вопрос, скорее всего, не существует и, как бы ни кичились всякие философы, даже они не подскажут как поступать с теми или иными людьми.       Простить и понять? — О да, конечно. Взамен на смирение приходит злость. Она смешивается с кровью, рвотой и потом, становится приправой в виде злобных волчьих глаз. Такова жизнь — прощать и понимать тех, кто двигает ими, как дети оловянными солдатиками по зеленому ковру.       Руки в крови — не отмыть, не забыть. Все проступки накрывали с головой, когда он смиренно склонял голову на чужое плечо в землянке, вспоминалось абсолютно все: как сдавал еврея солдатам, как ругался с матерью из-за речей ораторов, как пошел на фронт, как с трупов срезал кожу, как штыком со страху проткнул грудь какому-то русскому. Ну что, еще хочется себя принять?       Оправдываться уже не получается. Он столько противоречий совершил, уж язык не ворочался в сторону собственной защиты. Плакаты, портреты, перечитанная сотню раз «Mein kampf», в жестком картонном переплете, ужас от окопов и снарядов. Каким же он был раньше? — Обычным, просто ребенком, который рос, боялся, терялся, злился, ревновал, огорчался. Скольких людей не мог назвать «друзьями»? — Многих! Очень многих! Даже сейчас, оглядывая товарищей, со скрипом на сердце смакует языком сухое: «сослуживцы». Детвора из его солнечного и медового детства со двора, да Мичизу — вот и все его друзья.       Среди военного болота они всегда забывали о тех вопросах, на которые никак не могли найти ответов пару-тройку лет назад: почему аист «клацает» своим клювом; почему девочки обижались, когда дергали их косы; по какой причине в ракушке слышно море; из-за чего звезды срываются с небосвода и куда-то летят. Детская наивность сошла, прошла мимо, одарив лишь своей теплой улыбкой — ни на что не ответила, оставила послевкусие недосказанности и неприятного холода на сердце.       Акутагава расслабленно наблюдал за собакой с высоты дула танка, он туда залез чтобы проверить металл на ржавчину. Вольтер громко залаял, когда Манштейн опустил на его голову кепку, завилял хвостом радостно, одобрительно чихая. — Ну все, почти танкист — Хайль засмеялся пихая пяткой лежащего рядом Мичизу, тыча пальцем на собаку.       Война войной, а они какими дебилами были, такими и пытались оставаться. Спустя время, те, кто веровал в фюрера — возненавидели всех заядлых нацистов. С отвращением и пренебрежением косились на тех, кто визжал: «Хайль Гитлер» и проклинали доносчика Бортмана. Из-за таких как они, нужно вечно оглядываться, следить за тем, о чем говоришь и лишний раз не высовываться.       Как понижать в званиях, расстреливать своих и отправлять кого непоподя в лагеря — так они первые; а как вовремя поставлять запчасти, бензин и продовольствие, так сразу руки к верху и: «на все воля Господа». Чья воля? — В стране, где в Бога верят только церковники, которые веками истребляли народы своими крестовыми походами и реформами? Смех!       Снег быстро оттаивал, становилось теплее, приятнее. Лед с озера совсем сошел, оголив бликующую белыми зайчиками воду и погода радовала солнцем и безветренностью несколько неделей подряд. Форму им новую привезли, пожрать, бензина, мел и открытки от семей.       За все время зимы, у них даже получилось продвинуться вперед без танков, с потерями, конечно, но главное, что не большими. Ожог на спине окончательно затянулся, синяки медленно блекли и переставали так зудеть.       Землянка вдали от позиций стала для него тихим и маленьким спасением от всяких Бортманов, невысказанного ужаса и кислого запаха тлена. Один раз в две недели у него был шанс выпить водки, подучить русский, потрахаться и вздремнуть без бесконечной тревоги. К приятному человек привыкает быстро, пускай секс приятнее никогда не становился. Всегда сказывались травмы, усталость, голод, холод и неудобная поза, но Акутагава не жаловался, спасибо и на том, что волчий взгляд медленно, но верно, становился терпимее. Над гольфами правда все еще посмеивался, мудак.       