12/26

12. Джону Марстону было двенадцать, когда он впервые ощутил себя предателем. Неминуемая участь, царапая горло, вошла в его существование, разломав и заставив первый раз за всю его жалкую жизнь ощутить себя растерзанным. Сначала была боль — куда уж без неё? Потом была кровь. Обжигающая, горькая, ржавая — по всему лицу, стекала из носа в рот, наполняла. Джон сжал кулаки — такова была участь, и к ней он приготовился. Артур выглядел взбешенным. Он бил яростно, сильно, без жалости, даже несмотря на то, что Джон всё ещё оставался ребёнком. Ему всего двенадцать, и они ушли слишком далеко от лагеря — на уступе, обросшем мхом и травой, было просто и легко — и боль текла кровью, разливалась по ротовой полости юного и потерянного (уже) Джона Марстона. Навалившись всем телом, — а Артур был чертовски крупным в свои двадцать два, — Морган занёс кулак вновь, вдавливая юнца в траву. Джон выл сквозь зубы, избитый и желающий, чтобы его существование закончилось прямо сейчас. Он уже знал, что попал в ловушку той штуки, что качает его кровь. Ту самую, которую он глотает. А кулак Артура не бьёт. Он всё ещё, угрозой, нависает над головой. Чёрные волосы Джона липнут к его лбу, пропитанные липкой кровью, снова ей же, и Марстон выглядит жалко. — Ещё раз… — цедит Морган с непривычной для Джона ненавистью, — Ты посмеешь тронуть меня без разрешения, и я тебя скину с этого чёртового обрыва. Джон уже понял. Всё понял, он же не настолько туп! Он — лишь ребёнок под чужой огромной ладонью, огромной ладонью Артура Моргана — рослого, с выгоревшей шевелюрой и свисающим чёрным платком, намотанным на горло. Джон осознаёт, он понимает. Да, он давно всё понял. Но снова прокололся. На сущей мелочи. Он просто посмел его поцеловать. Пришёл ночью в палатку, пока Морган натачивал нож, навалился на него и тронул губы — по-детски, наивно, почти слащаво. Он не успел даже вкусить это первое чувство, ведь страх был первее. Страх перенял его тело, забрал, украл. Он не дал Джону ощутить то, чего он так желал — уже в свои двенадцать. Артур не понял его — а кто бы понял? Поцелуй оказался идиотским, но он того стоил. Джон ни о чём не жалел. Он выл под ладонью Артура — она всё ещё прижимала его к мокрой траве, а утро неминуемо наступало за его широкой спиной. Белая рубашка, ставшая от пота и пыли серой, обтягивала стройную фигуру молодого бандита. Джон смотрел на него, полный гордости. Он действительно гордился собой за смелость, за бесстрашие, пусть и дрожал, дрожал от волнения и боли. — Ты слышишь меня, Джон Марстон? — теперь Артур шептал, и его голос, густой и глухой от эмоций, дрогнул. Ребёнок кивнул. Он выглядел жалко. Жалко, жалко, жалко! Но не ревел, как девчонка. Пока. Ему было больно, и всё-таки он не жалел ни секунды. Губы Артура того стоили, всей этой боли и избиений, что он пережил. Но слёзы потекли из глаз, то ли от страданий, то ли от перенапряжения. Трава щекотала голые ступни, а тяжёлая рука Моргана скользнула вверх, сжимая горло. Джон подался ему, «вкладываясь» в хватку, и поджал губы. Тогда Артур закрыл глаза, громко и сбито дыша. Он подавил в себе что-то, что боялся показывать Марстон, что-то совершенно неправильное. — Я не должен был тебя бить. — признался старший, — Но и ты не должен был делать «это». За всё это время Марстон не сказал и слова. Он кивал, мычал и стонал от ударов, пусть и понимал, что Морган бьёт в полсилы. Он учит его, пусть и болью, но это всё ещё того стоило. Артур убрал руку с его горла и, всё ещё сидя, расставив ноги по обе стороны от Джона, выглядел просто превосходно. Джон восторгался им, нельзя было отрицать. — Я больше не сделаю этого. — пообещал Марстон скорее себе. Только в эти секунды он осознавал, насколько сильно пропал. Насколько больно ему, насколько глубоко впилось в него это низменное и высокое одновременно чувство. Ветер хлестал их тела, замеревшие на этой мокрой траве, рядом с обрывом, полных ярости и непонимания друг к другу. Морган с отвращением сплюнул в сторону. От него всё ещё пахло виски, а ночное небо, меняющее оттенки с невиданной скоростью, за его спиной блестело звёздами. Джон подумал, что умирает. Во всех возможных смыслах, и заплакал с такой опустошающей силой, что Артур перепуганно подскочил, оглядываясь по сторонам. Но даже если бы Джон заорал, то его не услышали бы члены банды. Марстон позволил себе сломаться окончательно. Он знал, что выглядит отвратительно. Знал, что похож на самого жалкого придурка, которых видел свет. Но ему было больно. Ему было так больно, что душа выходила из его тела вместе с рычанием, со слезами и кровью, которая вытекала из носа, оставаясь на рубашке разводами. Джону Марстону было двенадцать, когда он влюбился в мужчину. И, к сожалению, на этом его жизнь не закончилась.