12/26

Джону Марстону было двадцать шесть, когда он снова позволил себе сломаться. Прижимая к груди сына, он вжимался губами в его макушку, пахнущую травой, и держался, чтобы не зарыдать. Он — взрослый. Детство ушло, а было ли оно вообще? Двадцать шесть — лишь немногим больше, чем те двадцать два Артура Моргана, когда он избил его, лишив возможности даже извиниться. Он так и не сделал этого. Всё произошедшее осталось тенью прошлого — они словно растворили это событие, старательно скрыв его от глаз посторонних. От самих себя. Джек заснул в грубых, дрожащих руках отца. Марстон понимал, что ему снова двенадцать. Морально он навсегда оставил свою любовь там. Там, где утро наступало за спиной его первой и единственной окончательной любви. Он ненавидел это слово — искренне. Не произносил его вслух, оставлял другим. Эбигейл говорила Джеку, что любит его. Он говорил то же самое в ответ, а Джон молчал. Он закопал его в мокрой траве склона, зарыл в самую душу. Избил и оставил. Если бы Джек проснулся и увидел отца, заливающегося молчаливыми слезами, что бы он спросил? «Почему ты плачешь?» И что бы Джон ответил? «Это не слёзы» Джон уходил. Далеко, чтобы никто не видел. Он оставил сына в палатке рядом со спящей матерью, а сам ушёл к склону. Это произошло спонтанно — он даже не понял, что именно привело к срыву. Заживающие после волков раны нарывали, болели даже сильнее, чем в день нападения, и Марстон трогал их, сомневаясь в реальности происходящего. Он боялся, что болят не они. Он снова боялся, и это было слишком явно. Это случилось снова не из-за него. Теперь виновник не он, а Артур, пьяный и развязный, завалившийся к костру в белой рубашке и с чёрным платком, повязанным на горло. В Джоне что-то надломилось, когда Артур посмотрел на него. Проницательно, долго и осмысленно, слишком осмысленно для пьяного человека. Для того, кто так же, как и Марстон, когда-то ошибся. Они остались наедине у огня, молча и глядя в пляшущее пламя. Джон пытался понять, что именно в нём откликнулся — двенадцатилетний он или же сегодняшний. Он чувствовал себя беззащитным, и всё это несмотря на обилие дней, прошедших с тех пор. Пусть теперь у него был пистолет, он мог повалить кого угодно и перебить артерии, мог ответить, но всё ещё не получалось изгнать из себя то самое чувство, родившееся много лет назад. Он посмотрел на Артура в ответ, но так ничего и не сказал. Слов не находилось, да и кому они нужны… А сидя на мокрой траве, оставив лагерь за спиной, Марстон утирал слёзы, слушая собственное грохочущее в груди сердце. Он побрился, собрал волосы в хвост, чтобы не лезли в лицо. Переоделся. Ему больше не хотелось умереть, нет. Он хотел прощения. Хотя бы от самого себя. Старая рана так сильно болела, так мучила, что сил просто не оставалось. От жалости к собственной шкуре порой сводило скулы. — Джон? — голос Артура полоснул лезвием по горлу. Марстон кивнул, но так ничего и не сказал. Он повернулся к Моргану полубоком, осматривая. Не получив ответа, Артур сел рядом, закуривая. Молчаливая ночь давила светом звёзд, целых скоплений на небосводе. Марстон утёрся рукавом, громко выдохнув. Боль растворилась. Теперь ему было безразлично — ведь Артур так близко. Что-то заставило снова поднять эту тему. То ли чёрный платок на шее Моргана, то ли нерешенная дилемма — Джон не понял однозначно. Но ему хотелось ясности. Это было почти единственным, чего он действительно желал. — Похоже на то место, где ты меня отметелил. — произнёс Джон бесцветным тоном. Шум лагеря угасал на фоне нарастающего ветра. Большинство членов банды уже спали, и лишь Артур с Джоном сидели на склоне. — Хватит об этом думать. — сказал Морган. — Не так просто. — Мы друг друга неправильно поняли. Зато ты усвоил урок. — Урок? — хмыкнул Марстон, щурясь, — Мне было двенадцать лет, и я был простым сопляком, Артур. — Я помню всё до секунды, Джон. — Я тоже. Взгляд у Моргана стал задумчивым, глаза в лунном свете казались прозрачными. Марстон смотрел в них, не страшась больше совершенно ничего. Словно все тревоги смыло лишь этим простым разговором. Он горделиво задрал подбородок, когда Артур посмотрел в ответ, зажав сигарету в губах. — И теперь я могу дать тебе отпор. — продолжил Марстон. — Если тебе полегчает, то можешь мне врезать. — Ты думаешь, что всё так просто? — не