Сегодня договорились купаться. Сбросить наконец-то грязь и вошь, хоть как-нибудь расслабиться после замены деталей и покраски танков. После стольких дней бессонных ночей и наступлений. Завтра все решиться окончательно, но это будет завтра, так что сегодня, до прибытия начальства, они имели все права на выдох.       Есть ли взаправду судьба и дарует ли она цветы? — Он больше об этом не думал, уже как пару месяцев попросту не хватало на это времени. Каждый день происходила неразбериха, нужно было бежать что-то делать, кому-то что-то передать, кому что подать. Слезая с танка, он разглядывает товарищей нервным, но веселым взглядом: в окопе, конечно, было хорошо, но в танке будет лучше!       Вольтер задористо залаял, когда к нему из соседнего танка вылез запыхавшийся и уставший Зейдман. Он подошел к собаке ближе, трепя по бокам и утирая пот со лба. Со смертью Гроссмана, этот осунувшийся мужчина стал еще тише и казался совсем крохотным: опущенные плечи, взгляд в землю, походка развалистая и медленная. Вроде, они были хорошими друзьями, но Акутагаве было на это плевать — с Гроссманом и Зейдманом общался только жестами.       Главное было, что они выжили. С Мичизу уже подали заявки на отпуск, уже пытались вспомнить однокашников, которые могли бы подсобить с переводом в горнизон. Да и, с белобрысым виделся не так давно, опять подучивал русский, звук «ж» произносил увереннее. Так что, всякие Гроссманы, шоферы и Зейдманы уже не волновали — главное что они живые.       Ацуши тогда назвал его трусом, который убегает трясясь за свою жизнь. Что тут поделать? Правда на то и правда — обижаться бессмысленно, а домой уж слишком хочется, чтобы как-то оправдываться. Может и трус, может и нет, разбираться в этом не было никакого желания.       Хайль подставлял лицо солнцу, лежа на траве и болтая ногой расслабленно, тихо что-то напевая. Бортман о чем-то заговорил с Зейдманом, Манштейн забрал свою кепку у собаки. — Ну что, пошли? — Мичизу приподнялся, обращаясь к собравшимся и заулыбался — Озеро ждать не станет!       Шуршащая листва над головой, прохладой тянет с озера. Между веток просачивается солнечный теплый свет. Ацуши сидел с товарищем в засаде, они выглядывали машины и немецкие танки. Скучно, муторно. Он даже пару раз уснул, разморенный весной и уставший от бесцельных наблюдений. Понаблюдать удалось только за дятлом, подлетевшим слишком близко, за каким-то жуком, который важно и медленно полз по листве, да, на этом, пожалуй и все. — Немцы       Краткое и понятное, сопровождаемое далекой немецкой громкой речью и всплеском воды. Выхватив биноколь из рук товарища, он наклонился, стараясь выцепить что-нибудь важное: машины, орудия, знаки отличия. Но цепляет только узкая голая спина, исполосанная кривыми шрамами; заживший ожог, стянувшийся огромным белым островом, стекающим от шейных позвонков до самой поясницы; торчащие крылья лопаток и обтянутые кожей ребра. Он эту спину узнает из тысячи. Рюноске.       Парень выглядел расслабленно, но ежился, не решался зайти в воду. Хмуро глядел на берег озера, стягивая попутно брюки и путаясь в штанине. Сердце гулко забилось в грудине от взгляда на эти извечные сероватые гольфы. Немец был к их засаде спиной, но это не мешало наслаждаться видом тощих бедер, на которых множество синяков и гемматом. Что-то он оставил сам, затеряв среди тех, что парень получал во время боев или случайно.       Этот тощий немецкий пес ему уже приелся. Приходил погреться, выпить, потрындеть. Такой простой, как тысяча других мальчишек, ничем от них не отличающийся. Как дома, когда в своем шалаше собирались всем двором. Только мальчишка этот картавый, многих слов не знающий, но это не мешало иногда наслаждаться странной и сквозящей от чужого тела нежностью.       Цветок на запястье обволакивал плечо: яркий, голубой, такой, что чтобы не заметить, нужно быть слепым. Другие немцы сразу в воду, а этот стоит, не решается. Ацуши не улыбается, хотя очень хочется — немец этот, уже как родной. — Они с оружием пришли, лейтенант? — Тихо ты       У него задрожало сердце, когда черноволосый обернулся через худое плечо — резко и целенаправленно. Показалось, что заглянул прямо в глаза, в душу, в самое сердце — улыбнулся непринужденно и легко, приложив палец к губам.       