унимался Джон, вдруг развернувшись к Моргану всем телом, — Правда? Артур сильно изменился за эти годы. Стал ещё красивее, построил себя заново — выглядел крупнее и сильнее, чем привлекал вновь и вновь. Джон заставил себя, пусть и вздрогнул всем телом, убрать из взгляда одержимость. Он хотел, чтобы Морган сам всё понял. Но не хотел говорить вслух. — Да. — ответил Артур, — Просто ты был глупым ребёнком, который не ведал, что творит. И никак иначе. — Я хочу повторить. — Марстон почти прорычал это, сжав кулаки и ощущая, как наполняется волнением, — Ты сказал, не трогать тебя без разрешения, да? Так разреши мне. Артур на долю секунды замер. Он выкинул сигарету, затушив в мокрую землю, и протёр руки о джинсы. Джон с упоением наблюдал за тем, как Морган теряется в смятении. Он сомневается. — Хорошо. Разрешаю. Но такого не ждал. И не знал, на что именно ему дано разрешение — на удар, проехавшийся по лицу Артура ожесточенно и болезненно, или на продолжение нерешенного вопроса ещё чёрт знает сколько лет назад. Джон свалил Моргана на траву, вминая обеими руками, до хруста в пальцах. Под его ладонями горячее тело бандита напряглось, почти вызывающе и опьяняя. Марстон вспомнил всё — снова. Прикосновение собственных губ к губам Артура, тепло его рта, удивительно мягкие волосы в пальцах. Вспомнил удар за ударом, кровь во рту и грязную от травы рубашку. Вспомнил, как Артур сидел на нём, вдавливая весом, угрожая. Вспомнил, как звучал его хриплый голос. И ударил. Один раз. Кровь хлынула из носа Артура Моргана, расплёскиваясь и пачкая. Он молчал, пока Джон, стиснув зубы, занёс кулак повторно. Он повторял ту же сцену, но не мог ударить ещё раз, потому что любил. Любил Артура Моргана всю свою жизнь, жалкую и короткую. Любил так, что от вида крови его не мутило и не тошнило. Так, что глядя на Артура, в груди всё горело и тлело. Всё, начиная от рассудка и заканчивая сердцем, просило его. Просило его так, что хотелось вернуться в то время. И Артур позволил этому случиться. Его ладонь легла на лицо Джона, закрывая шрамы и трогая так, как никто ещё не трогал. Даже пальцы, грубые и шершавые, оказались спасительными. Марстон не верил тому, что испытывает. Он не верил ни единой секунде. Губы накрыли медленно, мучительно. С привкусом крови Джон ощутил, как тело начало трясти от шока, но собрал волю — и ответил. Больше не было детской неуверенности. Не было слащавого страха, теперь он вёл эту войну сам — сам, и никто не стоял на его пути. Артур поднялся, и его ладони обняли тело Марстона, прижимая к себе. Это больше не был поцелуй — это стало местью. Местью, которую Джон заслужил. Он раскрыл губы, размазывая кровь со слюной, и застонал от жажды продолжения. Звук остался единственным напоминанием о том, что когда-то за подобное Джон оказался наказанным. Артур продолжил сам. Превратил попытку в реальность, вжался крепче и перевалил Марстона на спину, нависая сверху и вдавливаясь ртом в рот, грубо и бессовестно. Так не целуют тех, кого любят. Так целуют, когда долго держались. Когда запрет стал пыткой. Джон дрожал, руками цепляясь за волосы Моргана, пускал в них пальцы, путался. Он зажмурился так сильно, что перед глазами поплыло, а спустя мгновение ощутил язык, проникающий меж зубов, раскрывающий рот шире. Спину леденила земля, но затылок горел от сжимающей его со всей силы ладони Артура. Тело ныло, а Джон вбирал поцелуй, чувствуя, что теперь он не один. Что Морган хочет того же, что он наконец извиняется. В двадцать шесть лет, минуя множество отрицаний, он наконец-то в той точке, к которой так долго стремился. И опустошение накрывает безумной волной, тянет за собой всё его существо — от затылка до пят. Марстон на самом краю, готовый упасть, вдруг прерывает поцелуй. Артур вжимается губами к его горлу, жадно хватает, трезвый и честный. Джон хватает рукой траву, почти вырывает, но не хочет ничего прекращать. В чужих руках он снова глупый ребёнок, совершивший ошибку. Но в эти секунды, когда Артур молча целует его шею и крепко жмёт второй рукой в землю, не давая и шанса на побег, ничто не имеет значения. Джону Марстону было двадцать шесть лет, когда он признался. Когда всё встало на свои места. Когда ночь ушла, унося с собой всё несказанное. Когда мокрая трава и привкус крови больше не пугали его. И никогда не напугают вновь.