Почувствовал, заметил, понял. Ацуши нервно сжал биноколь сильнее, сцепляя крепче в ладонях. Сучонок. А ведь до встречи больше недели, они не так давно виделись. Хорошая ночь тогда получилась, пес к нему попривык, спокойнее спал у печки, а Рюноске на вкус отдавал вином — знакомым церковным вином.       Он и к немцу самому привык, но напряжение никогда не сходило, даже когда скуластое и острое лицо, забвенно прижатое к лавке, было спокойно и безмятежно от сна — даже так, ненавидя его на затворках сознания, тяжело было отрицать, что не ждал его.       Спина скрылась за пестрящей бликами водой, пропали вскоре и черные волосы с белыми выженными прядями, а потом появились вновь. Он этого засранца из тысячи узнает, выучил пальцами каждый шрам, взглядом запомнил все родинки — на ноге они походили на ковш большой медведицы, на правом боку сплетались в созвездие дракона. Он плохо помнил эти странные уроки астрономии, всегда прогуливал, но созвездия любил. Ночное безоблачное небо могло не понравится только сумасшедшему.       Человек — это неизведанный космос, необузданное дикое животное, просто с годами оно одомашнилось очагом, а небосвод запрятался в родинках и пролег через все кости в венах и сосудах.       Даже в моменты близости, он видел в немце опасность, неприклонную какую-то гордость в серых глазах. Иногда там плескалось смятение, иногда радость или удивление. Бывало, что кипела злость, непонимание, но никогда он не видел в них страха, никогда не мог отыскать ужаса. Навсегда запомнил обиженно надутые губы, на манер дитя малого, со своим этим кортавым: «опять оскорблять?» — это забавляло, смешило и на душе становилось грязно да тоскливо.       Не то время, и они не те люди, у них и страны не те. Все не то и все не так, как должно было бы быть. Вот если бы немец был девушкой, может, углы смягчить можно было бы как-то. Но девушкой он не был, мало того, так он ещё и танкист с крестом и наградами. Узнает кто-то о связи — голову оторвут, без обезбаливающих и эйфоретиков, просто на трезвую, чтобы побольнее получилось.       Взгляд серых глаз с каждым днем становился каким-то другим, не казалось больше, что он потерявшийся средь берез мальчишка. С каждой неделей находилось все больше серебристой, промозглой стали, но ластился так же, как ластяться и просят ласки прикованные к цепи собаки. Удивительный человек. — Купаются — просто как факт полушепотом, сказано ради сказаного. — маловато их, там же больше солдат было — Да, понять не могу почему — Засада может? — Не думаю, больно расслабленные. И винтовок не вижу       Снова тишина, в которой Ацуши наблюдает лишь за ним одним, таким спокойным, дающим рыжему пареньку щелбан. Смеются. Он никогда вот так не наблюдал за ними, всегда цепко следил только во время наступлений. Злые и перекошенные от ужаса лица вдруг разморило солнце и вода, но так ли просто это все? — Вот нет, точно нет.       Нельзя смести веником под ковер все то, что он видел сам, своими глазами: как деревни жгут, народ массово истребляют. Это уже убийством назвать, язык не поворачивался, только истреблением, жестоким и необъяснимым. Видел-видел, никогда не забудет все мерзости этой «великой нации» — от великого у них максимум язык разгореченный, все их прошлое, как настоящее, тоже было втоптано в грязь сапогом. Тогда втоптали и сейчас втоптают, ничего, время только нужно, а они люди терпеливые. — Давай их отстрелим как кроликов, пока они расслабленны       Ацуши задумчиво промычал, да, надо бы, но стали бы немцы по ним стрелять, когда они ходили сюда купаться? — Может, кто-то за ними следил, но не стал палить по безоружним. Отмазку придумать надо, чтобы не стрелять в упор в своего немца. Это, пожалуй, страшнее — убить своими руками. Только вот, если не отстрелить, мало ли чего удумают. Он лейтенант, он обязан защитить своих солдат, он обязан… А еще обязан этому парню, не сдохнуть самому и сделать все, чтобы он тут сам не откинулся. — А патронов хватит? Мы же только на слежку вылезли — У меня магазин и у тебя магазин, на этих фрицов хватит — взгляд у товарища уже какой-то недоверчивый, он щурится, приглядывается, хорошо что биноколь не забрал, так бы сразу заметил голубые цветы на одном из немцев, с дотошной точностью схожие с цветами самого лейтенанта, которые он никогда не прикрывал и не прятал. — Там, вон у того немчуры, голубое что-то на руке, это что? — Откуда мне знать?       Он сглатывает, думает, ломает голову как поступать, что сказать. Может, всех отстрелить, а своего оставить? Да как он тогда объясниться потом? Все размышления в голове и открывшего рот товарища прерывает заливистый и озлобленный лай собаки. Серый пес, ощетинившись, залаивал их куст. Немцы всполошились, сквозь ворох одежды, сброшенной в кучу, кто-то достал автомат. Блять. Проглядел из-за этого Рюноске. — Давай тихо, очень тихо, псина не должна кинуться, только не пали — он шепчет, медленно отступая назад. Пес за ними не увязался, так и стоял нахохлившись и вспушив короткую жесткую шерсть на загривке, все не унимался и рычал. — Может живность какая? — Акутагава вылез из воды, натягивая на себя портки — Может, были бы люди, то уже кому-нибудь что-нибудь откусил. Вольтер же не дурак — Манштейн нахмурился, глядя как пес уже семенит к ним обратно, фырча и дергая хвостом, выворачивая уши в сторону куста. — А мы же его заберем? — Тачихара подпрыгивает немного из воды улыбаясь, игнорируя секундную панику. Они же в лесу, тут должно что-то водится, как ни крути, а у зверья здесь целый пир из трупов, на которых не хватило гробов. — Кого? — Вольтера! — Да как его в танк-то? Еще и с проверкой! — Дитрих нам голову выкрутит — Хайль вмешался в разговор, хмыкая и медленно вылезая из воды — А мы его по-тихой. Он же умный, смекнет, накроем его зимней паркой или тряпками — А у кого в танке? — Ну вот у вас, Манштейн, мы с Августом ведь, с Дитрихом — Почему это я должен в свой танк пускать собаку и нарушать правила? — Потому что ты в коллективе дружном и заботливо-о-ом — Мичизу последнее слово пропел, самодовольно улыбаясь — К черту пошли все, я не стану этим заниматься! Вообще на вас всех доложу! — Бортману? — Вебер засмеялся, поднимая покатые плечи — Вот именно! Гроссмар-то умер, Бортмана к нам в танк подселят, он же мехвод, а у тебя все равно два образования — Рюноске фыркнул наклоняясь — Нет! Вот Дитриху и расскажу что вы все тут удумали, не буду я подводить командира! Еще не хватало в трудовой угреметь из-за вас!       Собака тихо сидела в танке Манштейна, Хайля и Зейдмана, прикрытая ворохом одежды, даже не скулела. Доплер нервно курил, зыркал на них всех и недовольно отворачивался. Они ему заобещали мяса за содействие, так что не подавится.       Рюноске поправил воротник, похлопал себя по грудной клетке, стараясь хоть немного расправить складки на черной куртке. Им нужно «красиво выступить», помочь своим пробиться дальше, а потом ехать уже в сторону Вольфа и остальных — прекрасный план, но приехавшее начальство нервировало.       Стояли и разговаривали с Дитрихом какие-то важные шишки из СС и штабов, Акутагаве было искренне плевать, но все разговоры отряда сошли на «нет», сводились только к тихому перешептыванию. Даже Мичизу молчал, прячась за стенкой танка от цепких глаз офицеров и майоров. Один Бортман выделился, стоял с ними, выделывался, вылизывался, что-то там «важное» обсуждал. Ну и хрен с ним, им вообще на руку, если этого патриотишку заберут — всем дышать станет легче.       Наступление прошло отлично. Пробились, продвинулись и уехали. Пару раз чуть не встряли из-за засад, но каких-то серьезных столкновений не было. На самом деле, никто не верил, что эти «машинки» поедут — слишком долго простояли в снегу. Просто чудо, что начальство не поскупилось им на новенькие гусеницы.       Рюноске, сколько не вглядывался, но белые волосы при наступлении так и не увидел. Интересно, рассержен ли он? Возненавидет ли, за то, что не попрощался? — Но такова судьба и с ней ничего не поделаешь. Чего бы в той землянке не происходило, а оно осталось там, покроется пылью или развалится по кускам. Приказы надо исполнять и выполнять, умирать никому не хочется, но, мысленно, он все же извиняется.       Пожалуй, с Отто и Эрнстом было прощаться труднее и грустнее. Он привык к ним: спал с ними в одних и тех же землянках, блиндажах и окопах, трупы с ними таскал и закапывал. Взял с них обещание не умирать, встретиться как-нибудь еще, в спокойное время и нормальном мире. Вот бы слова имели силу в пределах фронта, но увы, приходилось лишь надеяться на случай.       На одном из привалов, из люка, с остальными солдатами, выскочил и Вольтер. Пес просеменил к Дитриху с важным видом, пооблизывал ему руки, а потом побежал обнюхивать все поле.       Как на них орали! Обещали всех, даже Бортмана, отправить на ковер в штаб, прямо здесь расстрелять и поголовно разжаловать. Капитан не был в ярости, он просто был зол, но вскоре, все это сошло на нет, только махнул на них рукой. «Как дети» — да, такими они и оставались, хотели оставаться не смотря ни на что. Боялись стать взрослее в условиях войны, ничего более не желать, ничего не хотеть. Детсво из глаз убирать было панически страшно, так же страшно, как и грохот чужой артиллерии над головами. — Клаус — Да? — Рюноске, стоящий с Мичизу, оторвался от танка, подходя к командиру, поманившего его пальцем — Давай отойдем, поговорим       Поле зеленое, без нарывов и дыр в земле, красивое. Вдали виднелись разноуровневые полоски леса, одиноко поглядывали еще голые кусты. Ласточки низко летали над колосьями ячменя, вспархивали ввысь и терялись из виду. — Ты отправлял запрос на отпуск, помнишь? — Да, уже ответ прислали что ли? — Нет. Но отпуск тебе в три дня, а потом в школу, на радиста отучишься — Что? — Акутагава неверяще захлопал глазами. Он непонятливо дернулся, как-то неряшливо, выдавая волнение — Не знаю, как ты… Как остальные так долго могли прятать от меня то, что ты не здоров, но я не хочу рисковать экипажем и ведением боя из-за твоих глаз — Чего? — его трясло, сильно трясло. Поддрагивали даже плечи. Накрылся его горнизон медным тазиком, сверху еще гирей придавили, всунули туда Кларентте, твари. — Я давно заметил, что что-то не так, но понять никак не мог что — Дитрих смотрел на него серьезно, почти осуждающе — Но ты прокололся с цветком — В смысле? — В прямом, Клаус, он не черный у меня — Акутагаву бросило в холодный пот.       Обещанные три недели отпуска! За эти три недели он должен был уже заручиться поддержкой однокашников из академии или, на крайний случай, своими друзьями со двора, перейти в горнизон, попросить Дитриха написать характеристику и подсобить! А все это обрубилось на его собственных глазах. Чертовых глазах. Сраном цветовосприятии. Хрен ему, а не характеристика, капитан ему просто не даст перевестись, не сейчас, не в ближайший год. — Я уже обсудил это с начальством, написал и подписал нужные бумаги. Тебе устроют экс-курс, так что вернешься в строй быстро, но больше наводчиком не сядешь, будешь за связь отвечать.       Блядство. Спасибо, что он хотябы не расстрелял его, никуда не отправил за ложь, в звании не понизил. День испорчен, даже сраный отпуск. Чертовы цветы, чертов цвет. Вольтер громко залаял на ромашки, тыкаясь мокрым носом в них и разгоняя собиравших пыльцу шмелей. — Слушайте, я… — он запинается, сглатывает — я вообще в гарнизон хотел. Послушайте, может есть шанс, чтобы меня туда перевели? — Тебя? — Дитрих смеется, огорченно так, хлопая его громко по плечу — Ты как в город вернешься, за тобой сразу же следить будут из гестапо после той выходки во время Польской кампании. Если твоя мать как-то смогла подкупить парочку врачей, чтобы ты попал в танк, то на целый штаб, на горнизон! Клаус, очнись, на горнизон! Ей денег не хватит!       Он зло зыркнул на него, свел брови и нахмурился, всем видом высказывая недовольство этим разговором. — Ты думаешь, что тебе со своим ефрейторством там рады будут? Среди гестапо, фольксштурмов и СС? Удиви же меня, попробуй. Тебе не хватит ни денег ни связей — мужчина перевел дух и махнул на него рукой — не дури, иди, отучись на радиста и возвращайся. Мы двигаем быстро, четко по планам, здесь тебя не достанет судебная процессия — Ага, зато Бортман с доносами и пули, будут явно быстрее, чем суд — Это тебе так кажется       Придется говорить Мичизу, что отпуск заказан, а мечта булькнула и осталась в озере, как остаются оторвавшиеся от удочки крючки. Неприятное, мерзкое чувство, еще и рука чешется, вся — от локтя до самых пальцев.